Мы с тобой как будто

      Это было смешно. Сонхва отчасти было совсем не до веселья, но это правда было забавно.       — Посмотри на нас, — говорит он, тихо посмеиваясь и подгребая подушку между бедер, — это вообще нормально?       — Вряд ли, — с усталой улыбкой отвечает Хонджун, рассматривая своего омегу, лежащего напротив. Сонхва, в одной майке и белье, смотрел на него усталыми глазами, но совершенно не мог спать. Близость альфы делала его беспокойным и томным, но дальше держаний за руки они не смогли зайти. У Хонджуна поднялся жар, его шея болела и горела даже после двух таблеток обезболивающего, и он едва ли нашел силы удержать стакан воды. Он себе-то не мог помочь, не то, что Сонхва.       И вот они сидели в этой комнатке и не могли придумать, что с этим теперь делать, кроме как просто пережить.       — Как они вообще это делают, — вопрос был риторическим, но Хонджуну правда интересно на какой стадии кайфа находились все те, кто писал, что после метки отлично покувыркались. Он может и был бы не против, но пока было достаточно и того, что Сонхва вроде бы смирился с укусом, и выглядел вполне мирно. И Хонджун мог его видеть.       — Ох, — вздыхает Сонхва, прикрыв глаза, и ёрзает.       Не так уж и мирно. С всё очевиднее накатывающей виной, Хонджун аккуратно протягивает руку и нежно гладит его покрасневшую от жара скулу. Сонхва придвигается ближе, прикрывая веки на такую незамысловатую ласку.       — Как ты?       — Прекрасно, — Сонхва улыбается, но, очевидно, вынужденно, — правда. Я всё понимаю, всё вижу и осознаю, — он смотрит на Хонджуна словно подтверждая свои слова, — я всё ещё мог бы выбросить тебя за двери.       Пытается пошутить, но лицо его только мрачнеет, когда он продолжает тихим голосом:       — Если бы тогда, все было бы хоть немного похоже на сегодня…       — Мне жаль, — глухо говорит Хонджун, когда Сонхва смотрит на него с застаревшей тоской, — жаль, что рядом не было никого, кто мог бы тебя защитить.       Бесконечно жаль, что прошлое нельзя изменить. Хонджун не уверен, что, будь они тогда знакомы, смог бы чем-то помочь. Всё могло бы быть по-другому, а могло и нет. Хонджун не видел смысла в том, чтобы сейчас искать варианты, когда все уже произошло, но от сожалений было не так уж и легко избавиться. Особенно теперь, когда Сонхва был здесь. Когда Хонджун знал его, любил его. И чувство благодарности только ширится в груди, когда он понимает, что не смотря на всё, Сонхва настолько сильно ему верил, что мог поднять эту тему сейчас.       — Мне тоже, — выдыхает Сонхва. Он ворочается, тяжело поднимаясь с постели с очевидным намерением уйти, и Хонджун, быстрее, чем осознает, хватает его за запястье.       — Мне нужно в ванну, — поясняет Сонхва, кажется, не придавая этому движению особого значения, — тебе что-то нужно? Воды? — он немного хмурится, когда пальцы альфы сжимаются сильнее.       — Сонхва, — Хонджун с нарастающим в груди напряжением понимает, что физически не может отпустить его руки. Словно пропади Сонхва из поля его зрения и мир рухнет. Уже рушился, пока Хонджун пытался дышать с этой тяжестью в груди.       — Не ухожу, — Сонхва смотрит так понимающе, когда укладывается обратно, намного ближе, чем раньше.       — Тебе было так же? — Хонджун надеется, что нет, иначе ему стоит прямо сейчас падать на колени перед Сонхва.       — Ммм, — он неловко ведет плечом, отводя глаза, — мне было больно не касаться тебя. Но у тебя была причина.       — Причина остаться, а не уходить, — Хонджун прижимается к его ладоням долгими поцелуями, — я ужасный муж. Но обещаю, что впредь буду ценить тебя больше.       Сонхва переживал это в одиночестве, эту тоску и душу выворачивающую потребность, когда Хонджун чувствовал, что ему мало даже сейчас, когда они буквально лежат на одной постели. И он просто продолжал жить свою жизнь дальше, пока Сонхва обнимал его одеяло и подушки — тогда Хонджун счёл это милым, сейчас он понимал всю глубину тоски, что съедала омегу в то время. Сонхва так робко брал его за руку, смотрел осторожно, а когда сорвался в так и не случившийся поцелуй, Хонджун просто его оттолкнул. Что было у Сонхва? Жалкие крохи его внимания. Это было даже преуменьшением, когда он сказал, что Хонджун лишь бросал ему подачки. Потому что сейчас Хонджун получал действительно всё.       — Когда я встретил тебя там, на регистрации брака, то подумал, что моя никчемная жизнь кончена. Но сейчас я не знаю, кому вознести всю эту благодарность за то, что это ты, — утешает Сонхва, так непривычно покровительственно касаясь губами макушки Хонджуна, пока тот продолжал покрывать поцелуями его руки.       — Могу дать номер отца, позвони и скажи, что он был прав, его сын действительно идиот, — шепчет Хонджун сокрушенно. У него была любовь, а не неизвестность, был Сонхва, весь и целиком, а не одна жалкая футболка, которой только слезы бессилия вытирать.       — Он уже сам позвонил, — подумав, Сонхва всё же решается признаться, хотя ему и немного стыдно, что они говорили за спиной Хонджуна.       — Он не обидел тебя?       — Удивительно, но он спросил тоже самое, — Сонхва посмеивается, находя взволнованное лицо Хонджуна очаровательным, — вы и правда похожи. И почему-то оба думаете, что меня так легко обидеть.       — Мы просто знаем друг друга, — Хонджун раздосадовано приподнимает брови, — что ещё он говорил?       Сонхва поджимает губы, думая, что было бы уместно рассказать. Про то, что первый вопрос мужчины был о том, не залетел ли Сонхва, он решает умолчать.       — Спрашивал, гробишь ли ты своё здоровье на том заводе. Я даже не знал, что это завод, — вот уж что удивило Сонхва больше всего. Он знал про склад, на котором Хонджун работал в ночные — пыль отстирывалась с большим трудом. Теперь ясно, что она была не складской, вернее не только. А тот альфа Ли Джехён и правда был похож на какого-нибудь владельца предприятия.       Хонджун вздыхает так разочарованно, что сразу ясно — он совершенно не хотел, чтобы это дошло до ушей Сонхва.       — Всё ещё, но я не работаю руками, как он думает, — Хонджун переворачивается на спину, и Сонхва приподнимается на локте, чтобы всё равно видеть его недовольное лицо.       — Мы немного поговорили. Он спрашивал о моих родителях, как они отреагировали на наш брак. Что мы так долго скрывались ото всех, — рука омеги ложится на грудь альфы, и Хонджун прикрывает глаза на секунду. Если отец не позвонил ему в тот же день и не устроил скандал, значит Сонхва не раскрыл их небольшую тайну.       — Он не знал, что это не была любовь, да? Сказал, что, если бы у тебя ещё и в этом не было выбора, он бы…себя не простил.       Сонхва ласково гладит щеку альфы, когда замечает, как тяжело было Хонджуну услышать эти слова.       — Он любит тебя, Хонджун. Выражает странно, но я, честно говоря, понятия не имею, как было бы правильно. Мой отец любовь выражал тем, что бил не до смерти, — он смеется неловко, пытаясь развеселить мужа хоть немного, — хорошо шрамов на лице не осталось, а то знаешь, он думал альфам внешность беречь не особо надо.       