О сережках и кожанках

      Люцерис Веларион любил спокойные вечера. В такие моменты весь мир словно становился мягче — как шерстяной розовый свитер, который он недавно достал из шкафа и теперь не снимал даже дома. На кухне пахло корицей и тестом, из комнаты доносилось тихое урчание Арракса, его маленького кота, а на экране ноутбука зависла сцена из старого фильма       Семья привыкла: Люк — милый, домашний, добрый парень. Он не ввязывался в громкие ссоры, не гонял на машинах, не менял девушек или парней каждую неделю, как делали многие его ровесники. Нет, он скорее прятался за уютом: пледы, фильмы, сладости. Иногда его называли «мягким мальчиком» — и он лишь смущённо улыбался.       Он не знал, что в этот вечер всё изменится.       — Ты так тесто замешиваешь, будто куклу баюкаешь, — раздался сзади низкий знакомый голос.       Люк вздрогнул, выронив ложку в миску. Обернулся — и увидел Эймонда. Тот стоял в дверях кухни: высокий, худой, в чёрной кожанке и с таким выражением лица, будто явился сюда исключительно ради того, чтобы испортить вечер.       — Ты… уже приехал? — осторожно спросил Люк, поправляя рукав свитера.       — Как видишь. Разочарован? — губы дяди тронула лёгкая насмешка. — Я тут ненадолго. Пока комнаты в этом доме свободны.       Люк вспомнил: мама упоминала, что Эймонд возвращается в город. Он много лет учился за границей, приезжал редко, и каждый раз — будто тень: холодный, отстранённый, с колким взглядом. Люк в детстве его боялся. А сейчас… сердце стучало так, что он никак не мог понять: страх это или что-то другое.       Когда он был ещё ребенком, его дед женился на Алисенте — и так у него появилось три сводных дяди и тетя. Старше его всего ничего, но все таки.       Люцерис ещё немного помялся, съежившись под пристальным взглядом, но постарался вновь взяться за незаконченное дело — тесто на печенье не могло ждать…       — В детстве мама любила одевать меня в платья, — неловко усмехнулся Люк, стараясь вернуть разговор в привычное русло. — Говорила, я слишком хрупкий и похожий на девочку. Даже путалась иногда — мальчик я или девочка. Странно, конечно, но объяснимо.       — Ты и сейчас фиг пойми кто, — фыркнул Эймонд.       Люк замер, будто ему в лицо плеснули холодной водой. Он сжал венчик и, сделав вид, что не услышал, продолжил мешать тесто. Но через секунду не выдержал:       — Серьёзно? Эймонд, не неси чушь, я…       Он вдруг замолчал. Руки сами опустились, а взгляд упал на зеркало, висевшее рядом со шкафом. Юноша подошёл к нему, повертелся. Щёки тут же вспыхнули. Свитер с сердечками, розовые серёжки в ушах, мягкие кудри. Да, он выглядел… иначе.       — Вот видишь, — в голосе Эймонда прозвучала победоносная насмешка. — Что на это скажешь, милый мальчик?       Люк резко обернулся:       — Перестань!       — Ты так часто носишь розовое, что Висенья наверняка у тебя это подглядела, — продолжал Эймонд, отложив телефон и пристально глядя на племянника. — Свитера с сердечками, серёжки с бриллиантами… ну признай: сам себя подставляешь.       — При чём здесь это? — возмутился Веларион, приглаживая волосы.       Эймонд поднялся с места и подошёл ближе. Он всегда двигался так, будто заполнял собой всю комнату — и сейчас Люк чувствовал, что ему некуда отступать.       — Ты больше на девчонку смахиваешь, племянник, чем на мальчика, — сказал он почти наставительно. — Как бы ни пытались нам вбить, что стереотипы устарели.       Он взял Люка за лицо, осторожно сжав щеки.       — Такой милый-милый мягкий мальчик. Прямо хочется обнять, укрыть одеялом и поцеловать на ночь. Утю-тю.       