Тайны Шэнь Цинцю раскрыты

В общем, что можно сказать. Когда Система оставила их одних в этой комнате, собрав остальных по другим залам, нельзя было сказать, что они остались недовольны свободным временем. Как ни крути, вся эта ситуация слишком давила на них: стены, тишина, все те ужасные воспоминания  которым им пришлось посмотреть, ожидание неизвестного — всё это будто нависало над плечами. Поэтому короткий отдых воспринимался почти как подарок. Но, возможно, они зря так быстро расслабились. Спустя примерно три часа синий цвет еле заметно наполнил комнату, показывая летающий  экран Системы, и знакомый холодный звон наполнил воздух. Система вернулась — и, как всегда, не с пустыми руками. ________________________________________________ Система 004: «Это Система приветствует всех вас и искренне надеется, что вы спокойно отдохнули в своё свободное время. Видите ли, эта Система подумала: вам, скорее всего, было бы очень скучно просто сидеть здесь без дела, пока остальные находятся в отдельных комнатах, пользуясь моими подарками. Поэтому я подготовила для вас кое-что особенное». ________________________________________________ — Ха, дай угадаю, ты не можешь оставить нас в покое и решила показать нам ещё воспоминания Шэнь Цинцю? — иронично фыркнула Ци Цинци, скрестив руки. ________________________________________________ Система 004: «Ах, госпожа Ци, вы и вправду догадливы! Чтобы вы не соскучились, я собрала несколько воспоминаний о тех днях на Пике Цинцзин, когда А-Цзю был ещё простым учеником. Эта Система очень старалась, поэтому будет весьма признательна, если вам понравится просмотр ﾟ+.ヽ(≧▽≦)ﾉ.+ﾟ» ________________________________________________ Это Система раздражала их всё сильнее. Казалось, она прямо наслаждалась тем, как они страдают, вынужденные снова и снова смотреть чужие раны, чужие воспоминания. У каждого в груди копилось тяжёлое чувство: и злость, и жалость, и бессилие. Им оставалось лишь молча сидеть, каждый про себя шепча почти молитву, чтобы хоть в этих кадрах у Шэня Цинцю всё оказалось немного лучше. Но зная его нелёгкую судьбу, надежды на это было немного. Они расселись по своим местам. Комната словно застыла: воздух стал густым, давящим, как перед грозой. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулким биением собственных сердец. И вот — свет погас, и по стене пробежала холодная вспышка. Большой экран ожил, медленно наполняя помещение блеклым сиянием. Первые картины из ученических лет Шэня проступили одна за другой… ........ Цзю ненавидел это место. Ненавидел этих людей. Все ученики Пика Цинцзин были выходцами из богатых и уважаемых семей. У них за спиной стояли связи, родословные, влияния. Он же был всего лишь уличным ребёнком без имени и рода, и именно это они ненавидели в нём больше всего. Они презирали его. Он чувствовал их взгляды, полные высокомерия, видел, как уголки губ кривятся в насмешке. Слышал, как за его спиной шепчутся, обмазывая грязью его прошлое, как в открытую бросают оскорбления и унижения. Но хуже всего были его шисюны. Под видом «старших наставников» они находили тысячи поводов издеваться над ним. В их устах каждое слово о «долге уважения» и «обучении» звучало как приговор. Они с лёгкостью возлагали на него всю самую грязную работу — и называли это «наказанием за дерзость» или «уроком смирения». Цзю понимал: это не было ни наказанием, ни уроком. Это была лишь игра их раздутого эго. Им нравилось видеть, как он терпит. Им нравилось ломать его изнутри. Поэтому он решил измениться. Спросите, как именно? Очень просто. Он начал вести себя так, как вели себя эти надменные молодые господа. Высокомерно, величественно, будто каждый шаг его был заранее благословлён судьбой. Он и не заметил, как постепенно стал походить на них. На их холодные усмешки, на презрительные взгляды. Более того — стал похож на того самого ублюдка, Цю Цзяньло. Но его это не волновало. Главное, что роль удавалась. И удавалась настолько, что не прошло и трёх дней, как по пику уже поползли слухи: «богатый и заносчивый молодой господин появился среди учеников Цинцзина». Что ж, как бы сильно его это ни раздражало, в то же время это приносило удовлетворение. Ведь теперь никто не смел назвать его уличной крысой. А если даже кто-то и решился бы — ему всё равно бы не поверили. Его слова, полные насмешек и яда, теперь жалили, словно змеиный укус. Каждый его ответ был острее клинка: холодный, отточенный, намеренно унижающий. Он научился играть их оружием лучше, чем они сами. Его взгляд — тяжёлый, презрительный, — скользил по ученикам так, будто перед ним были не люди, а пыль под ногами. Он смотрел так, словно любое дыхание рядом с ним было дерзостью. И это действовало. Те, кто ещё недавно смеялся за его спиной, теперь сами отворачивали глаза. Те, кто называл его уличной крысой, теперь спешили склонить головы, лишь бы не поймать на себе этот холодный взгляд. Цзю чувствовал, как с каждой фразой и каждым