Я мог бы быть честным, я мог бы быть человеком

      — Барби знает?       Кен молча качает головой. Он даже не представляет, что бы он мог сказать ей по этому поводу. Аарон — первый человек, который, по его мнению, может по-настоящему понять его ситуацию.       — Знаешь… ты же сам постоянно твердишь мне, что мы не властны над прошлым. Что мы можем двигаться только вперёд.       — От этого воспоминания не становятся менее страшными. А предполагать — это совсем не то же самое, что знать наверняка.       — Так ты уверен?       — Я вспомнил кое-что. Кое-что из воспоминаний Санни, — хоть Кен и старается не встречаться взглядом со своим собеседником, он всё же замечает, как Аарон приподнимает брови, побуждая его продолжить. — Мы с Барби собирались остановиться в том отеле в Брентвуде. Но как только я зашёл внутрь, я понял, что уже бывал там раньше. Я вспомнил лестницу. Было поздно. Свет был тусклый, какой-то желтоватый. И там кто-то был. Я помню крики. Помню вкус крови во рту. Я помню, что был напуган. И зол.       — Звучит не совсем однозначно. Но некоторые выводы напрашиваются, — неохотно признаёт Аарон.       Кен переворачивается на спину и смотрит в белый потолок, залитый светом яркого утреннего солнца, проникающего в комнату, несмотря на задёрнутые шторы.       — И что ты собираешься делать?       — Не знаю, — Кен вновь беспомощно мотает головой.       — Хочешь туда вернуться? Выяснить, что там случилось на самом деле?       — Когда мы там оказались, я нехило так вструхнул, — пальцы Кена вцепляются в край одеяла. — Весьма нехило. Санни тогда перехватил контроль и успел уволочь меня за полтора квартала, прежде чем я смог остановиться и связно подумать.       — А что, если я пойду с тобой? Может быть… Не хочу забегать вперёд, но вчерашняя ночь прошла довольно неплохо, так ведь? Мы поладили. Может быть, если в качестве поддержки рядом с тобой будет ещё один волк…       Кен наконец переводит на него полный неуверенности взгляд.       — Подумай об этом. +       — Это ты.       Аарон поправляет на себе старую поношенную футболку (она удобная, её легко надевать и снимать, однако на нём эта футболка выглядит ужасно неуместно) и смотрит на фотографию в телефоне Барби. Впервые у него есть возможность взглянуть на себя.       — Как насчёт Смоуки?       Аарон вопросительно приподнимает бровь.       — Имя для твоего волка, — объясняет Барби.       — Разве волк и я — это не одно и то же? — с некоторым сомнением спрашивает Аарон, склоняя голову к плечу. — Как-то странно вести себя так, будто бы это какое-то отдельное существо, а не просто Аарон-в-Полнолуние. Особенно в контексте всего, что вы с Кеном выяснили о природе оборотней.       — Возможно, ты прав, — соглашается Кен усталым голосом, всё ещё прикрывая глаза руками от света. — Раньше мне так не казалось, но теперь…       — Это чтобы никто не услышал, как я называю волка твоим именем, — объясняет Барби.       — Почему Смоуки? — Потому что Санни светлый, а ты тёмный. Санни и Смоуки.       — Почему не Шэдоу или Найт? Или не Анкалагон Чёрный?       — Я не понимаю этой отсылки, — разводит руками Барби.       — Два первых варианта звучат как что-то из Бэтмена, — добавляет Кен. — А ещё ты слегка коричневатый.       — Смоуки, — вздыхает Аарон, соглашаясь. Звучит не так вычурно, как предложенные им варианты. — Пока что.       Теперь, когда они почти пришли в себя, они вспоминают прошлую ночь. Как Санни контролировал его поведение, как быстро они поладили, и как много из этого помнит Аарон.       — Всё как в тумане. Но, как мне кажется, я представляю себе общую картину. Странно. Словно пытаюсь дотянуться до каких-то сокрытых знаний. Много я тут успел натворить?       — Ты напрудил на кухне. И немного поцарапал дверь. Ничего серьёзного.       Аарон моментально заливается краской. Он вытягивает шею, чтобы рассмотреть повреждения со своего места на кровати. Следы от когтей отчётливо видны на лакированной поверхности.       — Барби, мне так жаль…       — Нет, Аарон, — перебивает его Барби. — Ты был расстроен. Я понимаю. Как только мы выведем тебя из дома, уверена, это больше не будет проблемой.       Аарон скептически смотрит на неё, слегка склонив голову к плечу.       — Я серьёзно. Прошло три или четыре полнолуния, прежде чем я сумела надеть на Санни поводок и вывести его на прогулку. Но это было без шерсти. Могу поспорить, с тобой дело пойдёт гораздо быстрее.       — Да, чувак, не переживай, — подбадривает его Кен. — Я давным-давно научился залатывать следы от когтей.       — Я заплачу за материалы.       — Не стоит. Ты уже принёс мне вот это, — Кен разминает руки, разглядывая компрессионные перчатки. Также на стойке неподалёку лежит трость. Определённо полезно водить знакомство с кем-то из мира медицины.       — Тогда, возможно, ты мог бы заглянуть ко мне и дать пару советов по поводу тех царапин, что сплошняком покрывают мой дом?       Как считает Барби, это звучит весьма позитивно. Да и вообще, всё прошло настолько хорошо, насколько это вообще было возможно.

