Тайны Шэнь Цинцю раскрыты

Цю Хайтан и сама не заметила, как в одно мгновение оказалась в такой же комнате, как прежде — только теперь здесь было лишь одно место для сидения, и кроме неё самой — никого. Полная тишина. Она была одна. Честно говоря, даже услышав голос Системы, Хайтан не до конца понимала, что именно она хотела узнать. Всего несколько часов назад её прежние убеждения были безжалостно разрушены — правдой о её семье. Система, показывая воспоминания Цзю, не щида никого. Особенно ясно в них проявлялись лицемерие и жестокость её брата, А-Ло — того самого, которого она с детства боготворила. Она любила его, уважала, беспрекословно слушалась. Считала добрым, справедливым, благородным человеком. Но... всё оказалось с точностью да наоборот. Хайтан видела, как её брат унижал, наказывал и буквально кормил рабов и слуг, словно они были ниже любого достоинства. Он называл их ничтожествами, даже не считая за людей. И самое страшное — это происходило постоянно. Он не делал исключений ни для кого, но стоило ей оказаться рядом, как всё менялось — он притворялся другим, мягким, заботливым. И она, наивная, верила. Но, как выяснилось, её брат был далеко не самым худшим. Родители… они оказались ещё страшнее. Они использовали свою власть, чтобы унижать и подчинять других. Не просто ради выгоды, а ради удовольствия от чувства собственного могущества. Они были богаты, влиятельны и управляли деревней, а возможно, и целыми городами. Их считали уважаемыми людьми… но за маской благородства скрывались холодные и жестокие правители. Ха... ха... Только представить, что совсем недавно она собиралась устроить показательное выступление — «Показать всем, кто такой настоящий лорд Пик Цзинцзин с горы Цанцюн». Какая глупость. Всё это время она ненавидела не того человека. Когда должна была ненавидеть других. Ведь именно он — Цзю, несмотря на все страдания, пережитые в её доме, не только не отомстил ей, но и… спас. Оставил в живых. Она понимала — она этого не заслуживала. Но Цзю всё равно поступил так, даже зная, что в будущем это может обернуться для него опасностью. Правда, если говорить откровенно, она не сразу поверила во всё это, оказавшись в новом месте. Сначала ей казалось, что это ложь, обман, попытка запутать её, сбить с толку. Но всё… всё оказалось пугающе настоящим. Много дней она не могла успокоиться — рыдала до срыва, проклинала это место, так называемую "Систему", проклинала Цзю и его грязные уловки. Ей было тяжело принять, что на самом деле она сама оказалась лишь наивной дурой, которой родители и брат манипулировали, заставляя видеть то, что им было выгодно. Сейчас, размышляя обо всём этом, она ловила себя на одной мысли: даже если считать, что её родители и брат были  самыми отвратительными людьми, то в воспоминаниях Цзю именно его они ненавидели, унижали и причиняли ему боль больше всех. Почему? Личная неприязнь? Она не могла понять. Казалось бы, даже к самым низшим рабам в её доме они относились лучше, чем к нему. И вот, после всех этих долгих минут размышлений, она решилась. Села на стул и начала смотреть воспоминания Цзю, которые подготовила Система — чтобы увидеть то, что давно хотела узнать о нём… пусть и до конца не понимала, что именно она желает узнать и что ещё осталось учитывая всю правду об нахождения Цзю в её поместье и отношение родителей и брата ко всем. ................. Ночь была тяжёлой и безлунной. Тучи, низко нависшие над землёй, заслоняли даже блеклый свет звёзд. Дождь хлестал по крышам и мостовой, словно кто-то выливал на город целые вёдра воды. Сильный и пронизывающе холодный ветер завывал в переулках, норовя сорвать створки окон и, казалось, мог выстудить до костей любого, кто осмелился бы выйти наружу. В городе царила мёртвая тишина. Ни шороха, ни