Он потрепал его, будто пятилетку. Но в этот раз улыбка вышла не злой — скорее странной. Очень несвойственной этому каменному лицу.       — Поди-ка нахер, дядя! — взвизгнул Люк, когда Эймонд вдруг подхватил его на руки и устроил на своём бедре, как ребёнка. — Отпусти!       — Что ты, племянничек, — протянул тот издевательски, удерживая его крепко. — С какого перепугу так голосист стал?       — Эймонд! — он дёрнулся, но чем больше вырывался, тем сильнее его прижимали.       В какой-то момент Эймонд, смеясь, ухватил его под низом — и юноша покраснел так, что показалось: щеки сейчас вспыхнут пламенем.       — Убери руки!       — Тише, — шепнул мужчина, и в голосе впервые не было насмешки. Ну, может, меньше холодности. — А то кот твой проснётся.       Арракс действительно мяукнул из комнаты. Люк, запыхавшись, опустил голову. На секунду между ними повисло странное напряжение. Эймонд смотрел на него так близко, что Люцерис почувствовал запах кожи и мятных сигарет.       Он поспешно… спрыгнул с его колен? Встал на ноги? — поправил свитер и отвернулся.       — Ты невозможный.       — Зато честный, — ухмыльнулся дядя, снова усаживаясь в кресло. — И вообще, тебе стоит сказать спасибо. Я собираюсь спасти тебя от этой… розовой гармонии.       — Мне не нужна твоя помощь!       — Вот тут ошибаешься, мальчик.       Всю ночь Люк ворочался, думая о произошедшем. Он злился, что Эймонд обращается с ним как с игрушкой. Но вместе с тем… где-то глубоко внутри ему нравилось, что дядя замечает его, говорит именно с ним, дразнит именно его.       А утром на стуле у кровати он нашёл аккуратно сложенную чёрную кожанку. С запиской: «На случай, если устанешь от сердечек».       Люцерис уткнулся лицом в подушку и простонал.       Богам было явно весело.

***

      На следующее утро Люк демонстративно проигнорировал кожанку, висевшую на спинке стула. Он, как делал всегда, выгулял Арракса в специальном поводке для котов, надел свой любимый худи и самые яркие и странные сережки — словно специально, чтобы доказать: никакой Эймонд не вправе указывать ему, что носить.       И, конечно, именно в этот момент в коридоре он столкнулся с дядей.       Тот облокотился на стену, будто только и ждал его выхода. В белой обтягивающей майке и джинсах он выглядел как воплощение всего Люцериса.       — Ага, — протянул он, смерив племянника цепким взглядом с головы до ног. — Вижу, кожанка до тебя так и не добралась.       — Я не собираюсь выглядеть как байкер с обложки дешёвого журнала, — буркнул Люк, обнимая Арракса и отцепляя его от поводка. М-да, дядя не успел приехать, а уже хочет поменять все на свой лад…       — Байкер? — мужчина ухмыльнулся. — Да хоть библиотекарь. Главное, не как плюшевый мишка.       — Лучше плюшевый мишка, чем твой вечный терминатор.       Эймонд вскинул бровь, и юноша понял, что сказал вслух. Лицо предательски вспыхнуло, но дядя только рассмеялся.       — Терминатор? Хм… неплохо. Может, так и подпишу себе контакт в телефоне: «Твой терминатор».       Люк только закатил глаза и демонстративно поспешил пройти мимо. Как же этот человек его раздражал и пугал одновременно!       Эймонд, как оказалось, умел быть назойливым. Он появлялся на кухне, когда Люцерис завтракал; подвозил его на учёбу без предупреждения, просто открывая дверь и одним взглядом давая понять, что за отказ его насильно запихнут на сиденье; сидел рядом на диване, хотя вокруг было полно свободного места.       — У тебя вообще есть личное пространство? — не выдержал он однажды вечером.       — А у тебя есть хребет? — спокойно парировал Эймонд. Возмущение было написано на чужом лице огромными заглавными буквами. Он ухмыльнулся. — Вот и договорились.       