Я мог бы быть честным, я мог бы быть человеком

      «Привет! Мы с Кеном хотели пригласить тебя к себе на семнадцатое число. Как ты на это смотришь?»       «Вообще-то у меня свои планы».       «Которые сопряжены с сильной болью и нулевой поддержкой?»       «С тем, чтобы никого не съесть, и не подвергать никого опасности».       «С ума сойти! Прямо как у нас! Нам прямо суждено собраться и вместе встретить полнолуние».       «Барби…».       «Подумай над этим, хорошо? Времени ещё полно. Мы можем заранее всё обсудить. В любом случае, ты можешь отказаться, если решишь, что так будет лучше. Но хотя бы выслушай меня.»

Х

      Приятно снова пройтись по ухоженным дорожкам кладбища. Кену кажется, что за последние несколько дней его мир несколько раз перевернули с ног на голову и обратно, основательно при этом встряхнув. Знакомый белый песок и старые камни успокаивают. В кои-то веки он не задумывается, куда несут его ноги. Здесь ему не нужно задумываться, в каком направлении ему двигаться. Нет причин беспокоиться и взвешивать каждое своё решение. Можно просто идти и к тому же получать за это деньги.       Конечно, у него горят мышцы и болят все кости. А ещё такое ощущение, что суставы слишком уж обильно промаслены, но при этом всё равно двигаются с трудом. Пульсирующая боль в челюстях сильнее обычного. Кен думает, это из-за того, что зубы Санни начали проявляться так рано. Однако ледяная ванна, должно быть, действительно помогла, потому как он вернулся к работе даже раньше, чем планировал. Ему требуется чаще делать перерывы на отдых, но не больше, чем работающим здесь старичкам. Разница заключается лишь в том, что эти самые старички являются на работу каждую свою смену. Кен пообещал, что на этой неделе отработает больше часов, чтобы покрыть разницу. Так что улыбаемся и пашем.       Каждую минуту, проведённую в офисе, он посвящает учёбе, ломая голову над заданиями из рабочей тетради, которую он заранее скопировал в библиотеке. Если он сумеет сравняться с Сашиным уровнем, то наверняка научится её понимать. В наказание за то, что её толстовка после общения с волком оказалась вся в шерсти, она стребовала с Кена его номер телефона. Теперь каждый день она шлёт ему мемы и короткие видео про собак с подписью «ты». Кен не понимает, к чему Саша клонит, но смотрит всё, что она присылает.       Проблема в том, что теперь все предметы стали гораздо сложнее, чем на первоначальном этапе. Ему ещё только предстоит наверстать программу шестого класса, а экзамены по общеобразовательным предметам уже на носу. Он с тоской вспоминает о том, как справился с программой для первого класса за один лишь день. Теперь ему приходится подолгу сосредотачиваться и задерживаться на каждой новой теме. Есть такие математические задачи, на решение которых у него уходит целая вечность, поскольку их решение включает в себя двадцать отдельных шагов. А также эссе, требующие детального критического анализа и подробной аргументации.       Кен смотрит на оставшиеся страницы рабочей тетради с тихим ужасом. Там так много всего. После полнолуния учёба всегда даётся ему нелегко. За время его отсутствия всегда изучают что-то новое, и ему приходится из кожи вон лезть, чтобы не отставать от остальных. Он должен попытаться наверстать упущенное самостоятельно, но это выше его сил. Занятия не прекращаются только из-за того, что он на них не присутствует. Кен чувствует себя выжатым как лимон, пытаясь усвоить новые программы и материалы, которые успели пройти без него, при этом постоянно возвращаясь к предыдущим темам. Сейчас ему так трудно сосредоточиться на чём-либо. А сосредоточения от него требует абсолютно всё!       Работа, в отличие от учёбы, даётся ему легко, потому что в ней ничего не меняется. Изо дня в день ничего нового, кроме камней и надписей.       Кен закидывает в рот таблетку обезболивающего и со стоном откидывается на спинку стула, утирая выступившую на лбу испарину. Он ловит на себе взгляды коллег, то ли вопрошающие, не нужен ли ему отпуск, то ли, быть может, слегка виноватые. Да без разницы. Он здесь, и это главное.       По крайней мере, он при деле.       По крайней мере, ему не нужно думать о…

Х

      — Может, расскажешь?       Кен, чья голова в этот момент лежит на её коленях, поднимает вопрошающий взгляд на Барбару.       — Что произошло в том отеле?       Она наблюдает за тем, как меняется выражение его лица, как рука скользит вверх по груди, чтобы в конце концов сжать в пальцах медальон.       — Пожалуйста, перестань поднимать эту тему, — умоляет он.       — Обещаешь, что когда-нибудь расскажешь мне?       Она успокаивающе гладит его по волосам. Кен молча кивает, не выпуская из рук своё ожерелье. Она гладит его по голове. Где-то под крышей воркует голубь. Кен не отказывает ей. От Барби у него нет секретов. Просто пока он ещё не готов. Ей придётся это принять.