далёкого лая собак — даже птицы, притаившиеся под карнизами, не смели издать ни звука в эту неприветливую ночь. И только в одном месте нарушался этот гнетущий покой — в доме управляющего семьи, в старом поместье Цю. Там, за крепкими стенами, сквозь шум ветра и дождя пробивался отчётливый и тонкий плач младенца, который только-только появился на свет. Младенец был крошечным, словно едва удерживаемым самой жизнью, но удивительно живым среди холодной ночи. Его кожа — бледная, почти прозрачная, — казалась ещё не привыкшей к земному воздуху. На влажных от родов волосах, чёрных как смоль, мерцали капли, блестевшие в дрожащем свете лампы. Но больше всего внимание приковывали глаза — потрясающе зелёные, глубокие, словно вырезанные из чистейшего нефрита. Они смотрели на мир удивлённо и настороженно, будто уже видели в нём больше, чем положено новорождённому. В их глубине таилось что-то непостижимое — тихая серьёзность и обещание судьбы, которая не будет простой. Пальцы крошечных рук судорожно сжимались, словно он уже пытался ухватиться за этот мир, встретивший его шумом дождя и стуком ветра в окна. Внезапно тонкий, дрожащий плач младенца был грубо перебит резким, властным голосом мужчины: — Что это за мерзость? — голос, тяжёлый и холодный, словно удар плетью, разнёсся по комнате. — Только взгляни на него… такой слабый! Это был никто иной, как отец ребёнка — Глава поместья Цю, господин Цю. Его глаза, тёмные и суровые, смотрели на новорождённого без тени тепла. — Да… — вкрадчиво согласился рядом женский голос, на вид мягкий, но наполненный ядовитой насмешкой. Это была госпожа Цю, его жена. Она скользнула взглядом по крохотному телу младенца, словно на него и смотреть было неприятно. — Такая мразь лишь позорит наш род, — произнёс третий голос, на этот раз молодой, но уже пропитанный презрением. На вид ему было не больше тринадцати-четырнадцати лет. Юноша стоял с высоко поднятой головой, словно сам вершил суд, и на его лице застыла гримаса полного отвращения. Он даже не пытался скрыть, что испытывает ненависть к только что рождённому брату. В комнате не было ни радости, ни умиления. Лица присутствующих были холодны, чужды, словно новорождённый был не частью семьи, а нежеланным, постыдным пятном. За окном ветер и дождь стучали в ставни, будто вторя этой жестокой тишине. В комнате повисла тяжёлая тишина. Лишь слабый плач новорождённого наполнял её, но и он быстро стих, будто ребёнок уже чувствовал исходящую от всех неприязнь. Господин Цю сжал губы в тонкую линию, бросив на жену короткий, но многозначительный взгляд. — Нам не нужен такой груз, — сказал он тихо, но в этих словах слышался ледяной приговор. Госпожа Цю медленно поднялась, поправляя рукава дорогого платья. В её глазах не было ни капли сомнения. — Согласна. Лишняя трата времени и средств. Молодой наследник, всё ещё стоявший рядом, усмехнулся. — Думаю, мы все понимаем, что нужно сделать. Глава поместья повернулся к стоявшей в стороне служанке, всё это время боязливо жавшейся к стене. — Сегодня же… избавься от него. Оставь где угодно, чтобы он больше никогда не вернулся. Служанка побледнела, но, встретив взгляд господина, опустила голову и молча кивнула. За окнами дождь хлестал сильнее, а в дальнем углу комнаты младенец тихо застонал, словно предчувствуя, что эта ночь станет для него первой и, возможно, последней. Даже если бы служанке и было жаль младенца, она не посмела перечить господину. Она прекрасно знала, на что способна эта отвратительная семья, как легко они заставляют людей подчиняться и дрожать от страха. Она уж точно не хотела испытать это на себе. И потому, в ту же пасмурную, промозглую ночь, женщина средних лет, кутаясь в тёмный плащ, неслышно пробралась к подножью моста. Дождь безжалостно хлестал её лицо, ветер