Хонджун так резко вздыхает, что Сонхва прикусывает язык. Это не было смешно, теперь, когда он это озвучил, и вовсе неправильно.       — Я сказал, что мои умерли раньше, не успели ничего узнать, — он снова замолкает и садится, неловко обнимая колени руками, — если тогда это звучало так же ужасно, как сейчас, тогда понятно, почему он так долго молчал.       Хонджун поднимается следом, слегка хмурясь от боли в шее.       — В общем, всё прошло неплохо, — заканчивает Сонхва, и Хонджун тихо, невесело посмеивается, прекрасно догадываясь, почему на самом деле он мог позвонить Сонхва.       — И что, ни слова о том не заделали ли мы ему внука?       Щеки Сонхва неотвратимо краснеют, когда он слегка кивает.       — Думаю, орал бы он знатно, будь это так.       — Он не орал, — Сонхва отводит глаза, умалчивая о том, что отец открыл счёт для их будущего ребенка и отложил туда некую сумму, которую копил все эти годы со всех тех денег, что Хонджун ему посылал. Сонхва немного подташнивало, когда он думал о том, что будет узнай об этом Хонджун. Почему он вообще рассказал об этом Сонхва, неужели проверял насколько его зять умеет держать язык за зубами?       — Он знает про Уёна, думаю самый первый узнал, — Хонджун устало трёт лицо, — поэтому и заволновался. Ребенок — это расходы и немалые.       Сонхва краснеет, как в первый раз, когда до него дошло почему сок, и почему Уён совсем перестал приезжать в кафе, натурально скинув на Юнхо и Сонхва все внутренние дела, и консультируя только по телефону. Хорошо хоть бухгалтерией занимался нанятый работник, иначе Сонхва умер бы прямо в его кабинете. Мингю вот его повышение не оценил совершенно, говоря что-то о блате, а уж когда Сонхва спустя два месяца сообщил, что его не будет около пяти дней состроил такое лицо, что было сразу ясно, о чём он подумал.       — Мне нужно в душ, — тихо говорит Сонхва, и Хонджун тут же впивается в него взглядом. Но к чему бы он ни призывал, на Сонхва он действовал скорее всего не так, как рассчитывал Хонджун. Сонхва неловко сводит ноги, облизывая горячие губы — ему нужна холодная вода, и много.       Вчера они пытались переспать. Сонхва, к счастью, был под действием гормонов, и как-то утратил способность смущаться или переживать из-за того, как именно всё это выглядело в глазах Хонджуна. Но сегодня он чувствовал себя более собранным, хотя всё ещё зависимым от рук и тусклого запаха альфы. Что-то подсказывало ему, что, когда он окончательно придёт в себя, уже не будет так безоблачно рад столь сильным подвижкам в их телесных отношениях. Удивительно, как много он мог позволить Хонджуну. Он уже позволил, и одна мысль об этом стягивала живот Сонхва в горячие тиски.       Рука Хонджуна мягко ведёт от лодыжки выше к колену, с легким нажимом оглаживает кожу и выступающие косточки.       — С-стой, — Сонхва закусывает губы, неотрывно смотря на сильные пальцы, что замирают на его колене, слегка сжав, — тебе не нужно этого делать.       — Ты не хочешь? — Хонджун зеркалит вопрос и осторожно убирает ладонь на постель, но она все ещё немного касается ступни Сонхва.       О. Сонхва хотел всего, что Хонджун мог бы ему дать, но легкая, странная неуверенность растёт в его груди. Он не знает, почему сейчас, ведь последние месяцы всё было чудесно — касаний Хонджуна было так много, он привык к его объятиям, его легким поцелуям или глубоким и жаркими, когда разделяющее их время было слишком большим из-за работы. Он любил Хонджуна. Он хотел его. Но будто сейчас, когда марево течки постепенно рассеивалось, его смущение возвращалось с новой силой. Это было странно, потому что в нём всё ещё не было стыда. Он не мог стыдиться себя, когда Хонджун смотрел на него с таким обожанием.       — Тебе это нужно? — Сонхва искоса смотрит на Хонджуна с румянцем жара на щеках.       — Нужно, — кивает альфа, смотря прям в глаза, и в них нет ничего, кроме честного искреннего желания и будто бы восхищения, — я хочу этого. Касаться тебя. Помочь тебе.       — У тебя жар, — припоминает Сонхва и легко вздрагивает, когда большой палец мягко поглаживает косточку на лодыжке.       — Таблетки начинают действовать, — Хонджун ведёт плечом, коротко бросая взгляд на свою руку, поглаживающую ноги Сонхва, а после снова в его глаза, — ты можешь уйти, я не буду настаивать.       Выбирая между ледяными струями воды на своём чувствительном до боли теле или руками Хонджуна, он всегда выберет последнее. Так что он легко возвращается на подушку, борясь с желанием развести ноги, как приглашение — но Хонджун действует первым. Легко его рука отводит ногу Сонхва в бок, ближе к груди альфы, а губы прижимаются к колену в коротком, влажном поцелуе.       — Что мне сделать? — спрашивает в самую кожу, будто слова — это тоже один из инструментов ласки. Сонхва может поверить, что это так, потому что все слова Хонджуна всегда причиняют ему только нежность, вселяют уверенность, стирают весь мир с его жестокостью в порошок, придают самому Сонхва так много значения.       — Что… — Сонхва замолкает, пораженный тем, что собирается сказать. Он действительно позволит Хонджуну сделать, что угодно — всё. И это должно пугать его до крика, вот только в этом всё никогда не будет боли. Как может быть так слепо доверие? Как может быть так всепоглощающа любовь к нему? Сонхва мог бы испугаться, той власти, что Хонджун имел над ним, но ведь это — Хонджун смотрит на него в ожидании, готовый каждое пожелание Сонхва исполнить без сомнений — работало в обе стороны.       — Что хочешь, — слова слетают с его губ нежным шепотом, — что захочешь.       Хонджун замирает, его губы прижаты к колену Сонхва, приоткрытые на выдохе, а затем он распахивает рот шире и легко прикусывает. Сонхва сдавленно выдыхает, сжимая горячими ладонями простыни под собой, не в силах отвести взгляда от глаз альфы. А затем Хонджун прикрывает веки, оставляя очередной поцелуй на нежной коже.       — Сонхва…ты, — тихо шепчет он, немного морщась от боли, когда сдвигается выше, чтобы оказаться лицом к лицу с ошеломлённым своей же искренностью Сонхва.       Он легко гладит шею Сонхва, очерчивая бледный край метки кончиками пальцев, а после легко и нежно целует в мягкие губы. И в его глазах так много всего, невысказанного, важного. Сонхва понимает его без слов и доверчиво льнёт ближе.       — Что захочешь, — говорит ещё раз Сонхва в его губы, немного удивленный тому глухому, поверженному стону, вырвавшемуся из горла альфы, — что?       — Я люблю тебя, — сокрушенно сообщает Хонджун, легко целуя омегу в висок, — и буду всегда. Беречь тебя, ценить.       Сонхва кажется, что поцелуи с Хонджуном вызывают в нём зависимость, граничащую с безумием. Каждого касания — мало, нежных слов и признаний недостаточно. Но альфа и не собирается останавливаться. Он целует глубже, ласкает горячими руками всё тело Сонхва, мелко дрожащее в ответ на каждое прикосновение. Бесстыдно тянет ближе к себе, прижимает плотнее, запуская руки под майку, сминая горячую кожу на спине.       — Хочу тебя, — позже омеге будет стыдно за своё ничем не прикрытое желание, но сейчас он мог только развязно подаваться навстречу, бесстыдно двигая бедрами. Он нетерпеливо ёрзает, сходя с ума от предвкушения, пока Хонджун стягивает с него бельё и отбрасывает куда-то в ноги. А после горячая ладонь альфы жадно оглаживает ягодицы, сминает и тянет бесстыдно. Сонхва чувствует себя таким открытым и нуждающимся, что это почти обжигает изнутри. И при этом Хонджун всё ещё медлит, оставляя его пустым.       — Хонджун, — голос садится, он едва ли слышит сам себя. Сонхва бессильно мычит в мокрый поцелуй, сжимая бедра альфы, притираясь к его паху, чтобы получить хоть немного облегчения.       — Вот так, — Хонджун укладывает его обнаженное бедро на свой бок, и быстро целует в скулу открытым ртом, — как вчера или остановимся на моих руках?       — Ка-ак хочешь, — Сонхва почти не осознаёт, о чём именно спрашивает альфа, его разум тонет в желании настолько сильном, что он забывает о недавнем смущении. Ладонь Хонджуна легко оглаживает его мокрый член, поверхностно и слишком быстро.       — Скажи, если нужно будет остановиться, — шепчет Хонджун с придыханием и скользит пальцами между его ног, пока не касается мокрого от смазки отверстия. Сонхва зажмуривается, не в силах смотреть в глаза мужа, когда он так медленно, но настойчиво проникает в него двумя пальцами.       — Ты такой горячий, — шепчет восхищенно Хонджун, тронутый видом на трепещущие ресницы омеги влажные от выступивших слёз. Запах Сонхва становится таким насыщенным, тяжелым, почти как вчера, дурманящим не хуже сигарет или алкоголя, даже боль в шее и плече притупляется. И Хонджун с радостью задыхается его сладостью, прикусывает метку, впитывая всей кожей мелкую дрожь любимого тела. Футболка мокро липнет к его напряженной спине, мешая, и Сонхва, словно прочитав его мысли, тут же тянет её наверх. Снять так сразу не получается, они оба слишком поглощены происходящим. Сонхва даже глаз не открывает, тяжело, загнанно дыша и безуспешно пытаясь сдержать стоны долгожданного облегчения. Его бедра словно сами по себе подаются вниз на твердые пальцы, скользящие внутри слишком медленно. Он не уверен, что хочет быстрее, но…       Хонджун целует в губы с ощутимой жаждой, и его пальцы входят максимально глубоко, но контрастно нежно и легко поглаживают изнутри.       — Ах! — Сонхва выгибается, сталкиваясь с альфой грудью. Хонджун всё ещё горячий из-за температуры, и Сонхва немного жаль, что тому приходится пересиливать себя, но он не может и не хочет отказаться от этого потрясающего чувства внутри. Завтра он, возможно, не сможет смотреть Хонджуну в глаза, а пока он только жадно дышит запахом его тела, принимает его в себя с откровенным желанием.       — Ты… — Хонджун звучит так словно не может дышать, что на самом деле не далеко от истины, всё в Сонхва кажется ему невыносимо прекрасным, потрясающим, ценным и желанным. Каждый его горячий выдох Хонджун хочет забрать себе, каждый стон собрать своими губами, — ох, Сонхва, ты мой…не знаю, за что мне так…повезло, но я обещаю…       Сонхва распахивает слезящиеся глаза и едва действительно не всхлипывает растроганно от всей той любви, что обрушивается на него от альфы — он чувствует это в его взгляде, в трепетных поцелуях, в том как чутко, но собственнически, он касается его всего.       — Можно мне, — как бы ни было сложно, Сонхва очень старается сосредоточиться на чём-то кроме собственного удовольствия. Пальцы немного подрагивают, когда он с трудом просовывает руку между их телами, чтобы коснуться тела альфы через ткань одежды.       — Нет смысла, — хочет сказать Хонджун, но Сонхва смотрит так просяще, что он только кивает, — если хочешь.       О, Сонхва хотел. Но его рука так и замирает на животе альфы, сминая футболку от избытка эмоций. Хонджун улыбается почти самодовольно, когда Сонхва просто бессильно, плаксиво стонет, не в силах сделать ничего, когда Хонджун, определенно намеренно, ускоряет движения, касаясь той точки внутри него, от который всё внутри сжимается от слишком интенсивного удовольствия. Сонхва мечется в чужих руках, приглушенно, сладко вскрикивая от очередного настойчивого движения внутри себя, в этот раз сразу трёх пальцев. Сонхва не хочет, чтобы это прекращалось, но распирающее чувство блаженного удовольствия внизу его живота нарастает неотвратимо быстро.       — Х-хонджун, — он едва приоткрывает веки, чтобы поймать взгляд мужа, — я…подожди…       Он не может закончить и пары слов, не слышит, что именно так нежно шепчет ему Хонджун в ответ, когда на очередном толчке, его накрывает оргазм такой силы, что на секунду кажется будто он сейчас просто потеряет сознание. Губы хватают ускользающий воздух, перед глазами только мерцающая темнота, и его звенящее, будто рассыпающееся на части тело изгибается и дрожит в руках Хонджуна с громким, оглушающе откровенным стоном. Хонджун запоздало накрывает его губы своими, слишком сильно очарованный видом своего омеги на пике удовольствия. Сонхва мучительно стонет в его губы и тут же слабо мотает головой, уходя от слишком сильных ощущений, будто поджигающих его нервы.       — Сонхва, — низкий голос и пристальный взгляд Хонджуна полоны нежности, когда он зовёт Сонхва, что лишь слепо смотрит в ответ, кажется не способный совладать с сорванным дыханием. Медленно он моргает мокрыми ресницами, пытаясь прийти в себя. Его тело мягкое и обессиленное снаружи, но крепко сжимающее внутри. Хонджун с трудом удерживает нервную улыбку, чувствуя как начинают неметь его пальцы — если бы Хонджун смог его повязать, пожалуй прямо сейчас они бы…       — Что смешного? — если Сонхва и пытался звучать обиженно, то у него совершенно не получилось. Слишком слабым и томным был его тон.       — Ммм, я подумал, — Хонджун легко целует мокрый от пота лоб омеги, прежде чем признаться, — что хочу тебя повязать.       Сонхва вздрагивает всем телом, смотря на Хонджуна огромными глазами, почти черными от затопившего радужку зрачка.       — Было бы хорошо, — продолжает Хонджун, на пробу двинув рукой, и Сонхва прикусывает губы — это было слишком чувствительно, на грани боли, — но опасно.       — Точно, — он прикрывает глаза, расслабляясь, и Хонджун аккуратно вытаскивает пальцы, покрытые смазкой до самого запястья. Смущение так явно проступает на лице Сонхва, когда он неловко пытается убрать тяжелую ногу с бока Хонджуна, но тот тут же удерживает его за бедро, пачкая смазкой.       — Ты сейчас такой красивый, — воркует Хонджун, не готовый покидать эту постель даже ради душа, хотя бы ещё немного, — такой сексуальный. Мой муж…       Сонхва смущенно прикрывает руками лицо, и альфа, как большой кот, трется кончиком носа о его сомкнутые ладони.       — Хочешь написать министерству браков благодарственное письмо? — он пытается шутить, чтобы не думать о том, что пальцы Хонджуна только что довели его до столь оглушительного оргазма, в который уже раз.       — Ни за что, — смеется Хонджун в его щеку, а после быстро целует, вдыхая как можно больше сладкого запаха, — теперь в душ?       Сонхва очень сомневается в своих ногах прямо сейчас.       

