Пианист и всезнайка

Солнце безжалостно стреляет по загруженной голове невидимыми камнями света из рогатки. Тихий и еле ощутимый на коже ветер слегка покачивает постриженные кусты, скошенную траву, пёстрые цветы в клумбах и деревья, что усажены в до тошноты правильном порядке друг от друга, метр к метру, листик к листику.  Перед глазами всё плывёт от знойной жары, открытые на распашку окна не спасают, невыносимо клонит в сон. Веки слипаются от каждой прожитой секунды, что растягивалась в вечность. Люциус смахивает вьющиеся пряди волос за уши, поправляет небрежный низкий хвост и встаёт изо парты, не в силах больше вывозить ненасытную усталость. Проходит вдоль столов, пинает невидимые пылинки, доходит до стеллажей, что усыпаны небрежными картинами, глиняными фигурками, вязаными игрушками и прочей ерундой, и останавливается, рассматривая каждую деталь с деланным видом знатока. Открывает стеклянную дверцу, что до изнеможения скрипнула и больно ударила по ушам, достаёт сделанный из глины неаккуратный свисток-птичку, разглядывает с минуту, недовольно хмурится, бегом подходит к окну и, облокотившись о подоконник и чуть не свалившись кубарем с третьего этажа, дует в игрушку, напрягая изо всех сил истерзанные лёгкие.  — Люциус Де Рос! — Рявкнул вдруг мужчина за удлинённым учительским столом.  Парень оборачивается и с заядлым, непоколебимыми отвращением смотрит холодными, мёртвыми глазами на учителя.  Выжженные на солнце и потрёпанные заметной сединой пряди волос небрежно спали на морщинистый лоб, густые брови свелись к переносице, тёмно-синий взгляд, строгий и пустой, предвещал очередную волну упрёков.  — Сядь на место и положи свисток. — Не хочу, — язвит в ответ подросток и отворачивается, намереваясь снова засвистеть и разбудить в глубине листвы деревьев птиц в гнёздах.  — Люциус, прекрати своевольничать и пререкаться! — Мужчина поднимается с кресла, отбросив ручку и бумаги подальше, и поправляет очки. — Ты сейчас далеко не в том положении, чтобы… — Чтобы слушать вас, мистер Генри.  — Хватит перебивать! И немедленно отойти от окна, упадёшь же! — Учитель бегло обходит стол, лавирует меж парт и, полный уверенности в действиях и раздражении в виде морщин на лбу, не успевает схватить парня, что успел закрыть окно и, словно кот на охоте, проскочить прямо перед носом. Мужчина путается в ногах, спотыкается, но в полёте успевает схватиться за подоконник, пошатнув слегка ближайшее растение. Шаловливые руки с навыками жулика прячут свиток-птичку в кармане кофты, пока Генри оглядывается и старается сориентироваться на месте, проверяя голову. Точно в цирке уродов, Люциус прячется в дальнем углу класса за третьем рядом, упирается локтями в последнюю парту и с саркастичной ухмылкой наблюдает за учителем. Некогда статная фигура, что грозовой тучей нависает над большинством хулиганов-школьников и предвещает скорую бурю угроз и разбирательств, затерялась среди трёх сосен. Очки спали куда-то на пол, несильный ветер из приоткрытого верхнего окна взъерошили прилизанные волосы, а одежда заметно смялась.  — Чёрт бы всех побрал, а, — бранится Генри и опускается на четвереньки, слегка подрагивающими пальцами ища очки.  Прыснув от смеха, Де Рос закрывает рот одной ладонью, пока другой достаёт телефон из заднего кармана штанов, открывает камеру и, смахнув слезинки в уголках глаз, бесшумно фотографирует учителя, который теперь-то больше напоминал пса подзаборного, потерявшего косточку.  «Кейн оборжётся!» — думает Люциус и поспешно убирает мобильник, видя как преподаватель поднимается с пола, отряхивается, надевает найденные очки и с нескрываемой злобой таращится на школьника. Раскрасневшееся от непонятно чего морщинистое лицо чуть не спровоцировало новую, безудержную волну истеричного смеха. — Вон из кабинета, Де Рос! — Так я же наказан и… — Я сказал, пошёл прочь от сюда! Чтоб я тебя больше не видел! — Громкий, точно гром средь ясного неба, голос заставляет встрепенуться, закрыть уши, быстро подбежать к рюкзаку, не глядя свалив всё с парты в него, и под ярые угрозы с обещаниями поставить на учёт парень выбегает из душного класса, который успел проклясть миллионный раз за последние часа два. Пустые, серые и словно нарисованные карандашом в каком-то комиксе коридоры навеивали тоску и одиночество. Раздражающий и уже приевшийся по самые гланды тик настенных часов отбивался о вычищенные до тошнотворного блеска стены и растворялся вместе с ветром на улице. Люциус без намёка на интерес отправляет фотографии с учителем одному из школьных хулиганов, по совместительству являвшемуся его «другом» с пятого класса, убирает телефон в задний карман и, остановившись, устало потягивается, слыша хруст затёкших костей. Голова раскалывается, словно древне-вековая ваза, на несколько хрупких частей, а тысяча голосов не унимаются: перекрикивают друг друга, выставляют виноватыми всех вокруг. «Устал… хочу зарыться в подушках и уснуть. Навечно, желательно!» Давнее желание теряется в какофонии криков и ругани внутри, не желая больше всплывать наружу. Телефон издаёт пищащий звук уведомления и, хоть парень уже знает, кто соизволил ответить на, скорее всего, новый локальный мем, Де Рос устало шагает вперёд. Теперь мыслями он уплывает к себе в дом: к самовлюблённому брату с мёртвыми оранжевыми глазами, вечно занятому и не желающему уделять должное внимание родным детям отцу, нежной и ласковой матери, что очень редко одаривала любовью и заботой, хотя сама терялась и медленно умирала среди горьких таблеток и медицинских аппаратов… — Бесит, — шипит подросток сквозь зубы и пинает воздух. День изо дня, утро за утром, секунда за секундой. Он мог в точности пересказать события сегодняшнего дня, идентичного вчерашнему и позавчерашнему. От подобного на душе словно кошки скребутся и оставляют новые раны, пока старые не успевают зажить. Жизнь — череда бесконечной, убивающей любые стремления и желания, рутины. От которой тошно. Зачем вставать с кровати, зачем идти в школу, зачем отвечать на бессмысленные сообщения тех, кто даже дважды два сложить не может? Зачем делать хоть что-то, если в итоге это ни к чему не приведёт? «Я же по итогу вернусь домой, скину вещи в угол пыльной комнаты и уткнусь в экран приставки на последующие несколько часов… смысл вообще всего этого?» Вечные вопросы, подобно заевшей в радио песне, крутились внутри несуразным колесом, которое не знает слова «стоп». Затянутый в бесконечный поток рутины, он тонул в омуте сомнений и усталости, давящей металлическим прессом из-под которого нельзя выбраться. Хотелось одного: умиротворения и расслабления. Растворится в пространстве и времени, обернувшись одним целым с помятой постелью. Закрыть ноющие от напряжения веки и дальнейшую вечность не открывать. Сдаться и позволить бесконечной, душащей апатии сожрать остатки разума, кричащего о неминуемо ускользающем времени. Вдруг, из небытия спасает методичный, точно из другой вселеной, звук. Словно свободная птица в светло-голубом небе средь пушистых облаков, мелодия растворялась в давно умершем коридоре и уплывала дальше, за пределы школы. Люциус, встрепенувшись, бегло оглядывается по сторонам и, развернувшись, замечает приоткрытую слегка дверь в паре шагов от него. Он заметно хмурится, облизывает пересохшие губы и, сглотнув, подкрадывается к классу. Кабинет музыки — вполне ожидаемо услышать складывающиеся в музыку ноты именно от туда. Парень снимает с плеча рюкзак, держит перед собой и с предельной осторожностью, словно гиена перед беззащитной антилопой, заглядывает во внутрь. Кабинет, обрамлённый глянцевой плиткой на полу и украшенный серебристыми узорами обоями, сиял в игривых лучах солнца, точно рай на небесах. Множество спящих инструментов разбежались по углам, но только массивное, под цвет ночного ворона фортепиано украшало середину. Сидя на крутящемся