Невыносимо

      Вечер в учительском общежитии обычно был временем покоя — если не считать тот случай, когда в коридоре появлялся Айзава Шота. За три года работы с классом 3-А он растерял немало сил и нервов, а последняя битва с ВЗО забрала даже больше: правый глаз, закрытый теперь плотной повязкой, и правую ногу ниже колена — заменённую легким, но прочным механическим протезом. Айзава двигался уверенно, пусть протез и слегка звучал с металлическим скрипом, а повязка на лице добавляла суровой аскетичной строгости. Усталость теперь была не только вечной — она стала хронической, наложенной не только на тело, но и на душу. Проходя по коридору он думал лишь о своём самом «проблемном ребёнке» — Изуку Мидории. Пусть тому уже исполнилось восемнадцать, для Шоты он всегда останется зелёноволосым подростком, который притягивает неприятности, как магнит. Последние дни Мидория был странно тих, и это беспокоило классного руководителя сильнее, чем шумная суета перед окончанием учёбы. Айзава подошёл к своей двери, привычно откинул прядь волос за повязку, и металлический протез слегка застучал о порог. Он открыл дверь — и обомлел. То, что предстало перед его глазами, было настолько неожиданным, что сердце в груди едва не остановилось от шока. Перед ним стоял полуголый Мидория, опираясь рукой о край кровати, чуть наклонённый вперёд. Айзава зафиксировал взгляд на парне, быстро анализируя детали: парень выглядел откровенно говоря плохо — его дыхание было слишком громким, почти хриплым; кожа словно сияла, покрасневшая и мокрая, спину буквально заливал пот; дрожащие руки выдавали сильный тремор, а сжатый кулак выглядел болезненно белым, будто парня охватил не только стыд, но и физическая боль.       — Мидория, что ты делаешь? Названый подросток вздрогнул всем телом. Голос учителя прорвался сквозь пелену жара и спутанных мыслей, но до конца прорваться сквозь затуманенное сознание не смог. Он будто на мгновение растерялся, не сразу сообразив, что происходит и где вообще находится. Мидория медленно, с усилием приподнял голову, но взгляд его оставался расфокусированным. Айзава заметил, что взгляд парня был затуманен: не столько смущён, сколько расплавлен жаром и отчаянием. Шота только сейчас понял, что всё происходящее может быть симптомом чего-то серьёзного, а не просто нелепой подростковой выходки.       — А-Айзава-сенсей, эт…то не то чем кажется. Видите ли… Казалось он ненадолго пришел в себя. Грудная клетка быстро и неравномерно поднималась, горло выдавало хрипловатое дыхание, по вискам катился пот. И только спустя ещё несколько долгих секунд до него дошло — это Айзава-сенсей здесь, реально, не наваждение. Его пальцы так и не разжались, мышцы оставались напряжёнными, а рука продолжала дрожать. В глазах вспыхнул испуг, смешанный с растерянностью, и лишь на уровне инстинкта он попытался отвернуться. Ситуация не из приятных. Мужчина явно чувствует раздражение растущее в груди. Руки неосознанно сжимаются в кулаки. Только учитель открыл рот, чтобы узнать всю абсурдность ситуации, подросток начал щебетать.       — А-айзава-сенсей, понимаете. Д… дело в том… я п… попал под причуду злодея-я. — последнее слово он простонал в руку, которая лежала на кровати.       — Тогда я просто сотру её и ты мне обо всём расскажешь «проблемный ребёнок». Не пропустив ни единой детали. Мидория не успел ответить как учитель уже активировал свою причуду. Чёрные волосы немного поднялись, а секунду назад ониксовый глаз окрасился в красный. Прошла секунда, пять ничего не изменилось. «Какого чёрта, почему ничего не происходит? Причуда должна была уже стереться. Если только… Блять»       — Мидория, может злодей говорил что-нибудь об условии деактивации причуды? Парень отвернулся от явно нервного и злого мужчины. Болезненное возбуждение отдавалось болью во всем теле. Хотя, вспомнить сколько он тут стоит это кажется не таким уж и нелогичным. Колени болели, спину как и поясницу он почти не чувствовал, рука тряслась от явного напряжения и уже монотонных движений.       — Или хотя бы скажи почему ты занимаешься этим здесь? В комнате своего учителя. И вообще как ты сюда попал? Я точно запирал дверь. Привлекая внимание к своей персоне мужчина подался чуть вперёд. Но вовремя себя одёрнув вернулся обратно к двери, словно опасаясь нарушить границы. Мидория поднял на него взгляд — усталый, извиняющийся, полный беспомощности. В этом взгляде было столько просьбы и отчаяния, что Айзава невольно почувствовал неприятное чувство вины. Будто именно он стал причиной происходящего. Может быть, частично так оно и было. Но парень ни за что бы не признался ему в этом. «Чёрт, если бы я знал что всё так обернётся. Нужно было ещё в первый день идти к учителю. Нужно было рассказать обо всём этом, но… Я просто не мог. Слабый, жалкий, омерзительный — наверное, для него я теперь ничто. Могу только догадываться, что он думает обо мне. Я не хотел, чтобы так вышло, правда не хотел… Простите меня, прошу, простите…»       — П-простите меня, пожалуйста из-звините, — слёзы хлынули из глаз, подросток уже не чувствовал того подъёма что был вначале дня. — П-пожалуйста только не злитесь, я сожалею что так в-вышло, я правда… Слова сбивались, голос дрожал и то уходил в шёпот, то срывался. Слёзы текли по щекам и капали на пол, смешиваясь с каплями пота. Тепло его тела больше не приносило облегчения — теперь оно только жгло. Наконец, Айзава будто проснулся, встряхнув отчаяние. Он подошёл ближе, слегка замедлив шаг, как будто боялся сделать ситуацию ещё болезненнее. Теперь он был рядом, и тень его падала на Мидорию. Изуку наконец отпустил руку, старательно прикрывая себя, готовый, казалось, провалиться сквозь землю от неловкости. Стыд накрыл с новой силой, накатившей волной до самых пальцев — теперь он дрожал от осознания всей нелепости и ужасности происходящего. Ему было так мучительно стыдно, до боли погано на душе. Он чувствовал себя настоящим уродом: ведь мог разобраться со всем ещё в самом начале — тогда, в первый день когда только попал под эту причуду. Но нет, он этого не сделал. Ведь если бы учитель стёр действие причуды, исчезли бы и все те чувства, которые он так бережно хранил. Хранил, но не позволял себе взращивать, потому что боялся, что тогда не сможет их так тщательно скрывать. Он даже не мастурбировал ни разу — даже тогда, когда его мозг наполнялся ярчайшими фантазиями, что казалось голова взорвётся. Он всё равно стоически выдерживал. Парень чувствовал всю тяжесть груза, который давил сердце и сжимал душу. Он чувствовал что тонет… тонет в любви и ненависти к себе… Конечно, он знал как «выключить» эту причуду. Вот только это условие действовало первые 24 часа. Начиная со вторых суток условие менялось и было необратимым для устранения. Подросток уже вдвойне ощущал себя эгоистом. В первый раз, когда он не пошёл к учителю стереть причуду — он ведь мог. Тогда бы исчезли все те чувства, которые подпитывали её, двигали её на следующий этап. К тому этапу из-за которого Изуку чувствовал себя вдвойне эгоистом. Он проверял всю серьёзность и глубину чувств к Айзаве-сенсею. Этот вечно уставший мужчина стал его первой настоящей любовью. Осознанной? В этом у него не было 100% уверенности. Вот и решил проверить, дабы убедиться и знать наверняка. Дурак ли он? Это ещё мягко сказано! «Ну что проверил? Убедился? Не могу поверить, что я настолько идиот, хотя нет ещё как могу. Вломился в комнату к своему учителю — есть. Был пойман за мастурбацией напротив его кровати — есть. Сижу и реву со спущенными штанами, не забывая при этом клянчить о прощении — тоже есть! Да я прямо везунчик что тут скажешь.»       — Эй, сенсей, хотите забавную вещь, — пролепетал он, пытаясь хоть как-то отвлечься от всего этого. Мигом он взглянул на мужчину и заметил, как тот вдруг присел, гладя его по плечу. Изуку даже не заметил, как это произошло. «Приятно что он беспокоится о таком как я» Учитель в ожидании смотрел на него.       — Эта причуда, точнее её действие закончится когда… — произнёс он, но слова застряли у него в горле. Мидория замялся. А стоит ли говорить? Деталь, которая могла бы его спасти — или окончательно разрушить? Кажется, сейчас он боялся и того, и другого. Ему просто хотелось исчезнуть. Исчезнуть отсюда, скрыться в бескрайней тьме своих мыслей и чувств.       — Говори уже. Мужчина почти зарычал: терпение у него давно кончилось, он почти ломался на глазах, а причуду стереть всё равно не может. Пока парень плакал, Айзава — снова и снова — тщетно пытался избавить его от действия причуды, ощущая себя как последний бесполезный кусок чего-то ненужного. Он — учитель, он — герой. Ему положено спасать, защищать… А он теперь ничем не может помочь. А Мидория между тем не мог не замечать, как Айзава-сенсей с каждой попыткой становится всё мрачнее. Словно ненавидит себя — и Изуку ненавидит себя ещё сильнее. Он бы с радостью исчез прямо сейчас, просто стёр бы себя из мира, если бы это хоть что-то изменило. В начале ему казалось, что во всём только его вина. Что во взгляде учителя только презрение, отвращение. Сам себя он счёл бы за абсолютное ничтожество — и нисколько не преувеличивал. Голос в голове ещё больше добивал. «Ты урод, Мидория. Ты слабоумный, жалкий, одержимый своей болью ребёнок. Даже сейчас — ты только добавляешь проблем человеку, который… который слишком хорош для всего этого дерьма. Ты заслужил быструю смерть, а не помощь…» Он буквально ощущал, как тяжело становится Айзаве, как тот отчаянно держится за остатки самообладания. Вины и ущербности — и у того, и у другого было с лихвой. Но, если Айзава был зол на себя за беспомощность, то Мидория уже по-настоящему презирал себя — за всё, что в нём есть.       — Действие причуды обнулится… только если я пересплю с любимым человеком. Он сказал это с трудом, облизывая пересохшие губы и даже не надеясь на понимание — только новой волны взаимного отвращения. Вперившись взглядом в Айзаву, Мидория почти вызвал его на суд. Вот оно, его настоящее преступление. И вот — кто судья. Сжимающая его плечо рука болезненно сдавила — можно было бы подумать, что тот сейчас сломает ему кости, и, может быть, Изуку этого бы и хотел. Подросток хотел отвернуться, глаза стояли на мокром месте. Чтобы не видеть как лицо любимого человека окрасится гневом и отвращением. Да и чего ждать? Как ещё должен был реагировать взрослый, которого его ученик втягивает в такое?       — Это… сложно… Но кем бы ни был этот человек, думаю, он не откажет… Мидория чувствовал, как тот уже почти готов сорваться, вбежать к Тодороки или Урараке — лишь бы не смотреть в глаза тому, кто всё это затеял. Именно так всё и должно быть. Так правильно. «Я уверен он сейчас думает об Очако или Тодороки. Потому что я… Я ничтожество, я даже влюбиться нормально не смог. Я урод, слабак. Почему не мог выбрать кого-то, кто хотя бы подходит мне по возрасту? Почему не мог быть нормальным? Нормальным! Как можно было испортить всё ещё сильнее?»       — Сенсей… человек который мне нравится… это вы. Секунда, две на осознание и вот чёрные брови сдвинулись к переносице. Айзава молчал — отвергал реальность, как бы не желая признавать услышанное. Рука на плече болезненно сжалась. Прошёл целый миг тишины, в котором Мидория мысленно уже избил себя за всё, что сказал и не сказал. Хотел исчезнуть, растереть себя в пыль — исчезнуть из жизни каждого. «Я заслужил эту небольшую боль. Ведь вскоре она явно станет сильнее»       — Ч… что? Изуку сжал челюсть. «Скажи что-нибудь, ублюдок. Дай мне понять, насколько я отвратителен, скажи мне, что я заслуживаю ненависти и тюрьмы, скажи — и я приму это» Ошарашенный он не знал, как поступить. Паника скручивала его — но в Изуку бушевало что-то совсем иное. Это был огонь самоуничтожения, желание навсегда прекратить существование. Шоту охватила холодная паника. Он не помнит когда в последний раз чувствовал себя так. На первом году, когда злодеи напали на USJ? Или когда похитили его ученика? Или может когда он узнал, что Курогири это его почивший друг Ширакумо? Или ещё много и много событий, что происходили по вине Лиги злодеев.       — Всё в порядке, — произнёс он, чувствуя, что с каждой секундой всё меньше себя контролирует. Если раньше он хотел быть незаметным — то теперь мечтал стать невидимым. Он не выдержал взгляда Айзавы, не выдержал собственного страха, не выдержал мир — и опять обрушился на себя с новой силой. «Ты просто чудовище. Даже сейчас ты заставляешь его страдать, ты предаёшь его — и сжигаешь себя дотла ради какого-то жалкого избавления…» Айзава снова посмотрел на него и, черт возьми, лучше бы он не смотрел. Перед ним сидел просто-напросто разбитый человек. Такие глаза бывают только у людей, которые знают, что они находятся на грани. Безысходность. Шота чувствует, что если он сейчас откажет, оттолкнёт или просто развернётся и уйдёт… То чертовски сильно пожалеет об этом. Он не просто чувствовал, он знал это. Мидория на свой страх и риск двинулся в сторону учителя. Это было не так уж и далеко, буквально руку протянуть. Он протянул к его ширинке.       — Айзава-сенсей… Я всё понимаю. Если нужно — просто… просто закройте глаза. Притворитесь, что меня нет. Я заслуживаю только вашего презрения — умоляю, только не жалости. Я понимаю, что вам неприятно от этого, но действие причуды по-другому не закончится. Или вы можете закрыть глаза и представить на моём месте кого-нибудь другого. Я… я постараюсь сделать всё быстро. Простите меня. Он трясся не из-за страха, а из-за лютого презрения к себе. Каждое движение казалось грязным, неправильным, лишённым права на прощение. Он вывернул душу наизнанку, сам себя унизил — и хотел, чтобы учитель страдал меньше, только бы сам Мидория исчез. «Если сейчас он оттолкнёт меня… Я, наверное, наконец сделаю то, чего все ждали от меня с рождения. Ну же, давай. Оттолкни! Или просто подождать пока причуда не достигнет пика? Как это произойдёт?» Дрожащими пальцами он потянулся, чтобы расстегнуть штаны мужчине — почти обречённо, отстранённо, не видя в себе ничего, кроме мерзкого, грязного навязчивого ребёнка. Айзава остановил его.       — Подожди. Нужно подумать… Рассказать Недзу, попробовать ещё раз…       — Пха… Серьёзно, сенсей? — голос Мидории был сорванный, почти истеричный. — Может, вы лучше меня просто убьёте? Я — проблема, от которой легче избавиться. «На вас вина никогда не ляжет — все и так считают меня уродом.» Он смотрел сквозь учителя, не пытаясь больше скрывать, насколько сильно себя ненавидит. Лучше бы вообще не рождался, лучше бы никогда не был таким «особенным».       — Да мне всего 18 и это большая проблема. Я понимаю. Я осознаю ваш возраст и я отдаю себе отчет в этом. Если у вас уже кто-то есть… На этом месте парень замолчал, будто обдумывая что-то.       — Мидория…       — Е… если у вас уже кто-то есть я объясню всю ситуацию, я буду просить прощения снова и снова. Я возьму всю вину на себя, я скажу что принудил вас.       — Мидория, послушай… Айзава был в смятении, но Изуку не давал ему ни шанса — на прощение, на принятие, на выход.       — Вам ведь отвратителен сам факт… что я — подросток… что я такой вообще. Я правда, правда пытался быть нормальным! Честно… Я не должен был…       — Мидория! Остановись и посмотри на меня! Этот крик резанул по ушам. Парень дёрнулся — словно от удара.       — Изуку. Это слово будто вырвало из глубин. Впервые учитель назвал его по имени. Он не выдержал: слёзы снова брызнули из глаз. «Ты не должен заниматься этим, — эхом забилась мысль. — Ты не должен был говорить, не должен был признаваться…» Он захныкал сильнее, склонившись, едва удерживал себя от рыданий вслух. Каждый нерв, каждый мускул трясся от напряжения и отвращения к себе. В нём вспыхнула отчаянная злость на себя самого: какой позор, не смочь даже просто замолчать, не быть нормальным, не защитить других от своего жалкого существования.       — Не нужно брать всю вину на себя. Ты ни в чем не виноват. У тебя. У тебя был подобный опыт с кем-нибудь? Подросток перед ним сжался и покачал головой в отрицании.       — Понятно. «Чёрт возьми, это тяжелее чем я думал. Но я постараюсь, чтобы это было менее болезненно. А завтра нужно доложить обо всем Недзу, мы должны найти того злодея. И конечно же я должен ответить за то, что сейчас произойдёт» Айзава медленно выдохнул, устало потерев переносицу. Перед ним сидел не преступник, не кто-то, кого стоило обвинять. Просто сломанный подросток, который сейчас пытался взять на себя абсолютно всё. И от этого внутри неприятно скребло. Изуку избегал смотреть ему в глаза. Плечи были напряжены так сильно, будто ещё немного — и он просто рассыплется. Пальцы нервно сжимали ткань собственных шорт.       — На самом деле… Голос прозвучал тихо, почти неслышно.       — Я знаю, как это бывает между мужчинами, но… вы можете просто… помастурбировать, а когда будете готовы, я повернусь спиной и…       — Стой. Айзава резко оборвал его, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое и злое. Не на Изуку. На ситуацию. На того, кто довёл его до состояния, в котором он говорит подобное таким тоном — будто предлагает не собственное тело, а способ расплатиться за проступок.       — Не продолжай. Парень тут же замолчал, вздрогнув от этой резкости. Мужчина прикрыл глаза на секунду, заставляя себя говорить спокойнее.       — Послушай меня внимательно. Ты сейчас не обязан делать ничего через силу. Изуку нервно усмехнулся, хотя в этом звуке не было ни капли веселья.       — Но это моя вина.       — Нет.       — Да! В этот раз голос сорвался неожиданно громко. Подросток тут же будто испугался собственной вспышки и сжался ещё сильнее.       — Если бы я был осторожнее… сильнее… Он судорожно втянул воздух.       — Вы бы сейчас не мучились из-за меня. Эти слова ударили сильнее, чем Шота ожидал. Потому что сказаны они были слишком искренне. Не как попытка вызвать жалость. Изуку действительно верил, что проблема здесь — он сам. Айзава медленно опустился перед ним, оказываясь почти на одном уровне.       — Посмотри на меня. Парень не сразу подчинился. Только спустя несколько секунд поднял взгляд — растерянный, влажный, полный какого-то болезненного ожидания. Будто ждал осуждения. Будто был готов принять его.       — Ты правда думаешь, что я смотрю на тебя сейчас и чувствую отвращение? Изуку дёрнулся, словно от пощёчины.       — А разве нет?.. — Я отвратителен. У Айзавы внутри что-то болезненно сжалось. Пальцы сами потянулись к его лицу раньше, чем он успел подумать. Он осторожно убрал растрёпанную прядь зелёных волос со лба, задержав ладонь у щеки чуть дольше необходимого.       — Не смей говорить о себе так, — устало произнёс Айзава. — Особенно сейчас. Парень дрогнул всем телом. Губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то внутри.       — Возможно это прозвучит странно, но я не могу позволить, чтобы твой первый раз прошёл подобным образом. «Тем более со мной — человеком которого ты так сильно любишь» Изуку вздрогнул. Эти слова будто ударили прямо под рёбра.       — Не говорите ерунды… — нервно выдохнул он. — Какая разница, как это пройдёт? Вы не должны быть нежным со мной. Я заслужил вашего гнева и отвращения. «Я не должен злиться. Учителю сейчас намного хуже! Я не заслуживаю…» Айзава нахмурился сильнее. Каждый раз, когда Изуку говорил о себе подобным образом, внутри поднималось глухое раздражение. Не на него. Нет. Никогда на него. На всё, что заставило его думать, будто любовь к кому-то делает его жалким.       — Не обнадёживайте меня на то чего не сможете дать после… И снова шёпот. Тихий. Отчаянный. Словно он заранее пытался пережить момент, когда его оттолкнут.       — Я не хочу чтобы вы потом ещё больше жалели о случившемся. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Айзава медленно убрал руки с чужих плеч. Со стороны могло показаться, будто он действительно отступил. Смирился. Позволил ему решать самому. Изуку тут же потянулся к ширинке, будто боялся, что если остановится хоть на секунду — уже не сможет заставить себя продолжить. Пальцы дрожали. Настолько сильно, что он не сразу попал по застёжке. Айзава видел это. Видел, как Мидория кусает губы, как прячет взгляд, как тяжело дышит. Видел этот проклятый страх вперемешку с желанием. И от этого внутри становилось только хуже. Причуда продолжала давить на сознание парня вязким жаром. Хотелось схватить Изуку ближе, прижать к себе, чтобы он перестал думать хоть на несколько минут. Но ещё сильнее хотелось встряхнуть его за плечи и заставить перестать смотреть на себя как на нечто грязное. «В таком положении я не смогу ничего сделать» Зелёноволосый привстал, явно собираясь толкнуть мужчину на пол и взять всё в свои руки раньше, чем тот успеет передумать. Всё произошло слишком быстро. Только вот на полу оказался совсем не Айзава.       — Ч… что вы? Мидория растерянно распахнул глаза, когда мужчина прижал его к полу собственным весом. Не грубо — но достаточно, чтобы тот больше не пытался сбежать в своё саморазрушение. Сердце Изуку заколотилось где-то в горле. Айзава нависал сверху слишком близко. Растрёпанные волосы падали ему на лицо, тёмные глаза смотрели тяжело и устало, а горячее дыхание ощущалось прямо у щеки.       — Изуку, ты думаешь, я настолько глуп? Голос прозвучал низко. Хрипло.       — Думаешь, я не замечал всех взглядов, которые ты бросал в мою сторону? Изуку замер.       — Тех самых «случайных» прикосновений, которые на самом деле были слишком осторожными, будто ты боялся лишний раз дотронуться до меня. Кофе, который постоянно появлялся, то у меня в кабинете, то на столе в учительской… Айзава чуть прищурился.       — Это ведь тоже был ты? У Изуку перехватило дыхание. Он смотрел на мужчину широко распахнутыми глазами, будто впервые слышал что-то невозможное.       — И тесты после каждого моего урока… — продолжил Айзава тише. — Те нелепые сердечки на полях, которые ты потом в панике пытался стереть. Щёки Изуку вспыхнули мгновенно.       — Вы… заметили?..       — Я замечал всё. Эти слова прозвучали почти слишком мягко. Айзава чувствовал, как под ним дрожит чужое тело. Как Изуку пытается не смотреть ему в глаза и одновременно отчаянно ищет в его лице хоть намёк на ложь.       — Ты будил меня, когда я засыпал дольше обычного. Оставил мне зонт в тот ливень, а потом сам слёг с температурой на несколько дней. На губах мужчины появилась едва заметная усталая улыбка.       — Я всё это помнил. У Изуку защипало глаза. Слишком больно и одновременно слишком тепло. Он не должен был слышать ничего подобного сейчас. Не тогда, когда между ними происходило это.       — В… вы врёте… Голос дрогнул.       — Вы говорите это только потому, что вам меня жалко. Чтобы я не чувствовал большей вины… своей вины… — Вы не можете сказать что чувствуете ко мне что-то большее. Сердце колотилось так сильно, что становилось почти физически больно. Щёки горели. Но это уже был не тот уничтожающий стыд, который разъедал его изнутри всё это время. Это было что-то другое. Это было намного легче, более приятное и воздушное. Это был настоящий трепет. Трепет израненной души.       — Я вам не верю… — прошептал Изуку. — Вы не можете говорить всё это именно сейчас. Это нечестно… Слёзы всё-таки сорвались вниз. Он тут же закрыл лицо руками, будто ему было стыдно даже за собственную реакцию. Такой жалкий. Такой зависимый от нескольких тёплых слов. Он не должен верить. Учитель обманывает его. Он не должен вестись на это. Не должен, но он чувствует как что-то тёплое растекается в груди. Почувствовал как от этих «лживых» слов стало лучше, не так тяжело дышать. Айзава смотрел на него сверху и чувствовал, как что-то болезненно сжимается под рёбрами. Перед ним лежал юноша, который буквально дрожал от чужой нежности так, будто никогда её не получал. И это ломало сильнее любой причуды.       — Изуку, — тихо позвал мужчина. — Посмотри на меня. Парень медленно убрал руки от лица. Влажные ресницы. Сбитое дыхание. Щёки, пылающие не только от смущения. Причуда действовала всё сильнее. Айзава видел это слишком ясно. Расширенные зрачки. То, как дрожат чужие пальцы. Как Изуку судорожно втягивает воздух каждый раз, когда между ними сокращается расстояние хотя бы на пару сантиметров. Он держался из последних сил. Мужчина осторожно коснулся его щеки большим пальцем, стирая мокрую дорожку слёз. Изуку вздрогнул всем телом. С губ сорвался тихий, сломанный вдох. Одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы его словно прошило током. Мидория резко отвернул лицо в сторону, будто пытался спрятать собственную реакцию, но было уже поздно. Айзава всё видел. Как напряглось его тело. Как сбилось дыхание ещё сильнее. Как он почти инстинктивно потянулся навстречу ладони раньше, чем успел остановить себя.       — Чёрт… Изуку зажмурился, тяжело дыша.       — Простите… я пытаюсь контролировать себя… В голосе звучал настоящий страх. Не перед Айзавой. Перед самим собой.       — Я не должен так реагировать… не должен… «Жалкий» Причуда словно выворачивала наизнанку всё, что он так долго пытался прятать глубоко внутри. Каждое чувство становилось ярче в десятки раз. Каждое прикосновение ощущалось болезненно остро. И хуже всего было то, что это был Айзава. Именно он. Его голос. Его руки. Его запах. Его взгляд. Изуку уже не понимал, где заканчивается действие причуды и начинаются его настоящие желания. Айзава тихо выругался сквозь зубы. Пальцы на чужой щеке дрогнули.       — Я говорю правду, — хрипло произнёс он. — Я давно всё заметил и молчал. Ты не хуже меня знаешь почему. Изуку неуверенно кивнул. Конечно знал. Потому что это неправильно. Потому что Айзава был его учителем. Потому что между ними не должно было быть ничего подобного. Но сейчас мужчина смотрел на него так, что все остатки здравого смысла начинали трещать.       — Хорошо… — тихо сказал Айзава, снова наклоняясь ближе. — Тогда позволь мне помочь тебе. Я правда этого хочу. Последние слова прозвучали слишком честно. У Изуку сбилось дыхание окончательно. Он слишком остро чувствовал чужое тело совсем рядом. Тяжесть мужчины над собой. Его ладонь на своей коже. Низкий голос прямо возле губ. И то, как собственное тело предательски отзывалось на каждую мелочь.       — Я возьму ответственность на себя. Изуку медленно покачал головой. Щёки пылали уже почти болезненно.       — Х… хорошо, но мы возьмём ответственность вместе. На несколько секунд Айзава просто замер, глядя на него. А потом неожиданно мягко улыбнулся. И у Изуку от этой улыбки окончательно подкосились все мысли.