Кожанка тоже не осталась в стороне.       Вечером, вернувшись домой, Люк обнаружил, что его свитер бесследно исчез. Вместо него на кровати лежала эта сраная кожаная куртка.       — Ты серьёзно?! — влетел он в комнату Эймонда, держа в руках это черное нечто вместо его одежды. — Где мой свитер?       — В стирке, — безмятежно ответил тот, даже не поднимая глаз от книги. — Я решил, что ему нужен отдых.       — Ты не имел права! Там нужна правильная температура и…       — Я имею право на всё, если это связано с твоим позорищем-гардеробом.       Люцерис едва не взорвался, но тут заметил, что дядя украдкой наблюдает за ним из-под ресниц, будто ждёт реакции. И понял: это игра.       — Ладно, — выдохнул он, накидывая кожанку поверх футболки. — Теперь доволен? — тесно, неудобно, вообще что-то не то…       Мужчина приподнял уголок губ.       — Более чем. Выглядишь так, будто наконец-то вырос на пару лет.       Веларион хотел огрызнуться, но поймал своё отражение в зеркале и на секунду замер. Кожанка действительно шла ему… но признаваться в этом дяде он не собирался. Конечно, что нет! Не его ума дело, чтоб ещё раз тот притащил ему эту дрянь…       Через несколько дней Эймонд объявил:       — Сегодня пойдём в бар.       — Что? Я вообще-то занят! — Люк пытался возмущаться, но кот в его руках предательски замурлыкал, словно поддерживая дядю.       — Ты будешь сидеть дома с котом и смотреть «Дневники вампиров» или «Сотню» в двадцатый раз? Великое дело! Собирайся.       — Я не люблю бары. Там шумно, люди толкаются, музыка…       — Отлично, значит, сегодня ты полюбишь.       — Ты доведешь меня до гроба преждевременно…       И отказать же не мог.       Вот этот его взгляд метался где-то между железным «ты пойдешь и это не обсуждается» и мягко-ранимым «ну пожалуйста-пожалуйста, пошли!»… Люцерис не знал, чему верить.       И вот он уже стоял в шумном помещении, жмурился от неоновых ламп и ощущал, что выглядит максимально не к месту. Кожанку всё-таки надел — чтобы не давать повода для насмешек. Но внутри чувствовал себя актёром, играющим чужую роль. Эймонд уверенно заказал два бокала.       — Мне сок, — поспешно сказал Люк.       — Ему — пиво, — перебил мужчина.       — Эйм!       — Расслабься, я рядом.       — Хм… тогда дайте мне ликера. Вишневого.       Первый шот оказался горьким до тошноты. Люк сморщился, а Эймонд рассмеялся так громко, что на них обернулись соседи по стойке.       — Тебя даже ребенок перепьет, — поддразнил он.       — Сам пей, если такой умный, — буркнул Люк, отставляя красивую рюмку.       — Охотно.       Дядя осушил половину своего бокала с пивом и довольно крякнул. Люцерис смотрел на него, как на инопланетянина. Как можно быть таким свободным, таким… уверенным? В какой-то момент он поймал себя на мысли: ему нравится наблюдать за дядей. Даже когда тот издевается. Даже когда выводит из себя.       На обратном пути Люк едва держался на ногах. Всего пара-тройка шотов — и он уже ощущал, что мир плывёт.       — Ты издеваешься, — фыркнул Эймонд, поддерживая его за плечо. — Кто же так быстро пьянеет?       — Я не пьян, — возмутился возмутительно он. — Просто… голова кружится. Ты видел вообще, что там в составах этих ликеров, а?! Ну, вот…       — Ага, конечно. Голова.       И прежде чем юноша успел протестовать, мужчина подхватил его на руки.       — Эй! Поставь! — зашипел он, но в противовес своим же словам прижал голову к плечу дяди. — Ты чудовище.       — Терминатор, — поправил тот, ухмыляясь.       