стуле, Лололошка, облачённый в белоснежную и выглаженную рубашку с коротким рукавом, верхние пуговицы которой были деловито расстёгнуты, и прямые, свободные штаны, скользил тонкими и истерзанными еле заметными шрамами пальцами по клавишам, мысленно утопая в звонкой, порой пугающей мелодии. Ресницы закрытых глаз немного подрагивают, обветренные губы сжаты в тонкую линию, плечи расслаблены. Люциус уже без страха открывает дверь, скидывает мешающийся рюкзак на пол и облокачивается о косяк, заворожённо, точно сошедший со страниц сказки принц, рассматривал с ног до головы пианиста. Завивающиеся на концах, взъерошенные и непослушные волосы блестели на свету, веснушки на щеках становились всё заметнее, а невозмутимое, расслабленное и столь привлекательное лицо манило. Бушующий поток мыслей прервал всего лишь один человек и его мелодия, что покрыла класс невидимой вуалью спокойствия. «Такой красивый…» — думает Де Рос, нервно сглатывает, закусывает губу и в очередной раз проходится голодным и искрящимся от переполняющих его чувств взглядом по Лололошке. Такой сосредоточенный, привлекательный и мягкий с долей наивности… Что ещё нужно для парня мечты? — Что же, была не была, иду со двора, как говорится, — шепчет себе под нос Люциус, вздыхает и на цыпочках подкрадывается к брюнету. Секунда, превратившая себя на момент в вечность, и бледные ладони обхватывают закрытые глаза, из-за чего музыкант инстинктивно вздрагивает, отрывает чересчур резко пальцы от клавиш и замирает, точно пойманный на месте преступления преступник. — Привет, Дейвинсон, — с улыбкой на лице и сверкающими на свету клыками шутит Де Рос, убирает руки с чужого лица и по-свойски кладёт ладони на острые плечи, слегка сминая пальцами рубашку. Лололошка поднимает голову, с минуту разглядывает алые глаза, что переливались на солнце в ярко-красный, поправляет выбившиеся пряди волос и непринуждённо отвечает, предварительно успокоившись и отогнав страх в самые дебри сознания: — И тебе привет, Люци. Чего это так допоздна остался? Неужели меня ждал? Не скрывая издёвки, брюнет улыбнулся, закинул ногу на ногу, поставил локоть на колено и, уперевшись кулаком в подбородок, выжидающе глядел на парня с пепельной копной волос. — Я не настолько отбитый романтик, чтобы ждать своего любимого после школы до самого вечера! — С наигранной драмой ответил Люциус, обошёл фортепиано и продолжил более серьёзно, убрав руки в карманы штанов и избегая испытующего взгляда лазурных, переливающийся изредка в небесно-голубой глаз: — На самом деле меня оставили а-ля на дополнительный урок по перевоспитанию, где должны были «заново» меня научить манерам, но на деле я просто сидел за последней партой и умирал от скуки и жары. — О господи, Люциус, — Лололошка качает головой и закрывает лицо ладонями, якобы скрываясь от внешнего мира в беспроглядной тьме, — знаешь… я даже не буду спрашивать, что ты такого натворил, вот честно! Потому что могу предположить, что именно ты мог сделать. А эти постоянные задержки и дополнительные занятия после уроков… ну тебя же могут даже на учёт поставить, если ты в следующий раз сделаешь что по-хлеще! Серьёзно, Люци! Нешуточное и лихорадочное волнение накрыло с головой. Нахмурившись, Дейвинсон сверлил строгим и немигающим взглядом дыру в чужом виске, пока сам собеседник был чересчур спокоен и вальяжно проходится вдоль музыкального инструмента, сгребая с матовой верхушки невидимую пыль. — Ты такой скучный, — жалуется Люциус и садится наконец на фортепиано, теребя свободной рукой шнурок от кофты. — Эй, слезь немедленно! — Кричит Лололошка и поднимается со стула.  — А то что? — На лице заиграла обворожительная улыбка, клыки блеснули на свету, а алые глаза хитро заискрились.  — Иначе я тебе устрою лекцию на час, а то и больше, о том как бережно относиться к музыкальным инструментам, — угрожает брюнет и демонстративно закатывает лазурные глаза, — потом ещё добавлю в список предметы, по которым ты отстаёшь.  — Зану-уда! — Тянет Де Рос, спрыгивает на пол, обходит фортепиано и встаёт позади Ло. Руки с наглостью обвивают чужую талию и тянут на себя, пока светлая макушка укладывается на острое плечо, закрытое выглаженной белой рубашкой. По телу пробегают бешеные мурашки, сердце начинает тысячей маленьких молоточков колотить по рёбрам, разрушая их с каждой секундой и пробивая путь на свободу. Мысли сворачиваются в комок где-то в углу сознания, щёки горят адским пламенем, стоит почувствовать ритмичное, трепетное дыхание на шее. Бледные ладони крепче сжимают одежду, пальцы невесомо гладят сквозь ткань чистую кожу, изредка и назло брюнету проходясь по интригующему и завораживающему рельефу мышц.  Люциус по-настоящему горел Лололошкой. Из года в год чересчур сладостные чувства становились лишь сильнее, распаляя внутри целый пожар. Путали мысли и вызывали дрожь от одного взгляда. Заменяли солнце и луну, звёзды и кислород, оставляя только его. И никого, ничего больше. — Люци, мы в школе, — вырывает из трепетного забвения тихий голос.  Остановившись, Де Рос поднимает голову, разворачивает к себе брюнета и испытующе сверлит лазурные глаза своими — кроваво-алыми, надеясь всё-таки получить разрешение на должные признаки внимания и бесконечной любви.  — Нет, Люци, я всё сказал, — в один миг отрезает Лололошка и старается вырваться из чересчур пылких и сильных объятий.  — Ты самый жестокий человек, которого я только знаю, — в ответ драматизирует Люциус и демонстративно закатывает глаза.  — Спасибо за комплимент.  Дейвинсон высвобождается, скрепляет их пальцы в замок, улыбается уголком губ и, заправив прядь волос за уши, невесомо соприкасается треснутыми губами чужой щеки. Немного шершавой, с еле заметной щетиной, но столь родной и пылающей жаром.  — Я тебя тоже люблю, Люциус.  В ответ слышится язвительная шутка, а после нежный, опьяняюще-сладкий поцелуй в губы. Смутившись и поправив нервно чёлку, брюнет отпускает чужую ладонь, усаживается обратно на крутящийся стул и, вздохнув, кладёт подрагивающие пальцы на клавиши, разгребая полки сознания в поисках новой мелодии, пока Де Рос самодовольно облизывается, убирает разгорячённые руки в карманы кофты, обходит фортепиано и облокачивается о него.   — Я не настолько глуп, как ты думаешь, Дейвинсон, — с мягкой агрессией и явным вызовом говорит вдруг Люциус и поднимает взгляд к потолку, — я многое знаю и умею. Например, как правильно своровать, все созвездия на небе и их историю, ещё эпохи в древней истории, могу рассказать как устроена галактика, из чего состоят звёзды…  — Люциус, я знаю, — перебивает Ло, расплывается в понимающей улыбке и медленно начинает нажимать на клавиши, перебегая пальцами с одной на другую и вслушиваясь в тихое пение ветра, — за это я тебя и люблю.  Парень закрывает глаза и, словно погрузившись с головой в мир музыки, заскользил по клавишам немного быстрее. Каждая нота была исполнена с такой страстью и проникновенностью, точно сама музыка возносила их души за руку к небесам. Звуки казались живыми, будто имели собственное сердце и душу. Люциус садится на пол, упирает локти в колени, подпирает кулаками голову и, уплывая в мир фантазий и грёз, начинает тихо подпевать знакомой мелодии, что растворилась в пустых коридорах и усеянной другими инструментами, грамотами и наградами комнате.  А впереди только неизведанное, неизбежное будущее, в котором они стоят на краю обрыва, бездонной пропасти и держатся за руки. По щекам скатываются горькие слёзы радости и мнимого счастья, на раскрасневшихся лицах сияют вымученные улыбки. Закатное солнце, окрасившее тёмно-синее небо ядрёно-оранжевыми и лилово-фиолетовыми цветами незримой палитры, заходило за дальний горизонт, уступая место блеклой и тусклой луне, что сглаживала острые углы и давала насладиться одинокой любовью двух сердец.  «Нас никто не остановит… и ”мы” будем жить вечно!»