*

      Сонхва нужны ещё три дня, чтобы окончательно прийти в себя, и кровь начала приливать к голове, а не ниже. Во-первых, он ужаснулся тому хаосу, что наступил в квартире за это время — разбросанные вещи, гора стирки и пыль на кухонном окне. Хотя они оба и старались делать элементарные вещи по мере сил, такие как помыть посуду или вынести мусор (и того и другого было мало, поскольку Сонхва не ел, оставив в рационе первых трёх дней только воду), но Сонхва казалось, что они откровенно засрались за это время. Хонджун так не думал, говоря, что рассчитывал на куда более худшее положение вещей, и ему уж точно было не до мытья пола, когда Сонхва пах так заманчиво и не менее заманчиво утаскивал Хонджуна в комнату по несколько раз за день. Во-вторых, Сонхва находил своё бельё в самых неожиданных местах ещё сутки, очень смутно припоминая, когда и как именно оно туда попало и почему. Его напрягало, что первые два дня течки он благополучно забыл, хотя Гугл и заверил, что провалы в памяти это нормально. Метка была на шее Хонджуна и прекрасно заживала, Сонхва знал о ней, но совершенно не помнил, как именно её поставил, хотя странное ощущение вины отдавало чем-то тревожным.       — Не может быть, — Хонджун, пытавшийся поесть в момент затишья, поднял на Сонхва откровенно удивленный взгляд, — совсем ничего?       — Нет, — Сонхва, сидящий напротив него на стуле, отпил немного холодной воды, — ты попросил меня?       Хонджун помолчал несколько долгих секунд, серьёзно раздумывая над тем стоит ли говорить правду. Выходит, омеги были намного более уязвимы в такие моменты, чем он полагал. Сонхва не помнил почти ничего из тех жутких дней прошлого, но и из этих, прошедших в любви и заботе, тоже. И ровным счётом не имело значения насколько травмирующими могли быть события, абсолютно любой ублюдок мог воспользоваться моментом и омега просто не смог бы вспомнить в деталях его лица или что происходило?       — Ты так долго молчишь, что я начинаю думать будто сделал что-то ужасное, — с нервным смешком произнес Сонхва, стискивая стекло в пальцах. Только сейчас у него начали закрадываться смутные тревоги о том, что возможно он всё же был излишне…настойчивым. Требовательным. Помешанным на сексе.       — Спонтанно получилось, — наконец произнёс Хонджун, слегка улыбаясь от явного ощущения того, как заметно снизилась тревога омеги от его слов, — ты был таким… — и он так пошло облизался, прикрыв глаза, что Сонхва больше не мог этого видеть.       — Заткнись.       — Я правда горжусь тобой, — Хонджун бросил придуриваться и без предупреждения, абсолютно привычным жестом погладил Сонхва по мягкой щеке, — ты отлично справился с собой.       Жар окрашивает лицо Сонхва.       — Скорее ты со мной, — медленно ответил Сонхва, краснея так отчаянно, до самой груди, потому что да. Справлялся скорее Хонджун, Сонхва только и делал, что просил или стонал.       В-третьих, он хотел провалиться сквозь землю от странного ощущения обнаженности, потому что взгляды Хонджуна стали намного более откровенными. Честными. Сонхва казалось, что он буквально видит без глаз, слышит без единого звука всё, о чем Хонджун думает или что чувствует. Раньше он всегда спрашивал Сонхва, прежде чем коснуться или поцеловать, но теперь словно поверил, что ему точно можно всё. И Сонхва никак не мог спокойно смотреть на его губы или руки, хотя смущаться было уже поздно. После всего, что Хонджун успел с ним сделать, это казалось нелепым ему самому, но не Хонджуну. Альфа все эти дни был не только экстремально тактилен, но и при этом внимателен к каждому выдоху Сонхва. Он действительно старался не слишком надоедать своим присутствием, особенно теперь, когда нужда Сонхва схлынула, и он стал просить чуть больше пространства. Хонджун даже вышел на работу раньше, чем мог бы по заживлению метки. Но каждый вечер тратил не менее двадцати минут, просто чтобы заобнимать Сонхва и надышаться им за весь прошедший в разлуке день. Ночью уже Сонхва сам обнимал Хонджуна со спины, счастливо дыша в свою метку на его горле. Жизнь определённо налаживалась.       Уже в начале мая погода стояла невыносимо жаркая, из-за чего в кофейню начался наплыв охотников за холодными напитками, и выручка не могла не радовать. Юнхо всё не прекращал подкалывать Сонхва по поводу его затяжных выходных, и того мягкого, немного поплывшего взгляда, которым он смотрел на всех вокруг, когда только вышел на первую смену. Зато Мингю в глаза ему больше не смотрел.       — Да ты окончательно влюблён, — смеялся Юнхо, когда Сонхва то и дело вздыхал мечтательно, и часто смотрел на часы. При этом у альфы всегда получалось пошутить так, чтобы не оскорбить, и делал он это только тогда, когда был уверен, что их двоих никто не слышит.       Влюблен? Если так чувствовалась любовь — без надрыва, боли и тоски, то Сонхва надеялся, что будет любить Хонджуна вечно.        На седьмой день мая Сонхва возвращается с кофейни около девяти вечера, радостно предвкушая ещё один теплый вечер с Хонджуном и мороженым, но в прямом смысле впадает в ступор едва поднявшись на этаж. Человек, что стоял у дверей их квартиры, был самым неожиданным сюрпризом, и неясно хорошим или плохим. Ким Джиу разглядывает Сонхва, застывшего на последней ступеньке с пакетами наперевес, не менее напряженно.       — Здравствуй, Сонхва, — он тоже выглядит странно удивленным, пока оглядывает своего напряженного зятя, а после протягивает руки к его сумкам, — давай помогу.       — Здравствуйте, — Сонхва проглатывает готовое сорваться «отец», неловко передавая один из пакетов, чтобы найти ключи и открыть перед гостем дверь.        — Хонджуна ещё нет, — добавляет Сонхва неловко, — у нас…не очень убрано, прошу прощения.       Не очень было не то слово. Ремонт, который они вели потихоньку всё это время, перешёл в очень активную стадию, потому что Хонджун уволился со второй работы и теперь намного чаще бывал дома. И он разнес их коридор, который стал выглядеть как после бомбежки — вдвоём они сняли старую штукатурку со стен, содрали прогнившие полы, а вход в кухню теперь завешивали прозрачно-мутные пластиковые шторы. Грядущая внутренняя отделка стояла ведрами штукатурки и краски, и коробками с напольным покрытием здесь же, превращая маленький коридорчик в замочную скважину не иначе.       — Хмм, — Джиу аккуратно идёт следом за Сонхва, который просит не разуваться до кухни, — ремонт. В съёмном жилье?       Сонхва готов был умереть от неловкости, но учтиво придерживает импровизированную шторку, пока старший омега проходит и разувается. И ему определённо не показалось, что старший омега понюхал его, пока проходил мимо.       — М, да. Квартира старая и…не помешает обновить кое-что, чтобы не запинаться и не…дышать пылью.       Скорее вообще всё поменять. Изначально Хонджун предлагал капитально разломать полы и залить новые, но когда он озвучил цену предстоящих работ, даже с учётом скидки, как другу, Сонхва категорически отказался. Ему было откровенно жаль такое количество денег, с учётом что ещё неясно, сколько они проживут здесь, в квартире, которую в любой момент могли забрать или поменять. Сошлись на косметическом ремонте, и откладывании денег на собственное жильё. Хонджун так вдохновленно говорил о своём собственном доме, где они оба смогут жить свободно без вечных соседей над головой, где-нибудь в пригороде, поближе к природе или хотя бы парку, что Сонхва не мог не вдохновиться его мечтами. О по-настоящему их доме. Можно ли было любить Хонджуна больше?       Но сейчас Сонхва только мысленно ворчит на Хонджуна, которому пора предоставить список всего вранья, что он насочинял своему отцу, чтобы Сонхва не приходилось позориться из раза в раз. И заполошно вспоминает, остался ли у них хороший чай или может быть кофе, потому что в последний раз Хонджун очень долго негодовал о том, что кофе, кажется, был ужасным.       — Был в городе по делам, решил заехать. Это вся квартира? — Джиу внимательно оглядывает крошечную кухню, но быстро переключается и без стеснения заглядывает в темную спальню, хлопает выключателем, — что за конура.       — Это социальная квартира, по низкой стоимости, — Сонхва стыдно так, словно это он лично построил столь непрезентабельное жильё. Почему-то то, что, пусть даже и родственник, так бесцеремонно изучает их с Хонджуном постель, ощущалось так неправильно и неприятно. О том, что совершил ошибку Сонхва понимает, только когда уже произносит её.       — Выбор был не особенно большим, — заканчивает скомкано, очень надеясь, что мужчина не слушал, что он тут нёс от нервов.       — Разве социальное жильё не выдаётся только тем, кто женат по тому треклятому закону? — нехорошо прищуривается отец Хонджуна, прекращая пилить кучу подушек на подобии кровати неясным взглядом. Он снова принюхивается, и интуиция Сонхва подкидывает ему очень нехорошее предчувствие.       — Всем молодоженам положено, — Сонхва виновато отводит глаза за плечо старшего омеги, лишь бы не смотреть в ледяные глаза, и для внутреннего равновесия находит взглядом совместное фото с Хонджуном на холодильнике, забавно, что именно Хонджун оказался очень падок на подобные романтичные вещи, — хотите чай?       Он надеется, что отец Хонджуна не начнёт искать правду ли сейчас сказал Сонхва, потому что нет — социальное жильё не сдавалось в аренду. Он солгал отцу альфы в который раз уже.       — Пожалуй, — Джиу вроде бы расслабляется от поспешных слов омеги. Он неторопливо моет руки и только после присаживается за столик. И тихо, но отчетливо ругает Хонджуна, когда стул под ним душераздирающе скрипит. Сонхва занимает освободившееся место у кухонных тумб и очень старается не выронить к чертям кружки или ложки, потому что тяжелый взгляд в спину и давящее присутствие очень напрягают. Ему нужен Хонджун прямо сейчас, очень вероятно, что для того чтобы побить. Но лучше бы ему задержаться ещё. Слушать ругань на ночь глядя Сонхва не очень хотел, а наверняка именно этим и закончится этот день, если отец и сын встретятся в столь замкнутом пространстве. Руки Сонхва замирают над раковиной — время было уже к ночи. Сейчас вообще были такие поздние поезда или отец Хонджуна собирался остаться у них на ночь? Сонхва лучше переночует на лавочке, как бы странно это ни звучало.       — К-как пожив… — Сонхва наливает воды в чайник, совсем забыв про пакеты с продуктами, оставленные у холодильника.       — Жив, — обрубает Джиу не до конца озвученный вопрос, — твой счёт привязан к номеру телефона?       — Да, — осторожно отвечает Сонхва, щелкая включатель чайника и оборачиваясь, — вам не нужно беспокоиться, мы оба зарабатываем и…       — Это не обсуждается, Сонхва, — припечатывает старший, криво улыбаясь, и у Сонхва мурашки бегут по шее, потому что Хонджун морщится также, когда чем-то недоволен, — прибереги свои деньги на будущие траты. Кроватки и коляски сейчас баснословно дорогие. Да и работать с младенцем на руках не лучшая идея.       Его взгляд проходится по всей фигуре Сонхва, и тот мысленно благодарит свою толстовку за её мешковатость. Не хватало комментариев о его фигуре в копилку уже прозвучавшего недовольства.       — Мы не планируем детей, не в ближайшие годы, — говорит Сонхва с неприятным внутренним ожиданием, что сейчас его отчитают. Как уже не раз делали некоторые особенно бестактные омеги в возрасте, когда чуяли запах Сонхва, просто делающего свою работу. Как это Сонхва ещё не наплодил несколько рабочих рук их славной стране? — говорили их осуждающие взгляды, — непорядок.       Сонхва раньше слабо отнекивался, но в последний раз просто выдал, что ему удалили матку из-за болезни, и разговор тут же притух. Жаль, с отцом Хонджуна такое не пройдёт без последствий.       — Я знаю, но однажды ты можешь ошибиться или недоглядеть, течка дело такое, а аборты запрещены законом. Если вдруг ты забеременеешь не по плану, не вздумай рисковать свой жизнью делая что-то подпольно. Мы с отцом…не важно, помогу в любом случае.       Сонхва смотрит на мужчину перед собой в растерянности, не зная должен ли поблагодарить. Потому что тон у отца Хонджуна был такой, словно Сонхва стоит свести свои ноги на веки вечные, а лучше зашить задницу, чтобы не дай боже не залететь. Сонхва давит расплывчатое «спасибо, тогда полагаемся на вас», и лицо Ким Джиу окончательно скисает. Чайник вскипает очень вовремя, и Сонхва поспешно переключается на заваривание пары пакетиков.       — Уён хорошо о тебе отзывался сегодня, — с откровенным сомнением продолжает мужчина за его спиной. Сонхва не отпускало чувство, что его прощупывают, длинной спицей ковыряют в затылок и живот. Он даже слышит, как демонстративно принюхивается старший омега, словно Сонхва мог лгать ему о своём положении.       Была ли поездка к Уёну именно тем самым «по делам»? Учитывая их очень близкие отношения Сонхва вовсе не был бы удивлен, но немного странно было осознавать, что Уён был ему ближе, чем родной сын. Может быть Сонхва ошибался, потому что сейчас Ким Джиу всё же был здесь. Он и его странный пунктик на детях.       — Рад слышать, — Сонхва ставит кружку кипятка с плавающим пакетиком перед мужчиной и даже находит в холодильнике немного пирога с яблоком, который готовил вчера (видимо, Хонджун утром не стал завтракать), — как он?       — Хорошо, — Джиу аккуратно делает глоток чая и красноречиво отодвигает полную кружку подальше, впиваясь в Сонхва абсолютно новым взглядом, — почему ты ни разу его не навестил?       Сонхва давится своим напитком. Что ж. Из них двоих, это Хонджун был тем, кто всегда навещал Уёна. Иногда, когда Сан был на дежурстве в участке, он мог остаться у него на ночь, приглядывая за тоскующим, блюющим и отчасти капризным омегой. Сонхва было смешно до слёз, когда Хонджун рассказывал, как много ананасов ел Уён, или каким невыносимым он стал, а Хонджун даже отматерить его не мог в ответ. Уён и Сонхва приглашал в последние два раза, но… Сонхва помнил прекрасно, как тяжело было Уёну принять своё положение в первые несколько месяцев. Он всерьёз обиделся на Сонхва, буквально не хотел общаться не по рабочим вопросам. И он был откровенно не рад произошедшему с ним. Не просто «не рад», он попытался сделать аборт в ванной какими-то сомнительными таблетками. В процессе передумал, но Сонхва прекрасно помнил его зареванное, злое лицо, когда он орал застывшему в дверях Сонхва, что не хотел этого ребенка. Сан тогда вытолкнул Сонхва из ванной, и больше лицом к лицу с Уёном они не встречались. Хотя Хонджун и убеждал с досадой, что Уён всегда был взрывным и эмоциональным, и на самом деле не настолько идиотом, но просто…почему-то решил винить во всем Сонхва, а не себя или Сана. Проще наверное было. Сонхва же не знал, что ему делать. Уён был ему дорог, но он просто не мог пересилить себя и приехать как ни в чём не бывало. К счастью, Хонджун его понимал и никогда не настаивал.       — Я… — Сонхва отводит бегающий взгляд. И что ему сказать?       — Только не ври, — предупреждает Джиу жестко, — у тебя какая-то фобия?       — Нет, — Сонхва сжимается в плечах, почему они вообще заговорили об этом. Фобия чего? Беременных бывших друзей?       — Ты ревнуешь Хонджуна? Тому, что он часто приезжает к Уён-и и заботится о нём и ребенке? — продолжает наседать мужчина. Его сухая рука сдвигается вперёд и уверенно перехватывает запястье Сонхва, отчего тот едва не опрокидывает кружку кипятка на свои колени.       — Что? — с губ срывается удивленный смешок, вот уж об этом Сонхва и вовсе никогда не думал, — н-нет, это чушь полная. Почему я должен ревновать их.       Но улыбка у Джиу такая, словно он вовсе не считал возможную ревность чушью. А Сонхва своими заиканиями только подтвердил подобный вариант.       — Ты болен? Может у тебя проблемы с зачатием?       Сонхва смотрит на мужчину огромными глазами, медленно пытаясь освободить свою руку из хватки и осознать всё, что только что услышал. Проблемы с зачатием?       — Н-ет, — голос почему-то дрожит предательски, и Сонхва хмурится от досады на себя.       «Давай же, соберись!» — говорит сам себе омега, упрямо вздергивая подбородок. В этот раз его голос звучит куда твёрже, хотя руки продолжают слегка дрожать. И он всё ещё не может уложить эти бредовый претензии в одно понятное объяснение.       — Нет.       — Хонджун был талантливым ребёнком, юношей с большими мечтами и планами. У него хорошее образование, и он всё ещё молод. Да, он сделал ошибку, когда променял своё будущее на поддержание этого подобия жизни своего отца, но. Всё это время, с тех пор как Уён вышел замуж, он всегда был один, никогда не стремился к отношениям или браку. А потом появляешься ты, и вы оба думаете, что я идиот? Скажи мне честно, Сонхва. Тебя заставили выйти за моего сына?       — Мы любим друг друга, — голос Сонхва похож на шёпот, ему кажется что и мужчине напротив отчётливо видно, как сильно забилось сейчас его испуганное сердце. Ким Джиу смеётся, глухо и жалостливо, продолжая бросать странные, будто бы не связанные с реальностью домыслы и факты.       — Два молодых и здоровых человека, ограниченные в подавителях, уверяют меня, что любят друг друга и живут под одной крышей. Но только тобой провоняло всё в этом месте, — продолжает давить мужчина, рассматривая Сонхва с откровенной враждебностью, — и ты не залетел от моего сына, всё ещё нет.       — Что вы хотите от меня? — Сонхва стискивает ладони, удерживая себя от опрометчивых слов, о которых наверняка пожалеет позже. Как Хонджун объяснял своему отцу отсутствие своего запаха? Что вообще происходило прямо сейчас? Сонхва действительно боролся с нарастающим желанием выставить этого человека вон из своего дома, не смотря на родственные связи, возраст и ночь за окном.       — Чтобы ты не мешал Хонджуну жить, — как глупому ребёнку поясняет мужчина, — его отец одной ногой в могиле, органы отказывают, очень скоро нам с сыном придётся его хоронить. Ты уже видел, что взять с Хонджуна нечего, кроме тех жалких крох, что я скопил, и я отдам их тебе, но не больше. У тебя есть работа, эта квартира, течки уж проживёшь как-нибудь. Последнюю ты явно провёл здесь один.       Сонхва кажется, что он ослышался. Но при этом очень четко уловил каждое брошенное в лицо обвинительное слово.       — Не вздумай сломать ему жизнь, притащив в подоле, ясно? — четко и зло говорит Джиу.       — Притащив в подоле…? — Сонхва правда пытается не выглядеть каким-то идиотом, но сама фраза ставит его в тупик, — Хонджун мой муж, если вы забыли, — в безотчетном жесте он касается своей шеи, где под воротником водолазки прячется метка. Их гипотетический ребенок уж точно не может быть притащен в подоле, или у Сонхва действительно поехала крыша от всего того бреда, что он только что услышал.       — Кому и когда это мешало? Даже метка не спасает от измен. Просто живи своей жизнью, Сонхва, — говорит ещё раз мужчина, поднимаясь и нависая сверху, — без Хонджуна.       Даже когда, сказав всё что хотел, мужчина уходит и велит не провожать, Сонхва всё ещё не может прийти в себя. Он настолько выбит из колеи всем услышанным, что даже не прощается в ответ, продолжая смотреть то на свою руку, которую будто бы всё ещё сжимают жесткие пальцы, то на остывающую полную кружку чая. Всё прокручивает и прокручивает в своей голове все эти брошенные фразы. Злость приходит внезапно, такая обжигающе горячая и резкая, что Сонхва едва ли не бросается к телефону, чтобы позвонить Уёну и не спросить, какого чёрта он наговорил отцу Хонджуна. Или самому Хонджуну, чтобы настойчиво выспросить какого чёрта его отец такой? Но он не звонит никому, кусая губы почти до крови.       — Какого чёрта…       Сонхва думал, что мог бы понравиться отцу Хонджуна, не смотря на сложный характер последнего. Отец Хонджуна! Сонхва наивно был убеждён, что если его муж такой замечательный человек, то и его родители такие же. Даже когда знакомился с Ким Джиу, то списал его открытую неприязнь в свою сторону на тяжёлый характер и трудную жизнь. Он даже мог бы списать это на то, что мужчина просто расстроен их тяжелой жизнью. Но он даже на секунду не подумал, что дело могло быть именно в нём самом, настолько Хонджун его разбаловал своей любовью. О чём Хонджун умолчал, когда говорил, что отец просто не рад, что его единственный сын разрушил себе жизнь, когда забросил якобы свою мечту? Сонхва истеричным смехом разбирает, когда он позволяет себе допустить мысль, что возможно старший омега не просто так любил Уёна, как собственного сына. Мог ли он питать на будущее сына другие планы? Что если мечта была вовсе не Хонджуна, и не только о работе, но и о партнере? Похоже, если Сонхва не сможет сейчас успокоиться хотя бы немного, то их с мужем ждёт первая любовная ссора.       Сонхва опрокидывает чужой чай в раковину с такой силой, что тот выплескивается обратно, забрызгав толстовку уродливыми коричневыми пятнами.       — Гадство, — шипит Сонхва в бесполезном жесте отряхивая ткань. Через секунду толстовка летит на пол, прямо к забытым пакетам на полу. Сонхва спохватывается и торопливо достаёт своё долгожданное мороженое. Безбожно растаявшее.       — Чёрт, — вздыхает Сонхва, ударяясь лбом об дверцу морозилки, — прекрасно. Просто прекрасно.       Сонхва набирает мужа через несколько долгих минут раздумий и двух ложек растаявшего мороженого с шоколадной крошкой, теплого и потому абсолютно отвратительного.       — Сонхва, — тон альфы такой любящий и радостный, что Сонхва на миг стыдно омрачать его хорошее настроение, но он ведь не должен страдать сейчас в одиночестве, верно? Как говорил Уён, только Сонхва и может доставлять ему проблемы.       — Твой отец только что был у нас, — медленно произносит Сонхва, продолжая возить ложкой по растаявшей массе в глубокой тарелке, — я не знаю есть ли ещё поезда, ему есть где остановиться?       — Блять, — ёмко выдаёт Хонджун, шумно выдыхая в динамик, — ты в порядке?       — Да, — Сонхва прикрывает глаза, сам понимая насколько ужасно обвиняюще сейчас звучит, — нет. Твой отец меня ненавидит. И моё мороженое растаяло.       Ему очень нужен Хонджун рядом. Ким Джиу не сказал ничего сверх ужасного или обидного, но Сонхва чувствует себя таким разбитым, что даже его нелепая попытка шутливо поплакаться о потерянном мороженом, кажется настоящим нытьём. Те домогательства от альф были намного хуже, но Хонджуну о них Сонхва так и не рассказал, а тут всего лишь его отец со странными предположениями и посылами, а Сонхва уже плачется ему в трубку, как капризная принцесса.       — Чтобы он ни сказал, не бери в голову, — просит Хонджун настойчиво, — скоро буду.       Всего одна незапланированная встреча выпивает из Сонхва все невеликие силы оставшиеся к вечеру. Он вяло разбирает пакеты и смотрит на шторку и темный коридорчик. А ведь он планировал начать штукатурить стены, но теперь хочет просто к своему мужу под бок. Сонхва даже не уверен, что задело его больше: то, что он был вынужден врать, подражая Хонджуну, или что все их отношения были обесценены и унижены, потому что, опять же, Хонджун никогда не говорил отцу, что болен. Или что, по мнению Джиу, Сонхва мог бы изменить Хонджуну. Или Хонджун ему. Даже звучало смешно.       Сонхва смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале и чувствует, как сжимается от боли всё внутри только от одной такой мысли — если Хонджун изменит ему. Если он оставит его. Боль мгновенно пронзает кончики пальцев острыми спицами, даже метка словно начинает гореть и болеть, как в первые дни — всё в Сонхва протестует даже предположению подобного.       