Х

      Приветствую Вас, мисс Хэндлер.       Согласно результатам проведённых тестов, предоставленные Вами образцы относятся к человеку, а не к неизвестному виду псовых, как это было указано в Вашем письме. Возможно, это вызвано чрезмерным загрязнением образца либо ошибкой доставки. Если Вы всё ещё заинтересованы в получении информации касательно того уникального вида, о котором Вы писали нам ранее, пожалуйста, пришлите нам правильный образец, чтобы мы могли его изучить. С уважением, Тамас Лупеску Кафедра биологии и общей генетики Венгерский научно-исследовательский институт генетики и биологии

Х

      Он завалил экзамен.       Завалил экзамен. Завалил.       Всё шло именно к этому, и он ничего не смог с этим поделать.       Кен невидящим взглядом смотрит на входящее сообщение. Холодные безучастные цифры.       Занятия закончились. Экзамены прошли вчера. Последние три дня он провёл взаперти в своей комнате, но это нисколько не помогло ему в части эссе. Он не успел его написать. Почему раздел с эссе есть буквально везде?       В электронном письме говорится, что у него есть возможность пересдать экзамен ещё дважды со скидкой. Стоит ли тратить на это деньги? Стоит ли вообще пытаться?       Если даже после того, как он угробил на это столько времени и усилий, а по итогу ничего не добился…       Он отшвыривает прочь телефон и прячет лицо в ладонях. Отчаяние давит ему на грудь, мешая нормально дышать.       Дэн был прав…       Горячие слёзы стекают между его пальцев, и это расстраивает Кена ещё больше! Плакать из-за этого? Серьёзно?       Но все его попытки успокоиться имеют прямо противоположный эффект. По крайней мере, Барби здесь нет. Она бы обязательно сказала что-нибудь приятное, чтобы он почувствовал себя лучше. Но он знает, что не заслуживает этих её слов. Он обречён на неудачу, за что бы он ни взялся. И это письмо — очередное тому доказательство.       Теперь он потеряет работу. Аттестат об образовании был обязательным условием найма. Руководство хотело, чтобы Кен его получил. Он сам хотел его получить. Всё — абсолютно всё — было впустую.       Он снова останется ни с чем и вновь будет всего-навсего бесполезным домашним питомцем для Барби.       Он знает, что она будет заботится о нём, несмотря ни на что. В этом главная проблема. Она не должна этого делать! Он хочет большего! Не столько для себя, сколько от себя. Однако всякий раз он терпит неудачу. Снова и снова, и снова…       Перед ним зияет чёрная бездна отчаяния, которая так и манит сдаться.       Нет! Он и не подумает сдаваться! Гнев, разочарование и тоска ведут в нём неравный бой с усталостью, которая в последние несколько месяцев неуклонно разъедает его тело и душу.       Что бы сказала Барби в такой ситуации? «Какие ещё у нас есть варианты?»       Хорошо, Барби. Пусть это займет больше времени и обойдется дороже, но в его телефоне есть один номер, который он так до сих пор и не набрал.       — Привет, Рик… Я хотел бы воспользоваться твоим предложением, если оно всё ещё в силе.       Цена за услуги Рика очень, очень пугающая. Но Кен упрямо отказывается платить ему меньше действующих ставок. Если уж ему вздумалось тревожить человека на заслуженной пенсии, то самое меньшее, что он может сделать — это платить по справедливости.       Однако его зарплата за неполный рабочий день не сможет полностью покрыть тот объём помощи, в которой он так отчаянно нуждается. «Какие ещё есть варианты?»       У Кена в запасе есть ещё одно предложение, которым он не воспользовался. Пришло время подзаработать.

Х

      — Я знаю, о чём они просят. Но не до конца понимаю, почему.       — Ты помнишь, — Барбара смущённо пожимает плечами, — как я двадцать минут подряд ездила им по ушам?       — Да, что-то такое помню, — Кен чуть склоняет голову. Его глаза прищурены от сосредоточенности. — Дэн тогда сильно тебя расстроил. Тот Дэн, который агент, а не… другой.       — Именно, — медленно кивает она. — Агент Дэн тогда сказал, что они сделали всю процедуру для тебя более сложной, чем когда-то была у меня, поскольку им не хочется, чтобы куклы продолжали приходить в реальный мир или что-то вроде того. Когда я говорю об этом вслух, это так глупо звучит. Но от него это звучало не менее дебильно. Де-биль-но, — произносит она раздельно, замечая, как глаза Кена расширяются, и он уже приоткрывает рот, чтобы задать вопрос. — В любом случае, я сказала им, что они должны сообщить об этом куклам, а не ждать, пока они пройдут сквозь портал и уже не смогут вернуться. Думаю, они решили, что это твоя работа. Извини.       — Не стоит, — качает головой Кен. — Они, конечно, придурки, но я не сержусь. Думаю, мне всё равно придётся поставить точку в этом вопросе.