Х

      Кен осваивается с тростью. Аарон научил его нескольким терапевтическим упражнениям на растяжку. Он всё ещё чувствует себя больным, процесс выздоровления проходит в точности так же, как и раньше. Но, по крайней мере, сейчас у него под рукой есть инструменты, позволяющие в какой-то мере облегчить нагрузки, пока он восстанавливается. Барби, казалось, была даже в большем восторге от этого, чем он сам. Однако ей было неприятно видеть, как нелегко ему свыкнуться с такими переменами. Он не может отрицать, что трость весьма полезна, когда приходится сперва работать внаклонку в саду, а затем подниматься. То же самое касалось и тех моментов, когда приходилось нагибаться за почтой. Помимо этого, в компрессионных перчатках его руки не так сильно сводит судорогой. В них он даже может спокойно заниматься покраской, хоть и надевает поверх ещё и резиновые — чтобы случайно не испачкать ткань.       Может быть, теперь он будет нуждаться в присутствии Барби не так сильно, и ей не придётся так часто пропускать из-за него работу. Он же, в свою очередь, сможет обрести некоторую независимость.

Х

      Чуть приоткрыв дверь, Барби с наброшенным на плечи одеялом осторожно заглядывает в комнату Кена. Кен спит, но, почувствовав её присутствие, он ворочается и приоткрывает глаза.       — Не могу уснуть, — шепчет она в темноте.       Полуночные «а что если» снова непрерывно крутились у неё в голове, как это случалось время от времени. Не говоря ни слова, Кен раскрывает перед ней объятия. Она тут же ныряет в них, и Кен прижимает её к себе, что-то сонно бормоча. Он нежно гладит её по волосам, зевает и вновь проваливается в сон. Барби сворачивается возле него, находя утешение в той тишине, что они делят теперь на двоих, в его спокойном дыхании, в размеренном биении его сердца. В том запахе, что чувствуется вокруг: чистого постельного белья и приятном аромате дезодоранта, который, кажется, так удачно дополняет его естественный запах. А ещё слабый запах краски. Она бросает взгляд на незаконченные муралы на стенах комнаты, но в темноте почти ничего не может разглядеть.       В Барбиленде она никогда не искала его общества. Это он всегда шёл к ней. Она никогда не бывала у него дома. Да у него и не было дома, куда можно было бы прийти. А если бы дом всё-таки был, то был бы он таким же? Было бы в нём так же спокойно и так же безопасно?       На потолке тускло поблескивают приклеенные звёзды. В окно светит убывающая луна. Кен тихонько посапывает.       Даже если здесь у неё не больше шансов уснуть, чем в собственной постели, так, по крайней мере, она чувствует себя в безопасности. Здесь она, по крайней мере, может сосредоточиться на настоящем.