Хонджун приезжает только через долгие два часа, за которые Сонхва успевает успокоиться, снова расстроиться, потому что толстовка не отстиралась и скорее всего безбожно испорчена, и принять горячий душ. Побродить по комнате, принюхиваясь к каждой вещи вокруг — Сонхва казалось, что он мог почувствовать Хонджуна в каждом атоме здешнего воздуха. Неужели его слабый запах был настолько неочевиден остальным? Но, когда Сонхва зарывается лицом в подушку Хонджуна, когда укутывается его (?) одеялом с головой, он отчетливо чувствует, что пахнет ими обоими. Закусив губу от волнения, Сонхва всё-таки открывает поисковик и ищет: могут ли те, на ком обоюдные метки, изменить.       Информации не то чтобы много, но Сонхва читает статьи и форумы, и по всему выходило… Что зависело только от человека. Сонхва резко поднимает глаза, когда замечает движение у входа в комнату. Хонджун стоит, облокотившись о косяк, и в темноте не сразу понятно, что за выражение застыло на его лице. И он прячет руки, отчего у Сонхва нехорошее дежавю. И снова это чувство неосознанного понимания, даже если бы Сонхва хотел не знать, но оно всё очевиднее с каждой секундой, проведённой рядом с Хонджуном.       — Ты разругался с ним, — это даже не вопрос. Сонхва незамедлительно откладывает телефон в сторону, но Хонджун не делает и шага к нему. Холодное предчувствие ссоры или обвинений, Сонхва уже обвинял себя за то, что не промолчал, душит почти осязаемо. Ким Джиу был отцом Хонджуна, не смотря на все свои недостатки и прочее, он был настоящей семьёй альфы. Сонхва был лишь омегой. Человеком, которого Хонджун мог бы оставить или заменить, если бы очень захотел. Не сразу, пока метка свежа они будут так сильно нуждаться друг в друге, но после, через пять или больше лет, что останется от их отношений?       — Мне нужно умыться, — тихий голос с трудом можно узнать, и Сонхва окатывает такой оглушающей виной, что он не может даже подняться нормально, только неловко сесть, — Сонхва, пожалуйста, не делай так, не думай так. Мне нужно смыть грязь и только.       Сожаления приходят как приливные волны, но Сонхва не может понять это всё его или он, словно радиоприемник, чувствует и сожаления Хонджуна тоже. Но тот так явно торопится смыть с рук грязь с улиц и быстро переодевается в домашнее, что Сонхва только от этого становится немного легче. Хонджун любит его.       — Обними меня, — просит Сонхва, нетерпеливо распахивая руки, приглашая к себе в тепло одеял.       — Это были мои слова, — Хонджун с видимым облегчением оказывается в горячей хватке, и ласково целует в губы, веки, скулы, снова и снова, пока запах омеги не перестаёт быть таким солёным, — не смей ни в чём себя винить. Это я так виноват перед тобой.       — Точно, — Сонхва слегка отстраняется и смотрит в темные глаза Хонджуна, криво улыбаясь, — так куда он поехал?       — Остался у Уёна, — Хонджун вздыхает так утомленно, что Сонхва тут же утешительно поглаживает по спине и напряженной шее, — мой отец ненавидит свою жизнь, и всех вокруг до кучи. Ты не сделал ничего плохого, кроме одного: зачем ты выслушал все его дерьмо? — Хонджун смотрит очень недовольно в изумленные глаза напротив, — Почему так удивлен? Я люблю своего отца, но это не значит, что он может нести всякую чушь и унижать моего мужа.       — Он не…унижал меня, — слабо возражает Сонхва. Трудно назвать это полноценным унижением, по мнению Сонхва конечно.       — Да? Потому что в нашем разговоре он себя не сдерживал, — Хонджун вздыхает особенно тяжело, — нужно было рассказать ему раньше. О себе. Но я знал, что он с ума сойдет, и промолчал…в итоге досталось тебе. Прости.       — Что он сказал? — осторожный вопрос на который Сонхва не думает, что получит ответ. Хонджун ластится к его горлу, вдыхая глубоко и жадно.       — Ничего хорошего. А тебе?       — Чтобы отвалил от его сына и не вздумал притащить в подоле. Денег предлагал, — Сонхва невесело смеется, и чувствует горячий, долгий поцелуй возле уха. Он просто очень хочет верить, что Ким Джиу не был так жесток, чтобы сообщить о грядущей смерти в пылу ссоры. Но, наверное, будь это так, Хонджун был бы намного более не в себе, чем сейчас.       — Ты сказал ему? — Сонхва надеется, что нет.       — Нет. Он бы первым побежал докладывать на меня, лишь бы нас развели, — этот вариант конечно был чудовищно маловероятен, потому что принудительными разводами никто особенно не занимался, но на грядущих осмотрах определенно попробуют склонить к этому решению Сонхва       — Я не хочу, — тут же срывается взволнованное с губ омеги, и эти отчаянные слова запечатывает очередной долгий поцелуй.       — Ни за что, — обещание звучит очень уверенно, — ни за что. Только если ты сам не скажешь мне уйти.       — Ни за что, — тут же отзывается Сонхва.       — Я привёз мороженое, — просто говорит Хонджун, и улыбка омеги наконец-то по-настоящему яркая, — сейчас принесу.

*

      На осмотр в больницу Сонхва всё же приезжает через две недели после течки, и в этот раз без мужа в качестве защиты. Хотя тот и настойчивой говорил, что пойдёт обязательно, но Сонхва решил, что это было бы неплохой тренировкой его социальных навыков. Он не должен всё время полагаться на Хонджуна, как бы заманчиво это ни было. Поэтому с ним идёт, как ни странно, Уён. А Хонджун был оставлен разбираться с новым полом и Юнхо, приехавшим на помощь в нелегком деле ремонта.       — Доверься нам, — улыбнулся Юнхо на прощание, такой непривычно высокий рядом с недовольным Хонджуном, — когда ты вернешься, всё будет в лучшем виде. Я с отцом уже делал такое, так что совсем уж не налажаем.       — Надеюсь, — Сонхва неловко машет им обоим на прощание, уверяя своего альфу, что обязательно позвонит после осмотра, — что вам привезти на обед?       — Хочу пиццу, — тут же радостно хлопает в большие ладони альфа, на что Хонджун показательно закатывает глаза.       — Ладно.       Сонхва не мог отделаться от мысли, что выйдет у них…не так хорошо, как они заверяют.       Как ни странно первый шаг к официальному примирению сделал именно Уён. Он позвонил Сонхва на следующий вечер после ссоры Хонджуна с отцом и извинился, что был истеричным мудаком.       — Я был в таком ужасе, что реально попутал берега, — сказал он заискивающим тоном, — себя жалко, Сана чуть не прибил к черту, но ты…этого вообще не заслужил. Мне жаль, что я сорвался. И по поводу дяди Джиу…       И он долго и упорно отпирался и открещивался от всего, что наговорил отец Хонджуна, убеждая не менее часа, что просто посетовал тому, что соскучился по другу, которого сам же и оттолкнул.       — Да мы с Хонджуном никогда и не встречались, фу блять, это как с собственным братом спать. Я реально сейчас блевану, не клади трубку, — Уён имитирует звуки рвоты прямо в динамик, — не знаю почему он решил, что мы были бы отличной парой. Херня какая-то. Не обращай внимания, живи свою лучшую жизнь, забив на пересуды даже папаши. Мой вот запустил в меня банку таблеток, когда я сказал, что они больше не нужны.       По итогу проговорив почти три часа, в том числе и о страхах и опасениях Уёна по поводу ребёнка, они разошлись в статусе возобновленных отношений.       — Мне было так страшно, сейчас в общем тоже, но меньше, — откровенно сказал Уён, и Сонхва чутко уловил напряжение в его голосе, — у меня было так много планов. И кафе и отпуск… Я себя отцом-то не вижу, двадцать лет коту под хвост… Но Сан носится такой счастливый, что я даже не знаю. В декрет он пойдет.       Сонхва не считал себя хорошим советчиком, уж точно не в вопросе семьи и детей, но и промолчать тоже не смог. Он клятвенно пообещал, что как следует позаботиться о кафе, пока Уён восстанавливается, и заверил, что определенно видел множество семей (инстаграм делал своё дело), которые ездили с малышами в отпуск, пока они ещё даже ходить не умели и все проходило отлично. Смотря каким по характеру будет малыш, но они ещё успеют с ним познакомиться и понять, прокатит так желаемый Уёном отпуск с перелётом или придётся искать другие варианты. Будет сложно, но уж с Саном, который был похож на образец надежности, и Хонджуном на подхвате они точно должны справиться.       — Хорошо воспитай его, Уён-а, — мягко сказал Сонхва, слегка улыбаясь, когда омега на другом конце провода подозрительно хлюпнул носом, — уверен, он будет чудесным человеком.       — Почему бы тебе прямо сейчас не заделать карапуза тоже? — притворно недовольно заныл Уён, — мы могли бы ходить по врачам вместе, и я бы не хавал всё это дерьмо один.       — Тебе бы не называть беременность дерьмом, — засмеялся Сонхва, бросая взгляд на Хонджуна, который привольно грел уши во время разговора, — и ты знаешь, что всё не так просто.       — Кста-ати, — хитро переключился Уён на чужие проблемы, — как прошла течка?       — Да-да, как тебе? — одними губами спросил Хонджун, хитро улыбаясь. Его руки собственнически обхватили бедра Сонхва.       — П-прекрасно, — Сонхва к своему стыду заволновался. Спать с Хонджуном, когда не было течки, было ужасно смущающе, первые несколько минут.       — Не прокатит, мне нужны подробности!       — Хочешь послушать про член Хонджуна? — с сомнением спросил Сонхва, заставляя Кима выгнуть брови в немом изумлении.       — Фу, меня стошнит быстрее.       К назначенной дате осмотра Уён вполне хорошо себя чувствует и заезжает за Сонхва лично. И он определённо не выглядел, как человек на шестом месяце. Стоя у машины в сером спортивном костюме, так как погода сегодня была ветренной, и солнцезащитных очках, он казался худее Сонхва.       — Да-да, — хмыкает Уён распахивая руки для приветственных объятий, — живота не видно. Эта херня называется заднее прилежание или тип того.       И только осторожно обняв его, Сонхва немного ощутил выпирающий животик скорее месяц так на четвертый не больше.       — Но это настырное существо уже жестоко пинается, так что оно точно там есть, — Уён горделиво похлопывает себя по животу и насмешливо предлагает Сонхва прокатиться, — мой акушер согласен наблюдать тебя, чтобы тот придурок больше рядом не стоял.       — Спасибо.       Это было ещё одним жестом в качестве извинений. Акушер Уёна был омегой, и, как тот заверил, не очень жаловал принудительное замужество и все вытекающие из этого проблемы, а потому легко соглашался прикрыть тех несчастных, кто изо всех сил сопротивлялся системе. Поэтому осмотр проходит намного лучше, чем прошлый. Доктором оказывается молодой омега Бён Бэкхён, на вид не старше Сонхва. И он даже не требует от Сонхва раздеваться, только просит оголить немного шею, чтобы оценить состояние метки.       — Красивая, сразу видно, поставлена не насильно, — хмыкает он одобрительно, — жалобы есть? Температура, боли внизу живота? Тошнота или слабость?       — Нет, — Сонхва неловко ютится на стуле, пока доктор Бён заполняет его карточку, — у меня только есть вопрос. Я плохо помню первые два дня, почти ничего.       — Такое бывает, когда течки проживались очень редко и в основном заглушались препаратами. Это была ваша первая за долгое время, так? Я вижу, что она ещё и задержалась на долгий период. Хм.       Взгляд, которым он одаривает Сонхва, настолько красноречивый, будто Сонхва сам лично написал в карточке, что принимал подавители.       — Если и вторая будет задерживаться обязательно сообщите, — продолжает с прежней улыбкой, ставя прочерк в пункте о следах приёма блокаторов, — давайте сделаем УЗИ, нужно приспустить брюки.       — Вязка была? — деловито спрашивает мужчина, водя датчиком по скользкому животу Сонхва, который мучительно раздумывает о вранье, но в итоге только отрицательно качает головой.       — Нет.       — Ясно, — Бэкхён как-то понимающе улыбается краем губ, но не даёт ответить, — мне говорили ваш муж тот ещё задиристый собственник и отматерил прошлого акушера-альфу. Хорошо, что я не альфа, да?       — Прошлый доктор, — вздыхает Сонхва, бросая взгляд на черно-белую картинку своего нутра, где уж точно не может быть ничего, — сексист.       — Ублюдок, — кивает доктор Бён, хитро подмигивая ошарашенному Сонхва, и снова возвращая взгляд на экран, как ни в чем не бывало, — плодного яйца нет, матка у Вас конечно хорошая, красивенькая. Недели через две снова приходите, вдруг эмбрион появится в полости позже, но думаю, что ваша следующая течка придёт точно по календарю.       — С-спасибо, — Сонхва стирает гель с живота салфеткой, стараясь удержать лицо ровным, — правда. Я могу записаться к вам и на следующий приём или?       — Я запишу вас к себе, — кивает акушер, и Сонхва невольно улыбается, — данные о состоянии я перешлю сразу в Центр, вопросов у них возникнуть не должно.       — Спасибо.       Сонхва собирается на выход, но Уён залетает в кабинет с гениальной идеей — показать Сонхва своего сына. Сонхва вынуждено смотрит на экран, пока доктор Бён выслушивает все жалобы Уёна на аппетит, чувствуя себя не в своей тарелке, но удивительно причастным. И Уёну это было важно, так что Сонхва говорит, что нос у младенца определено папин, за что получает очень недовольное лицо и обещание, что домой отправится пешком.       Но они едут к Сонхва вместе, непринужденно переговариваясь о буднях в кафе и заезжают за пиццей, как и просил Юнхо. Уён бурчит, что завтра же поедет проверить своё детище и выписать пару штрафов Мингю. Сонхва мысленно жалеет бедолагу.       По пути к ним присоединяется Сан, который выгреб кажется половину продукции из любимой пекарни Уёна.       — Наконец-то, — довольно сияет Уён, поглядывая на своего мужа в зеркало заднего вида, который ютится между ящиком колы и пакетами с обедом, — увидим дом этих тихушников.       Сонхва не согласен на гостей, но его не особенно спрашивают. Поэтому их бедная крошечная квартирка, рассчитанная на одного человека со всеми его поварешками, внезапно забита битком.       Сонхва зажат на опять пыльном подоконнике, чувствуя как горит спина от бьющего в окно яркого солнца. Юнхо втискивается в холодильник плечом, перекрыв проход к раковине и радостно уплетает пепперони с огромным количеством сыра. Сан пытается развернуться своими широкими плечами и при этом не ударить никого локтем, пока открывает колу для Уёна. Тот радостно сидит за маленьким столом, накрытым скатертью с потертыми лимонами, и, вытащив одну руку из рукава толстовки, поглаживает небольшой живот, рассказывая в самых ярких подробностях о том, как далеко и быстро пришлось бежать Сану, когда отец Уёна узнал, что, не смотря на все его незаконные усилия с таблетками, он станет дедушкой.       Хонджун, в пыльной одежде и лохматый, смотрит на все это с откровенно отеческой полулыбкой. Сонхва сжимает свои пальцы сплетенные с пальцами мужа в мягкий замок, счастливый без причины, как ему кажется. Он кладет голову на плечо Хонджуна, фыркая от пыли на ткани.       — Сан-а, давай подарим им пылесос? — смеется Уен, получая наконец-то свою колу и жадно прихлебывая.       — Как вам работа? Считаю, что идеально! — Юнхо указывает жестяной банкой на открытый проход в прихожую, сверкающим новым, хоть и дешевым паркетом.       — Идеально, — кивает Сонхва, необъяснимо довольный. В этот обычный жаркий день мая, когда он внезапно окружен друзьями и любимыми, на кухне крошечной квартиры, ставшей ему домом — он действительно счастлив. Может быть завтра день будет не таким хорошим, а впереди ждёт много всего — печального или хорошего, расставаний или новых встреч, ссор и примирений, целая долгая, непредсказуемая жизнь. Возможно, всё круто изменится уже этим вечером, и Сонхва уже никогда не будет так безмятежно спокоен, как сегодня, а может быть завтра будет только лучше. Но он надеется, что на любом из возможных путей, он всё ещё сможет вот так держать Хонджуна за руку.

Конец.