рвал полы одежды, но она шла, крепко прижимая свёрток к груди. Сердце её стучало всё быстрее, когда она опустила младенца на холодные, мокрые камни и отступила на шаг. Ребёнок тихо зашевелился, издав слабый, почти беззвучный плач, и на мгновение она замерла, не в силах оторвать взгляд от его потрясающе зелёных глаз. Но затем страх перед господином взял верх. Не сказав ни слова, она развернулась и исчезла в темноте, растворяясь в шуме дождя. На следующее утро в поместье Цю никто больше не видел эту служанку. Её имя больше не упоминалось, будто она никогда и не существовала. Исчезли и другие — те, кто в ту ночь видел или слышал лишнее. Их комнаты оказались пустыми, а вещи аккуратно убраны, словно хозяева заботливо «проводили» их в путь. Но в воздухе витал тяжёлый, гнетущий холод — тишина, которая всегда приходит туда, где было совершено что-то непоправимое. ...... Прошли годы. Спустя два года после той ночи в поместье Цю появилась девочка — удивительно красивая, словно сошедшая с утончённой живописной свитки. Уже с первых дней было ясно: с каждым годом её красота будет лишь расцветать, подобно редкому цветку, и вместе с ней — её значимость в глазах семьи. Её назвали Хайтан — Цю Хайтан, что означало «цветок, достойный восхищения». Для семьи Цю она стала их гордостью, жемчужиной, олицетворением идеального наследия рода. Хайтан росла в тепле и заботе, окружённая лаской и вниманием. Добрая и наивная, она не замечала истинного, гнилого лица своей семьи — их жестокости, холодного расчёта и готовности избавиться от любого, кто не соответствовал их ожиданиям. Для неё поместье было наполнено смехом, нежными словами и мягкими объятиями… Но всё изменилось в тот день, когда в их жизни вновь появился тот, кого они когда-то надеялись стереть из своей памяти. Та самая «мерзость», как они его называли, вернулась… но уже в обличье жалкого, измождённого раба. Невозможно было не узнать его — те самые потрясающе зелёные, нефритовые глаза выдавали происхождение, глаза, которые, по мнению семьи Цю, имели право принадлежать только им, как символ их рода. И мысль о том, что этот «ничтожный» осмелился выжить и вернуться под крышу их дома, вызывала в них лишь ярость и презрение. С того дня в стенах поместья всё чаще раздавались звуки ударов хлыста, приглушённые стоны и крики боли. Его били, унижали, заставляли выполнять самую грязную работу, словно желая стереть сам факт его существования. Каждое наказание было не просто жестокостью — это был способ напомнить ему, что он ничто, и лишить даже тени достоинства. Ему дали имя-метку — Цзю, что означало «Девять» — рабская цифра, обозначающая низшую ступень, почти нулевое место в доме. Всем в семье было прекрасно известно, кто он на самом деле. Знали все… кроме самой младшей дочери — Хайтан. Для неё он был всего лишь молчаливым слугой, который всегда исполнял любую её просьбу и никогда не поднимал на неё взгляд. ......... На этом воспоминания  её семье  и самого Цзю оборвались. Резко всё потемнело, и перед глазами Хайтан возникло гнетущее, холодное уведомление Системы. Буквы, словно вырезанные из льда, медленно проступили в воздухе: _______________________________________________ > На этом Система временно прерывает показ, дабы молодая госпожа Цю могла переварить увиденное. Продолжение воспоминаний будет запущено по истечении отведённого времени. _______________________________________________ ... Под надписью загорелись цифры таймера, отмерявшего каждую секунду: [ 2:30:55 ] Часы, минуты, секунды неумолимо уменьшались, и каждый тихий щелчок внутри обратного отсчёта отзывался у неё в висках. В следующее мгновение надпись и таймер исчезли, оставив Хайтан одну — в полной тишине, где тяжесть увиденного давила на грудь, не позволяя сделать глубокий вдох.