Х

      — Так, всё готово. Пройдите в соседнюю комнату. Как только мы откроем портал, вы сможете через него пройти.       Кен бросает взгляд на оператора. Парень усмехается, выходит через дверь и закрывает её за собой, отсекая Кена от всех внешних звуков. Шум кондиционеров, жужжание ламп, едва уловимый гул голосов, доносящийся из невероятного числа офисов в этом невероятно переполненном людьми городе.       Единственное, что сейчас слышит Кен — это собственные мысли и биение собственного сердца. Он смотрит на окно портала. На кружащиеся и вращающиеся разводы розового и жёлтого. На яркие, словно электрические, всполохи синего. Это выглядит так, словно кто-то смыл в унитаз яркую краску. Только чаша его сделана из твердого розового пластика, а по краям витиеватыми буквами выведено: «Вход в Барбиленд». А ещё немножко декоративных пальмовых листьев и много-много блёсток.       Он возвращается.       Это так странно. Он так давно не видел ничего столь яркого и пластикового, что теперь это кажется ему совершенно чуждым. Он так долго пробыл животным, роющимся в грязи. Напоминания о том, что он когда-то был… «идеальным», оказывается достаточно, чтобы его воспоминания подняли настоящий бунт.       Если всё действительно так, и он уже настолько далёк от своей кукольной сути, что даже не может себе её представить, узнают ли его друзья? Останутся ли они его друзьями? Смогут ли они понять, что с ним что-то не так? Что он не совсем правильный человек? Что в его жизни всё идёт наперекосяк, как и всегда.       И все его страхи, связанные с куклой-Кеном, тоже возвращаются.       Он уже начал было надеяться, что ему всё равно. Что он может просто зайти туда, передать сообщение от Маттел, а затем так же просто вернуться обратно. Но чем больше он думает об этом, чем больше представляет, как снова увидит своих друзей, свой родной мир, свой дом, тем отчаяннее ему хочется, чтобы всё это пластмассовое многообразие стало для него таким же привычным, как когда-то. Он не может смириться с мыслью о том, что он вновь увидит своих близких, а они его даже не узнают.       Кен не знает почему, но он уверен, что другого шанса у него не будет. Это последний раз, когда ему позволено их увидеть. После этого он всё равно что умрёт для них.       Теперь, когда он начал понимать всю суть человечности, он часто думает о смерти. О том, что будет после. Он не хочет, чтобы те люди, которые переживут его, забыли о нём. Он хочет, чтобы его помнили. Чтобы по нему скучали.       Разве это не эгоистично?       Внезапно он моргает, возвращаясь от мыслей к реальности. Клубящиеся облака портала начинают вращаться более упорядоченно. Они движутся всё быстрее и быстрее, закручиваясь в спираль так стремительно, что неясный лавандовый и агрессивный пурпур сливаются воедино. Они мерцают и расплываются всё быстрее, словно вращающиеся лопасти вентилятора, наконец, позволяя увидеть то, что находится за ними: знакомый заснеженный холм, картонный фуникулёр…       Он делает глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы шагнуть в портал.       — Кен! Подожди!       — Саша? — он удивленно оборачивается, когда девочка подбегает к нему, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Откуда она тут взялась?! — Ты что тут делаешь?       Саша широко улыбается.       — Я иду с тобой, — объявляет она.       — Но зачем? — Кен смотрит на неё с явным недоумением.       — Чтобы тебе не пришлось идти одному. А ещё я хочу убедиться, что у Маттел не возникнет мыслей запереть тебя там. Пока я с тобой, они на это не решатся. К тому же я хочу снова увидеть Барбиленд. И на этот раз я всё задокументирую! — она выразительно машет перед ним фотоаппаратом «Полароид», висящим на её шее.       — Твоя мама знает, что ты здесь?       — Неа. Никто не знает.       — Саша, ты…       — Она сюда побежала! — раздаются голоса из-за двери.       — Ну-у-у, вообще-то, — Саша поспешно прячется за спину Кена, — меня здесь быть не должно. У меня будут большие неприятности, если они меня поймают.       Кен в шоке смотрит на неё, затем на дверь, в которую уже кто-то колотит.       — Открывайте!       — Сэр… Сэр, вам сюда нельзя, — слышится голос оператора. — Портал открыт. Заходить в помещение сейчас не безопасно.       — Так закройте его!       — Кен, — дёргает его за рубашку Саша.       Кен в отчаянии сжимает зубы, а затем хватает её за руку и ныряет в портал.       Возникает ощущение падения. Стремительный поток воздуха заставляет его зажмуриться.       Падение замедляется до парения, парение превращается в движение вперёд, а когда он открывает глаза, то обнаруживает себя сидящим на снегоходе. Помимо этого, теперь на нём другая одежда — знакомый лыжный костюм. Воздух вокруг не холодный, а какой-то приятно-прохладный. Весь пейзаж вокруг Кена и Саши выглядит будто бы сплюснутым. Многие его детали двумерны. Такое сочетание знакомого и необычного поражает.       — Хм, — раздаётся позади него задумчивый голос Саши.       Она цепляется за его куртку, хоть и не очень крепко. Насколько быстро они вообще едут? Такое ощущение, будто они продвинулись всего на дюйм, в то время как фон вокруг них меняется, а гигантский невидимый вентилятор гонит поток воздуха прямо им в лицо. Было ли так всегда?       — Интересно, этот портал всегда здесь?       — Я думал, портал появляется лишь тогда, когда возникает разлом, — отвечает Кен.       На что были бы похожи их миры, если бы они всегда оставались связанными между собой? Если бы любой из них можно было посетить в любой момент? Почувствовал бы тогда Кен необходимость стать человеком, если бы мог просто выходить в реальный мир, когда того захочет?       — Наверное. Как в случае с мамой и Барби. Но Маттел открыли его здесь и сейчас. Не пришлось даже на роликах кататься. Так что, может быть, это и есть настоящий вход? Может быть, портал всегда существует где-то в пространстве и времени, и всё, что нужно, чтобы попасть в него — это разлом. Как ещё объяснить тот факт, что он всегда выглядит одинаково? Странная Барби уже знала, чего следует от него ожидать.       Кен издает неопределенный звук, слушая Сашу вполуха. Он крепко, до боли в ладонях, сжимает пластиковые ручки, но, похоже, не в силах ослабить хватку.       Впереди обледеневшие горы и редкие деревья постепенно теряют свои снежные шапки, сменяя белые, сероватые и голубые оттенки на зелёно-коричневую гамму лесного ландшафта. Снегоход под ними растягивается, увеличивается в размерах, пока, наконец, не окружает их со всех сторон. И вот в руках Кена уже руль, хоть он и не чувствует под ногами педалей. Это даже к лучшему, поскольку он так и не научился водить автомобиль. А в реальном мире у всех этих милых фольксвагеновских кемперов механическая коробка передач.       Кен настороженно принюхивается. Разумеется, здесь есть олени. Фигурки зверушек из картона, птички на веревочках. Когда-то он был таким же искусственным, как и они.       — Довольно милое место, — замечает сидящая на пассажирском сиденье Саша.       — Не стал бы я называть его «милым», — ворчит Кен себе под нос. Оно здесь? Кен внимательно осматривает деревья, пока фургон ползёт сквозь лес.       — Интересно, здесь есть кто-нибудь живой?       — Только медведь, — бормочет Кен. К нему приходит болезненное осознание того, что в окнах нет стёкол.       Шерсть на загривке у Санни встаёт дыбом. Ему не терпится убраться отсюда как можно скорее.       — Только кто?       Позади раздаётся рёв.       — Это ещё что такое?!       — Ничего, — быстро отвечает Кен, изо всех сил пытаясь убедить фургон ехать быстрее.       Но тут деревья перед ними расступаются, открывая вид на простирающиеся до горизонта цветочные поля. Фургон снова уменьшается, превращаясь в велосипед-тандем. Очень скоро Кен осознаёт, что езда на велосипеде не только утомительна, но и скверно сказывается на его суставах.       Сколько они уже едут? Несколько часов или всего пару минут? У него перед глазами мелькают пятна или это цветочные лепестки, подхваченные ветром? Лепестки, похожие на звезды. Велосипед превратился в ракету, и когда Кен облегчённо вздыхает, его дыхание странным эхом отдаётся в шлеме скафандра.       — Знаешь, я вообще-то надеялся, что просто вывалюсь из портала уже в Барбиленде, и мне не придётся всего этого делать.       — Это как раз то, о чём я говорила, — отвечает Саша. — Портал словно существует всегда. И он соединяет наши измерения. Если у тебя есть правильный ключ, ты можешь получить к нему доступ когда угодно. Кстати, интересно, куда именно он нас приведёт.       Моторная лодка не подвозит их к розовому причалу, от которого отходит розовая дорога, в начале которой их поджидает розовый корвет. Вместо этого в некотором отдалении они видят длинную розовую линию пляжа Малибу.       — Это доказывает мою теорию, — замечает Саша. — Портал с двух сторон как будто обрублен.       А вот и маяк. Барбиленд блестит и сверкает в солнечных лучах. Картонные волны становятся неподвижными и гладкими. Лодка под Сашей и Кеном перестаёт раскачиваться и плавно скользит к пластиковому берегу. Это движение никак не помогает Кену совладать с неприятным ощущением в животе. Он смотрит на оживленный пляж, потеряв дар речи. Он сам принял решение и согласился со всеми условиями. Но теперь всё происходит по-настоящему. Он здесь. А что, если всё пойдет не так? Что, если всё изменилось? Что, если они забыли о нём? Что, если они поймут, что он не человек? Что, если сообщение Маттел заставит их возненавидеть его? Что, если они всегда его ненавидели?       — Знаешь, ты вовсе не обязан это делать.       — Да уж, — Кен вздыхает медленно и осторожно. — Так можно сказать о чём угодно. Ходить на работу. Ходить в школу. Вставать с постели по утрам.       Саша ободряюще подталкивает его локтем. Кен слегка улыбается в ответ.       — Мне будет приятно повидаться с друзьями. И кто-то же должен передать им это сообщение. Так уж вышло, что сделать это предстоит именно мне.       Лодка причаливает прямо к розовому пластиковому песку. Кен слышит музыку, шум волн, крики морских птиц и звуки обычной пляжной активности. Куклы выкрикивают радостные приветствия, играют в волейбол, болеют за любимые команды, болтают и смеются. Иногда Кен мечтал о том, чтобы вновь очутиться здесь. Но слышать всё это взаправду — это что-то неописуемо невероятное.       Наконец-то он дома.       Крошечные фигурки, издали напоминающие снующих туда-сюда по цветастому коврику муравьёв, наконец, приобретают человеческие очертания. Сперва они расплываются и смешиваются. Их слишком много, чтобы различить кого-то отдельного. Затем Кен узнает одного — другого — двадцать — всех — каждого. Боже, они все здесь. Некоторые остановились, чтобы поглазеть на лодку с её странными пассажирами. С каждой секундой их становится всё больше.       Песчаные дюны… киоск с мороженым… спасательная вышка… Взгляд Кена скользит по знакомому окружению и останавливается на вершине вышки. Там стоит кукла с пластмассовым биноклем в руках. Бинокль направлен прямо на него. Это Кен. Кен поднимает руку в приветственном жесте. Кукла опускает бинокль и таращится на него. Сперва с сомнением, а затем с радостью. Кен выпрыгивает из лодки на песок и бросается навстречу кукле, чтобы сгрести её в крепкие объятия.       