Х

      — Как много конфет, — Кен разглядывает различные упаковки, которые Барби извлекает на свет из сумки с покупками.       Никогда прежде он не видел, чтобы она покупала столько сладостей. Кен незаметно принюхивается. Сейчас Барби пахнет вовсе не так, как когда ей хочется шоколада.       — Это для детей, — поясняет она. — На следующей неделе Хэллоуин.       Кен на мгновение задумывается, словно пытаясь мысленно обратиться к некоему фрагменту из книги, которую когда-то читал. Барби знает, что ему ещё не доводилось по-настоящему праздновать Хэллоуин. С тех пор, как он попал в реальный мир, в его жизни было не так уж и много настоящих праздников.       — Хэллоуин — это… — начинает было она.       — Да нет, я помню. Это когда ты наряжаешься в костюм, ходишь по округе и выпрашиваешь конфеты.       — В основном это забава для детей, — кивает Барби. — Но соседи в этот день любят заглянуть просто смеха ради. Джефф и Энн обожают украшать дом. А Бак и Эдди обычно устраивают костюмированные вечеринки и отправляют своих гостей прямиком к нашим дверям. А когда дети расходятся по домам, всё это перерастает в этакую тусовку на районе с примесью жути и мистицизма.       — А ты наряжаешься?       — Слегка. Во что-то совсем простое. Где-то в шкафу у меня лежат мышиные ушки и хвост. И немного миловидного грима. Ты тоже можешь нарядиться, если хочешь. Подумай.       — Я знаю, кем я хочу быть, — тут же говорит Кен.       — Вот как? — удивлённо переспрашивает она.       Обычно Кену требуется время, чтобы как следует всё обдумать. Порой он склонен к импульсивным поступкам, но когда дело доходит до принятия того или иного решения, ему необходимо как следует всё взвесить, убедиться, что его решение будет правильным, что впоследствии ему не будет за него стыдно, и он не будет чувствовать себя виноватым. Глядя на Кена в такие моменты, Барби думает, что для него даже спустя столько времени, проведённого в реальном мире, до сих пор непривычно принимать решения самостоятельно.       — Ага. Я буду оборотнем!       — Но в Хэллоуин не будет полной луны, — возражает она, сперва восприняв его слова буквально. Это было бы весьма в духе Кена.       — Именно. Я куплю дешёвый костюм в каком-нибудь магазинчике из разряда «тысяча мелочей» и несколько пластиковых клыков.       — Кен…       — Да ладно тебе! Будет весело!       Хоть Барби и качает неодобрительно головой, всё же уголки её губ слегка приподнимаются, выдавая сдержанную улыбку.       — В моём случае весь праздник обычно ограничивается парой напитков. А к десяти вечера я стараюсь лечь спать, — предупреждает она.       — А помнишь, — добродушно усмехается Кен, — как мы устраивали вечеринки до самой полуночи?       — Да. Но тогда мне не нужно было вставать по утрам, — она вздыхает, и Кену кажется, что он видит тоску в её глазах. — Жаль, что никто здесь не танцует постановочные танцы.       — Ну а что если… — сочувствующее выражение лица Кена сменяется чем-то похожим на внезапное озарение. — Может, мы могли бы… Могли бы организовать это вместе? Можем привлечь всю округу. А можем быть только вдвоём — ты и я. Конечно, миссис Би немного не в форме для покорения танцпола. А Энн… — жестами Кен изображает большой круглый живот.       — А знаешь что? — смеётся Барбара. — Давай. Если у кого-то найдётся место для танцев, мы будем готовы.       — Напитки, танцы… — рассуждает Кен. — Может, мне что-нибудь приготовить?       — Обычно я ограничиваюсь тем, что раздаю остатки конфет, — Барби задумчиво постукивает пальцем по губам. — Но почему бы и нет? Будет здорово. И что у тебя на уме?       — Первое, что приходит в голову — это тыквенный рулет. Или какие-нибудь жуткие безешки. Думаю, у меня даже получится сделать их в форме привидений. Я имею в виду что-то вроде парящих простыней с глазами, а не таких, как Рут. Я вообще не понимаю, почему парящие простыни называют призраками. Они ни капли не похожи на настоящих привидений.