движением он закрепляет своё новое место. Нашёлся, конечно, смельчак. Один из учеников, привыкший чувствовать себя центром внимания, не выдержал. Ему казалось, что этот «новый Шэнь» слишком быстро поднял голову и задел его гордость. — Ты уж слишком зазнался, — бросил он, шагнув ближе и громко, так чтобы все слышали. — А ведь ещё недавно ты был никем. Комната на миг застыла. Все ждали — уколют ли Цзю его слова? Но Цзю лишь медленно повернул голову. Его взгляд был холодным, полным презрения. Он молчал так долго, что вокруг повисло напряжение, а потом произнёс: — Никем? Разве ты — «кем-то»? Ты всего лишь сынок, прячущийся за отцовскими монетами. Без них ты даже в эту Секту не попал бы. Слова ударили как хлыст. Яд, словно змеиный, проник глубоко. Парень побледнел, губы задрожали, а ученики вокруг прыснули от смеха, прикрывая рты. Цзю же лишь чуть скривил губы в холодной усмешке и добавил: — Если хочешь сравнивать меня с собой — будь добр, сначала подними голову с земли. После этого никто больше не решался испытывать его на прочность. Теперь его презрение стало щитом, а его слова — оружием, от которого разбегались даже самые смелые. Всё шло относительно спокойно, ровно до того момента, когда он встретил того варвара с Байчжаня — Лю Цингэ. Это животное выводило его из себя, как ничто другое. Их первая встреча на соревнованиях оставила неприятный осадок. Тогда этот самодовольный юнец осмелился обвинить Цзю в том, что он якобы использовал «нечестные приёмы». — Простите, — думал Цзю, сжимая кулаки, — если для этого варвара «техника боя» — это просто махать мечом, а думать и разрабатывать стратегию он не способен… Раздражение только усиливалось, когда он видел, как все вокруг шагнули в сторону Лю, словно защищая его. Ведь он был из богатой семьи, «обросшей справедливостью» и связями. Тфу на него. Цзю ощущал, как внутри поднимается холодная волна презрения. Он прекрасно понимал: пока этот тип рядом, каждое слово, каждый взгляд будут напоминать ему о том, что богатство и влияние часто сильнее, чем талант и ум. Ну а что ещё хуже , это было то что он ревнавал и ненавидел Лю Цингэ за такую хорошую жизнь которя у него быля.  Богатый , талантливый, успешный... Он ненавидел детей богатых семей с такой успешной судьбой которя некогда не было и не будет у него . Хоть ирония была в том, что сам он теперь выдавал себя за одного из них. Маска, которую он надел ради выживания и уважения, стала одновременно его оружием и раздражающей шкатулкой противоречий. Каждое его величественное движение, каждая холодная усмешка — это было притворство, но в то же время оно приносило удовлетворение. Ведь под этой маской никто не мог назвать его уличной крысой. Но каждый раз, когда он сталкивался с Лю Цингэ или другими «сильными по рождению», внутри всё кипело — ненависть к их богатству и влиянию смешивалась с его собственной ролью, ироничной и болезненной. Каждый из них напомнал ему Цю Цзяньло, который злоупотреблял своей властью, чтобы давить на других , причинат другим боль и унижения . Он не показывал страха. Не давал ни единого повода снова насмехаться над ним, не позволял себе проявить слабость. Каждый взгляд, каждое движение были выверены — холодные, словно лед. Его плечи были прямы, спина ровная, а усмешка — едва заметная, словно тень, скользящая по губам. Даже когда этот варвар разболтал о его походах в бордель, так, что любой мог подумать о самых грязных развлечениях, Цзю лишь слегка приподнял бровь. Ни вздоха, ни дрожи — только холодное безразличие. Слухи расползались мгновенно. Слухи о «разврате» следовали за ним, как тень. Но он не стал опровергать их. Он не собирался показывать, что эти истории бьют по нему сильнее, чем по любому другому. Он скрывал правду: что не выносил присутствия других мужчин и по ночам отправлялся в квартал красных фонарей не ради удовольствий, а чтобы найти уголок, где можно было наконец расслабиться и уснуть. Вокруг него шептались, строили догадки, переглядывались. Но он ловко держался: взгляд, полный холодного презрения, и слегка насмешливые фразы делали так, что никто не решался близко подходить. Он превращал слухи в броню, превращал осуждение в оружие. Даже в уязвимости он оставался непобедим. ....... На этом просмотр воспоминаний закончился. Но и так было видно достаточно. Каждое мгновение показывало, как Шэня презирали, как каждый шаг на Пике сопровождался шепотом, насмешками и завистью. Он переживал это снова и снова, видя, как тяжело ему приходилось переносить презрение и несправедливость. Не только  за те годы проведённые на холодных улицах, или в поместье Цю так ещё и на своём собственном пике и секты. Именно эти моменты, эти дни унижений и испытаний, выковали его характер. Именно они сделали его тем человеком, которым он стал сейчас — холодным, рассудительным, сильным и готовым скрывать любую уязвимость за маской неприступности. И возможно... к их большому сожеленую уже никогда не можно будет изменить.