Кен крепко зажмуривается. Его всего переполняют чувства узнавания, радости и облегчения. Наконец он отвечает на объятия. Наверное, ему полагалось бы заплакать, но к своему собственному удивлению, он начинает смеяться. Он смеётся легко и беззаботно. Вместе со своим лучшим другом. Его лучший друг здесь! Как же он счастлив!       — Ты сменил прическу! И одежду! И… вообще всё! — кукла-Кен критически разглядывает Кена, отстранив от себя на расстояние вытянутой руки. — Так ты теперь человек?       Кен кивает, а взгляд куклы останавливается на Саше.       — И у тебя есть ребёнок!       Где-то на заднем плане Саша издаёт сдавленный звук.       — Нет! Нет-нет-нет-нет-нет. Нет, — спешит исправить недоразумение враз побледневший Кен. — Блин. Она моя подруга. Она уже бывала здесь раньше. Приходила с Барби, помнишь?       — Я помню! — говорит Барби с курчавыми волосами.       Лицо Кена расплывается в радостной улыбке, когда он узнаёт Барби-писателя. Но кукла направляется прямиком к Саше.       — Как дела, милая? Ты ещё общаешься с Барби? Скорее, расскажи мне всё!       Саша стоически переносит объятия куклы, немного нервно улыбаясь.       — Всё, что могу сказать — Барби нынче успешная карьеристка, у которой есть собственный дом и которая каждое утро выходит на пробежку. Звучит так, будто в её жизни мало что изменилось. Кен расскажет вам о ней гораздо лучше.       Барби-писательница переводит взгляд на Кена и смотрит на него с некой настороженностью. Так порой глядят на него Джефф с Анной.       — Что, планы изменились?       Под этим взглядом Кен весь съёживается. «Сейчас она догадается!»       — Кен! — кричит другой голос, и в него врезаются сразу два тела, сбивая с ног. Кен! А с ним ещё Кен! — Твои волосы! — произносит Кен-художник с каким-то благоговением, удивлённо касаясь золотистых прядей. — Я сперва даже не понял, что это ты! Ты так сильно изменился!       — Да, людям это свойственно, — заверяет его Кен.       Художник прижимает ладонь к груди Кена, нащупывая сердцебиение. Его губы растягиваются в идеальной белозубой ухмылке.       — Ха! — произносит он с некоторым удовлетворением.       Тем временам другой Кен, который также оказался в этой куче-мале, щиплет его за щёку.       — А кожа какая! — кричит он. — Прям как бархат!       Кен хмурится, сбитый с толку таким определением и такой реакцией. Так ли сильно в действительности отличается на ощупь его кожа? Но затем он вспоминает: вскоре после Кенолевства этот Кен перепрофилировался с Кена-инвестора на Кена-бьюти-инфлюенсера.       — Мальчики, а ну дайте ему подняться! Так-то мы нынче встречаем гостей? — раздаётся властный голос.       Голос на самом деле властный или просто женский? С ума сойти, как быстро Кен вернулся к кукольному образу мышления. (А прекращал ли он вообще думать, как кукла? Или подчинение женскому авторитету доведено в нём до автоматизма?). Так или иначе, Кены позволили ему сесть. Хотя бьюти-инфлюенсер так и не выпустил его левую руку, внимательно разглядывая рисунок вен под кожей, играя с волосками на тыльной стороне его пальцев и неодобрительно цокая на наличие кутикул. Голосом же разума, как оказалось, была Странная Барби.       — Рада тебя видеть, — наклонившись, она взъерошивает его волосы.       — Ага, — сдавленно отзывается Кен.       — Ну давай же! Расскажи нам про свою жизнь! Мы должны знать!       И он рассказывает. В общем и целом. Как можно короче. В последнее время он чувствует себя таким неудачником, что не больно-то хочет распространяться об этом. И, разумеется, он опускает ту часть, которая касается оборотней. В Барбиленде нет и никогда не было ничего подобного. А когда в прошлый раз он принёс сюда то, чего здесь не должно было быть, помимо всего прочего, это оказало влияние и на реальный мир.       Так что он получает образование. У него есть работа. Он учится печь. У него есть хобби, фамилия и дом с Барби. У них хорошие отношения.       Когда он рассказывает им обо всём этом, куклы охают и ахают. Кены так удивлённо вздыхают, будто он рассказывает им новости мирового масштаба. Они такие простые. Поэтому на них так легко произвести впечатление. Точнее, их легко обмануть. Ведь он не упоминает, что плохо учится, рискует потерять работу, постоянно испытывает стресс и всегда слишком занят, чтобы наслаждаться каким-либо из своих хобби или общением с Барби. Что у него всё время болит всё тело и что он очень, очень устал.       — Похоже, у тебя есть всё, что только можно пожелать, — комментирует стоящий неподалеку Аллан.       Кен разглядывает его. На Аллане теперь другая одежда. Кен уверен, что ни один Кен её ещё не носил. У неё собственный бренд, и она сделана специально для Аллана. Кен рад за него.       — Так что привело тебя обратно?       Остальные согласно галдят.       — Маттел отправили меня сюда с сообщением, — вздыхает Кен. — Думаю, мне нужно поговорить с президентом.       — Точно. «Отведите нас к вашему лидеру», — подхватывает Саша, добавляя в голос нотку киношного драматизма.       — Я провожу вас! — вызывается Кен-баскетболист. — Я теперь судья, — самодовольно заявляет он. По лицам остальных кукол сразу становится понятно, что, несмотря на общеизвестность данного факта, упоминается он с завидной регулярностью.       