Х

      Кен никогда не упоминал, что видел и других призраков, помимо Рут. Но он работает на кладбище. И временами случается так, что люди не спешат уходить. Порой это воспринимается всего лишь как чьё-то невидимое присутствие, слабый запах без какого-либо источника, звук на самой границе восприятия, слишком далёкий, чтобы быть реальным. Порой же это фигура, чьи-то очертания, свечение, формы лица. Ничто из этого не похоже на Рут. Поэтому Кен далеко не сразу сообразил, что же именно он видит.       Когда он спросил об этом других охранников, они посмеялись. Не потому, что сочли его сумасшедшим, а потому что призраки на кладбище — это вполне естественно. Тем не менее, Кен, кажется, чувствует их лучше. Возможно, это потому, что он уже встречался с Рут. Возможно, потому, что куклы могут их видеть. Или, может быть, волк в нём способен чувствовать происходящее в потустороннем мире. Как бы то ни было, Кен видит призраков.       В большинстве случаев они не такие «живые», как Рут. Кен начинает догадываться, что именно связь с Барбилендом делала её такой, какой она была. Осознание того, что её земная жизнь закончилась, всегда вызывает в нём новую волну горя. Однако он рад, что теперь она может отдохнуть. Всю свою жизнь она так много и так усердно работала. Это был тяжкий труд.       Кладбищенские призраки не задерживаются надолго. Они приходят и уходят. Хотя, похоже, парочка из них всё же решила обосноваться здесь со всем возможным комфортом.       — Здравствуй, парень с кладбища, — приветствует его Альма, которая уже давно стала здесь своеобразным постояльцем, совершающего обход Кена.       Она сидит возле надгробия своего жениха с книгой в руках и несколькими фонариками на батарейках в форме свечей. Кен бросает взгляд на едва различимую фигуру, стоящую возле неё.       — Привет, — он наконец вспоминает, что надо бы поздороваться в ответ.       — Ты как? Нормально?       Лишь теперь Кен соображает, что ещё ни разу не взглянул на неё.       — Прости, — он поспешно переводит взгляд на Альму. — Просто… Он тебя очень любит. Ты ведь знаешь это?       Альма непонимающе хмурится. Кен смущённо отводит глаза. Ему не следовало этого говорить. Ради кого здесь эти призраки — не его дело.       — Извини, — невнятно бормочет он и спешит продолжить свой обход.

Х

      Господи, какая же это ни с чем не сравнимая радость — снова танцевать! Барби и представить себе не могла, насколько отвыкла от этого. Её тело будто бы заржавело из-за отсутствия практики. Разумеется, она регулярно выходит на пробежки, временами занимается йогой (когда вспоминает об этом, что случается весьма нечасто). Время от времени она играет в гольф и боулинг, но вряд ли это считается. Однако лишь теперь она по-настоящему осознаёт, как мало на самом деле она использует своё собственное тело. Танец заставляет её вспомнить об этом. В нём всё: грация и сила, живость и основательность — движение, которого ей так не хватало. От него перехватывает дыхание. Но в самом лучшем смысле этого слова.       Её способности к хореографии уже не те, что были во времена, когда она была куклой. Движения уже не запоминаются и не исполняются чисто автоматически. Ей и Кену приходится придумывать и продумывать каждый элемент, а затем отрабатывать его снова и снова, чтобы быть уверенными в том, что весь танец будет смотреться достойно.       Она старается следить, чтобы Кен не слишком усердствовал. Ему не стоит перетруждаться, даже если к этому моменту он уже полностью восстановился. Однако так трудно не потеряться в ритме музыки и ритме биения собственного сердца. В их общем смехе, в том, как уверенно поддерживают её руки Кена после очередного выполненного вращения. Она уже давно так не смеялась. Голубь воркует где-то под крышей в такт звучащим басам. И пребывая в эйфории от осознания того, что движение её тела способно создавать настоящее искусство, Барби кажется, что, возможно, и она сама могла бы летать.