Кен ведёт их к Розовому дому, по пути без остановки болтая обо всех тех изменениях, которые успели произойти в Барбиленде. У Кенов теперь есть жильё и возможность устроиться на работу. Странная Барби и её друзья, снятые с производства, вернулись в общество. Мидж, наконец, родила ребёнка и вскоре ожидает второго. Кен с жадностью поглощает всю эту информацию. Этот Кен так долго был его лучшим другом. Всегда поддерживал его, помогал ему, подбадривал его. Он такой оживлённый, разговорчивый и яркий. Кен помнит, что когда-то и он был таким же энергичным. КЕНэргичным. И когда только он успел стать таким тихим? И что ещё более важно, когда он в последний раз разыгрывал свойственные Кенам каламбуры?       Они поднимаются по ступенькам Розового дома, и Кен просит подождать в холле.       — Я посмотрю, не идёт ли судебное заседание, — заявляет Кен.       — Разве тебе не положено этого знать, раз ты и сам судья? — спрашивает его Кен, и другой Кен на мгновение выглядит смущённым.       — О, эм-м-м, да. В общем… — он улыбается растерянно и чуть глуповато. — Сейчас вернусь! — бросает он, поспешно скрываясь из вида.       Саша чуть подталкивает локтем своего спутника, как только вокруг них воцаряется тишина, не считая отдалённых звуков музыки.       — Как дела у Санни? — спрашивает она, незаметно указывая на его грудь, где под рубашкой спрятан медальон.       — Он слегка встревожен. Всё, что движется, но при этом неживое, на самом деле… пугает животных. Для него это место словно населено привидениями. И мне кажется, что он не так уж далёк от истины.       Он шумно выдыхает через нос, встряхивая головой. Саша лишь вопросительно приподнимает брови.       — Просто здесь так пахнет… химией. Я не чувствовал этого запаха, когда был куклой.       — Я ничего не чувствую, — отвечает Саша, так что Кен понимает, что это снова волчьи проделки.       — Эй! — Кен-баскетболист выскакивает из-за одной из колонн, напугав их обоих. — Президент у себя в кабинете. Пошли!       — Мне казалось, у тебя на сегодня больше нет времени на то, чтобы разбираться с проблемами Кенов, — улавливают чуткие уши Кена чей-то приглушённый комментарий, когда перед ними открывается дверь.       — Зато у меня есть время для людей, — следует ответ.       Когда они входят, мимо проскальзывает помощник президента, бросая скептический взгляд на Кенов. Однако сама госпожа Президент встречает их на входе.       — Итак, чем я могу вам помочь? — спрашивает она Сашу.       — На меня не смотрите. Я всего лишь мимокрокодил. Кен командует этой миссией.       Президент бросает на Кена заинтригованный взгляд и жестом приглашает их пройти в Овальный кабинет.       — Спасибо, госпожа Президент. Я здесь от имени компании Маттел и американского правительства, — объявляет Кен. — Должен сообщить вам о том, что куклы больше не должны пересекать границу с реальным миром.       Лицо госпожи Президента выражает лишь спокойное ожидание продолжения его речи. Однако Кен не может отделаться от ощущения, что она расстроена. Возможно, это Санни улавливает внутреннюю перемену её настроения.       — Они более не намерены помогать куклам с оформлением документов, их устройством и интеграцией в общество.       — Как какая-то бумажка может повлиять на способность стать живым?       Это разумный вопрос. Президент, похоже, не ожидает, что кто-то ещё из кукол соберётся уйти. Но она также не ожидала и того, что кто-то изначально решится на это. Чем больше у неё будет информации, тем более убедительным сможет быть её заявление, когда придёт время выступить перед населением Барбиленда.       Так что Кен раскрывает ей некоторые подробности. Как ему самому отказались помочь. О том, как ему негде было спать, как ему нечего было есть, как у него не было денег. Как он не мог найти работу или жильё без официального удостоверения личности, и то, что такое удостоверение выдавалось людям при рождении или при иммиграции. И то, что для людей, которые материализовались буквально из воздуха, такие сведения необходимо было сфабриковать, а это, в свою очередь, весьма не нравилось правительству. Как он «заболел» и вновь не смог получить никакой помощи. Как отсутствие образования означало, что у него не было необходимых навыков, и как он на собственном горьком опыте убедился, что некоторым людям учиться труднее, чем другим. Эту последнюю часть, касающуюся образования, он старается донести как можно более сдержанно и беспристрастно. Поскольку из всех кукол сказать именно ей, той, которую он однажды лишил власти и статуса, чьё положение он присвоил как своё собственное, что у него проблемы в школе — всё равно, что признать очередной изъян в своём характере, а не факт, на который он никаким образом не мог повлиять. Конечно, он извинился перед ней, прежде чем уйти и стать Настоящим. Она даже поблагодарила его за то, что он открыл ей глаза на бедственное положение Кенов. Но это не было прощением, и они никогда не смогли бы стать бы друзьями.       — Я не считаю это справедливым, — добавляет Кен. — Но быть здесь лучше, чем голодать на улицах. Я надеюсь, что любой, кто задумывается о таком выборе, понимает это. Становиться людьми теперь больше не вариант.       Это весьма сдержанный и обстоятельный разговор. Президент задаёт лишь несколько вопросов для ясности, но она воспринимает его совершенно серьёзно. Она благодарит Кена за то, что он передал ей послание. Кен благодарит её за то, что она уделила ему время.       К тому времени, когда они с Сашей возвращаются на пляж, уже стемнело. Кен тяжело вздыхает.       — Миссия выполнена, — бормочет он. — Тогда, наверное, на этом всё.       — Может быть. Но взгляни, — Саша указывает на что-то кивком головы.       Взгляд Кена скользит в том направлении, а затем его сердце замирает на несколько ударов, когда он понимает, что взошла луна. Полная луна. Он замирает в страхе, но ничего не происходит. Кен стоит так около минуты и лишь затем позволяет себе расслабиться. В Барбиленде всегда полнолуние. Очевидно, пластиковая луна не имеет над ним власти.       Кен смотрит на неё с жадным благоговением.       — Я и забыл, как это красиво, — шепчет он еле слышно.       Осознание того, что он никогда не видел настоящей полной луны, даётся ему нелегко. Ведь в то время, когда он был куклой, он был так привязан к ночному небу. Раньше над его головой каждую ночь сияла полная луна, а теперь он больше никогда не увидит её своими глазами. В этот момент трудно не злиться на Санни, понимая, что Санни что-то украл у него. Украл ту жизнь, которая должна была быть у Кена.       Он смотрит на воду. Волны, пляж, дюны, звезды. Кен так долго был связан с этим местом. Он и сейчас чувствует эту связь, когда смотрит на этот песок, на море, на хорошо знакомые виды. Когда-то это место было его домом, и он был здесь своим. Ему ужасно хочется вновь испытать это чувство.       Кены уже собрались вокруг своих походных костров. Они смеются и поют.       — Выпить хотите? — раздаётся голос у него за спиной, и Кен вздрагивает, оборачиваясь.       Прямо у него за плечом стоит Кен-судья, а рядом с ним — Кен-художник. Его два самых близких друга. А он даже не смог учуять ни их приближения, ни их запаха. Они суют в руки людей пустые пластмассовые стаканы и поворачиваются к береговой линии, делая по большому глотку. Кен подносит свой напиток ближе к носу, но вновь не ощущает запаха. Ничего, кроме пластика и химикатов. А когда-то это могло бы его взбодрить.       — Невероятный вид, — блаженно вздыхает художник. Глаза его сияют от восхищения. — Я должен его запечатлеть.       — Ты до сих пор рисуешь его каждый день? — спрашивает Кен.       — Никогда не надоедает.       Художник берёт мольберт и холст и начинает рисовать. Это одна из тех немногих сцен, которые он рисует совершенно одинаково, раз за разом.       Разве это не чудесно — в точности знать, что принесёт следующий день? Всегда знать о том, что должно случится? Он мог бы просто вот так стоять здесь, на пляже, любуясь морем и небом. У него всегда были бы друзья. Он никогда не чувствовал бы холода, боли, голода или страха. Никогда не утрачивал бы свою сущность с приходом полнолуния.       — Так ты счастлив? — голос его лучшего друга прерывает соблазнительные мысли. — Это того стоило?       Кен переводит на него отсутствующий взгляд, не в силах сформулировать ответ.       — Мне вас не хватает, — говорит он вместо этого.       — Нам тоже тебя не хватает, — заверяет его Кен. — Без тебя здесь как-то странно. Но у тебя ведь там столько приключений. Ты ешь настоящую еду. Ты выращиваешь настоящие цветы, которые по-настоящему пахнут. А ещё Барби! Звучит так, словно жизнь у тебя бьёт ключом.       — Ты говорил, что хочешь свободы, — присоединяется Кен-судья. — Ты свободен?       И вновь Кен подсчитывает свои неудачи. Его неспособность быть умным, успешным или независимым. Его неспособность быть человеком.       Падать ниже уже некуда, так ведь? Но у Кенов прежде никогда не было даже возможности потерпеть неудачу, потому как у них не было самой возможности попробовать. Вот почему он ушёл. Чтобы написать свой собственный сценарий. И хотя Кен начинает понимать, что, возможно, ему никогда не стать хорошим писателем, по крайней мере, на этот раз сценарий будет его авторства.       Цветы живые. Ветер доносит до него все запахи мира. Небо над его головой никогда не бывает одинаковым, и он по-прежнему может видеть луну почти каждую ночь, даже если она никогда не бывает полной. Грубый скрип гитарных струн под кончиками его пальцев. То, как вибрирует голос в груди, когда он поёт. Пусть его попытки испечь торт были не слишком удачными, он получал огромное удовольствие от самого процесса, даже если в конечном итоге все результаты его трудов оказывались в мусорном ведре. Воркование их неуловимой гостьи-голубки со временем стало успокаивающим, а не раздражающим. Он не питает ненависти к Санни. Узнавать о нём что-то новое в последнее время было увлекательно, и он никогда бы не смог этого сделать без Барби. В его жизни есть Барби. И это лучше всего того, что могло бы быть у него здесь. Они стали ближе. Они могут говорить обо всём на свете, и они не привязаны к тем ролям в отношениях, которые кто-то другой однажды написал для них. Теперь быть вместе — это их собственный выбор. И делая этот выбор, они становятся лучше, роднее и целее,чем когда-либо могли быть.       Жизнь в Барбиленде была бы лёгкой. Безопасной. Предсказуемой. Это именно то, чего у Кена теперь в дефиците. То, о чём он тоскует с каждым новым несовершенным восходом солнца. Однако, если представить это, но без всего остального, а самое главное — без самого близкого для него человека, останется лишь то, чем жизнь была для него прежде: пустота. Он слишком сильно изменился, чтобы возвращаться сюда. Теперь он знает, где его место. Впервые он это чувствует.       — Да, — наконец отвечает он. — Я понял, кто такой Кен.       Он понял это только сейчас. Или, возможно, он уже знал это какое-то время и просто не мог до конца осознать. Но теперь он в этом уверен. Он знает, кто он такой. Куклы улыбаются, глядя на него.       — А ну-ка, встаньте все поближе! — командует Саша, поднося фотоаппарат к лицу. И трое Кенов, смеясь и улыбаясь, крепко обнимаются, прежде чем срабатывает вспышка.       