Х

      — Как самочувствие?       — Барби, прошло уже больше недели, — напоминает ей Аарон.       — Кен говорит, что порой это долго не проходит, — чуть морщится она. — Иногда боль остаётся с ним чуть ли не до очередного полнолуния.       — Да, такое действительно случается, — Аарон откидывается на спинку сиденья.       Сегодня они встретились во время ланча. Это было весьма неплохим поводом вытащить Аарона из дома, а заодно хорошим способом узнать друг друга получше. Если он собирается проводить время в её доме с расчётом на поддержку, они не должны быть чужими. Разумеется, у него есть свои сомнения по этому поводу. Стены, которые он возвёл вокруг себя, высоки. Он привык скрывать свои мысли и чувства. Однако Барби в типичной кукольной манере хочет дружить со всеми. И это весьма забавно.       — Почему ты смеёшься? — она улыбается, радуясь тому, что может видеть подобное выражение на его обычно невозмутимом лице.       — Просто… Ты самая настоящая Барби. Во многих отношениях ещё совсем недавно ты была некой жизненной целью. А теперь мы сидим и болтаем за ланчем.       — Что привело тебя в Маттел? — её брови чуть приподнимаются, выказывая искреннее любопытство. — Ты говорил, что когда-то работал медбратом. Расскажи мне историю Динкинса.       Он пожимает плечами, и сперва Барби даже немного удивлена, что он готов так легко ответить на её вопрос. Но с другой стороны, она и так посвящена в самый большой его секрет. Так какая разница?       — Мне всегда нравились куклы. С ними так легко было придумать свой собственный мир, в котором можно быть кем угодно. В то время у многих были Барби. У всех соседских девчонок и моих кузин, которые временами заходили к нам в гости. Естественно, мои родители не одобряли подобного увлечения. Они считали это… неправильным. Я понимаю, что со своей стороны они желали мне лишь добра. Они не хотели, чтобы впоследствии у меня возникли какие-то проблемы. Но когда ты хоть чем-то отличаешься от окружающих тебя людей, избежать проблем весьма сложно. Особенно в детстве. В школе надо мной так сильно издевались, что родителям даже пришлось перевести меня в новую. Вот тогда-то я и спрятался за маской. Я вступил в школьную футбольную команду, тусовался с парнями на вечеринках. Но всё это было лишь притворством. Господи, как же я всё это ненавидел. Но мне нравилось помогать другим. Нравилось решать чужие проблемы. Работа медбратом показалась мне достойной альтернативой тому, чтобы всю жизнь в угоду людям притворяться тем, кем я не был.       Барби хорошо знакома с теми негативными последствиями, коими чревато желание вечно угождать всем подряд.       — Как оказалось, там было чертовски легко перегореть, — продолжает Аарон, слегка хмурясь. — Но все эти дети, которые приходили, вцепившись в своих плюшевых медвежат, крепко обнимая своих кукол, в том числе и Барби, словно ища в них защиты и поддержки, они напомнили мне о том, что значит быть ребёнком. Играть и мечтать, ничего не боясь. Быть тем, кем тебе хочется быть. Конечно, на этой работе было максимум бумажной волокиты с минимумом оклада, однако она помогала мне отвлечься от тревожных мыслей. Там на мои плечи не давил груз ответственности касательно вопросов жизни и смерти. А ещё там я встретил Петру.       Голос Аарона внезапно срывается, и Барби инстинктивно тянется к его руке, наклоняясь чуть ближе.       — Мне жаль, Аарон. Жаль, она не видит, что теперь среди всего прочего появилась ещё и надежда.       Аарон задумчиво смотрит на их соединённые руки. Она коснулась его, даже не задумываясь. Это кажется чем-то невообразимым.       — Возможно, — произносит он наконец, — наши с ней чувства не были достаточно крепкими, раз не выдержали подобного испытания. Или, возможно, это слишком даже для любящего человека. После этого я отдалился от всех. Я почти не общаюсь со своей семьей. Я не разговариваю с соседями. Я стараюсь держаться от всех на расстоянии. Для меня стало тяжело даже просто выйти из дома. Не считая офиса и продуктового магазина, я практически нигде не бываю. Просто… я не хочу, чтобы ещё кто-нибудь пострадал из-за меня.       — Должно быть, тебе было ужасно одиноко.       Он кивает, потупив взгляд в стол. Будучи куклой, Барби хочет дружить со всеми. Однако тот факт, что она осознанно делает выбор в его пользу, в то время как сам он так долго чувствовал себя недостойным чего-то подобного, почти ошеломляет. Будто бы у него и вправду появилась надежда на будущее, ради которого стоит жить.       — Что ж, — Аарон натянуто улыбается невесёлой улыбкой, — зато теперь у меня, наконец, есть любимые куклы, которые составят мне компанию, когда я заболею.