Вот оно. Последнее прощание, которого, как он думал, у него никогда не будет. Было бы заманчиво произнести громкую речь и сделать несколько трогательных заявлений… но Кен решает, что это больше нужно ему, чем им. В Барбиленде не принято сентиментальных прощаний. Поэтому он просто крепко обнимает их напоследок и ускользает в ночь, возвращаясь к лодке, внимательно следя, чтобы Саша не отставала.       Возвращение через портал проходит гладко. Они почти не разговаривают. Только Саша замечает, что ему не нужно крутить педали, поскольку велосипед едет сам. Это большое облегчение.       Медведь в этот раз не появляется на территории кемпинга, а картонный горнолыжный склон заканчивается большой круглой аркой, через которую они вываливаются прямо на пол в офисном здании компании Маттел… к ногам трёх охранников, одного техника и Глории, скрестившей руки на груди с весьма грозным видом. Кен моментально узнаёт, что у Саши есть ещё как минимум три вторых имени, которыми пользуется её мать, когда сердится. Ему даже становится интересно, зависит ли как-то их количество от тяжести совершённых Сашей преступлений.       — Как ты вообще узнала, что это произойдёт сегодня? — спрашивает Глория свою дочь.       — Удивительно, что не весь район об этом знает, — закатывает глаза Саша. — Ты очень громко разговариваешь по телефону.       — Ну и как ты сюда попала? Только не говори мне, что это был брат Райи.       Саша резко захлопывает рот и широко распахивает глаза. Одно лишь это выражение можно смело расценивать как признание вины.       — Мы поговорим об этом в машине, — строго заявляет Глория. — Идёмте, юная леди!       Не говоря больше ни слова, девочка следует за матерью, бросая беспомощный взгляд на Кена через плечо.       — Итак, Гарднер, что с вашим заданием?       Кен отрывает взгляд от Саши, чтобы взглянуть на техника, ответственного за работу портала, а затем кивает.       — Сообщение доставлено лично президенту.       — Превосходно. Мы переведём все необходимые средства на ваш счёт и вышлем вам информацию в течение недели.       Кен складывает ладони в знак благодарности и спешит покинуть здание. Глория стоит, прислонившись к своей машине, припаркованной у обочины. Задняя дверца открыта.       — Залезай, Кен. Я тебя подвезу.       — Ты ведь не станешь ругать Сашу, правда? — спрашивает Кен. — Не сердись на неё. С её стороны было очень мило…       — Извини, что тебе пришлось на это смотреть, — морщится Глория. — Мне нужно было разыграть спектакль перед этими болванами, чтобы они не задавали слишком уж много вопросов.       — Да, она просто притворялась, — подтверждает Саша с пассажирского сиденья. — Это был такой условный сигнал. У Райи нет никакого брата.       Кен непонимающе смотрит на неё       — Я имею в виду, что я всё ещё наказана за то, что прогуляла школу и сбежала из дома. Но не больше, чем обычно.       — Да уж. Она даже телефон с собой взяла, поскольку сердце у неё вообще-то доброе, — добавляет Глория, делая акцент на последней фразе.       — В общем, это тебе. — Саша протягивает Кену пластиковую коробку в форме морской ракушки, явно каким-то образом утащенную из Барбиленда. — Открой её вместе с Барби, хорошо? +       К тому времени, как Кен добирается до дома, Барби уже вернулась с работы. Она встречает его в дверях. Мгновение они смотрят друг на друга, затем Кен крепко обнимает её.       — Хорошо? Плохо? — спрашивает она, обнимая его в ответ.       — Горько-сладко, — отвечает он. — Но, по-моему, больше хорошо. Жаль, что ты не смогла пойти. Глория тебе ещё не рассказала? Саша пробралась в Маттел и отправилась со мной. Она не должна была этого делать, но было приятно знать, что она рядом. Это напоминало мне о том, что я не сумасшедший.       — А почему, — она убирает прядку волос с его лица, — ты должен был почувствовать себя сумасшедшим?       — Просто… там всё по-прежнему. Я и забыл, каково это — быть куклой. Там я был в безопасности, но… я не жил. Каждый день в Барбиленде в точности такой же, как предыдущий. Там я никогда не смог бы стать кем-то большим. До возвращения туда я и представить не мог, насколько сильно я изменился. Судя по поведению тех, кого я там встретил, они либо ожидали, что я буду таким же, каким был, либо не могли поверить, что я тот, кого они когда-то знали. Это было вроде как незаметно, но я думаю… думаю, если бы я осталась там подольше, это было бы слишком. Не знаю, как они это делают. Кен по-прежнему каждый день рисует один и тот же пляжный пейзаж. Кен всё так же не может запомнить расписание. Странная Барби, как и всегда, не имеет ни малейшего понятия о личном пространстве.       Барби смеётся вместе с ним. Но Кен чувствует, что и она тоже скучает по ним.       — Да, Саша ещё кое-что сделала. Без понятия, где она это взяла, но она сказала, что я не должен открывать это без тебя.       Они некоторое время рассматривают коробку, затем одновременно кивают и вместе поднимают крышку.       Внутри блестящей пластиковой коробки лежит стопка тонких квадратиков: фотографии, сделанные на Полароид. Фотографии людей, мест. Всех их друзей. На глаза Барби наворачиваются слёзы, когда она впервые за столько времени видит эти знакомые лица. Кен должен был выполнить задание Маттел ради финансовой поддержки, а ей сегодня нужно было на работу, но… это был и её дом тоже. Барби прижимает снимки к груди и смеётся сквозь слёзы.       — Знаешь, что это значит? — сдавленным голосом спрашивает она, но Кен в ответ лишь качает головой. — Наконец-то и у нас есть семейные фотографии.