Дома Люк рухнул на диван, прижимая к себе кота. Арракс тут же начал лизать ему щёку, будто утешая.       — Не смотри на меня так, — пробормотал Веларион. — Я просто… устал.       — Устал быть милым мальчиком? — подколол Эймонд, садясь рядом.       — Замолчи.       Тот не стал настаивать. Просто протянул руку и поправил серёжку, чуть касаясь кожи. От этого прикосновения у Люка внутри что-то вздрогнуло. Разгоряченная от алкоголя кожа, что-то ёкнуло в груди…       — Знаешь, — сказал мужчина почти спокойно, — в этом есть что-то правильное. Ты — весь такой светлый. Даже смешно, что ты в нашей семье.       Люк не ответил. Он только плотнее прижал кота и отвернулся, чтобы скрыть смущение.       Эймонд смотрел на него ещё долго. А потом тихо добавил:       — И всё-таки кожанка тебе идёт. Как бы ты не сопротивлялся, мальчишка.       Ночь прошла беспокойно. Люцерис ворочался, вспоминая то, как дядя держал его за плечи, как легко поднимал на руки, как близко оказался, поправляя серёжку.       Он должен был злиться. Должен был. Но внутри, вместо злости, теплилось странное ощущение: будто кто-то наконец заметил его таким, какой он есть.       И юноша не знал, бояться этого или ждать продолжения.

***

      Утро началось с того, что Люк едва не умер.       Ну, во всяком случае, он был в этом уверен, когда увидел в своей комнате спортивную форму и записку: «Через 15 минут в спортзале. Не опаздывай». Проснулся же от будильника, заметив на нём «7:30». Ну что за ужас.       — Да ты издеваешься, — простонал он, вцепившись в майку с логотипом какого-то клуба. — Я что, выгляжу как человек, которому нужен спорт?       Ответа, конечно, не последовало. Но Веларион знал: если не придёт, Эймонд вытащит его за ухо.       Зал встретил его запахом металла и гантелей. Дядя уже был там: в спортивной форме, сосредоточенный, как будто готовился к бою. Он хотел развернуться и уйти, но тот заметил его и махнул рукой.       — Подходи, герой.       — Я не герой, — буркнул Люк. — Я домашний мальчик.       — Именно поэтому ты тут.       И понеслось. Эймонд показал, как правильно держать гантели, как садиться в тренажёр. Люцерис послушно повторял — и каждый раз через пять секунд выскальзывал, спотыкался или чуть не падал.       — Ты специально? — прищурился дядя, когда племянник в третий раз чуть не уронил штангу.       — Я просто… лёгкий.       — Ты просто тряпка.       — Эй! Следи за словами!       Но стоило ему окончательно сдаться и опуститься на коврик, Эймонд рассмеялся. Настояще, громко, не насмешливо.       — Ладно, хватит на сегодня. Иди сюда.       Он присел рядом и подтянул Люка за плечо, позволяя отдышаться. Веларион уткнулся лбом в колено дяди и тихо простонал:       — Я ненавижу спорт.       — А я ненавижу розовые свитера. Видишь, мы квиты.       Он не удержался и рассмеялся тоже.       В другой раз Эймонд потащил его кататься на скейтборде.       — Ты с ума сошёл? — тот едва держался на доске. — Я убьюсь!       — Расслабься, мелюзга, я рядом.       — Да ты всегда рядом, это пугает ещё больше!       Как и следовало ожидать, через минуту он действительно рухнул. Но упал не на асфальт, а прямо в руки Эймонда.       — Ты падаешь с грацией мокрой тряпки, — ухмыльнулся тот, крепко удерживая его.       — Может, я и хочу быть мокрой тряпкой, — буркнул Люк, но сердце билось так, будто он пробежал марафон.       Вечером, после очередного «урока», они сидели на кухне. Дядя наливал себе кофе, а Веларион, уставший и растрёпанный, грыз печенье.       — Зачем ты всё это делаешь? — вдруг спросил он.       — Что именно?       — Тренировки, скейты, бары… Зачем таскать меня везде?       Эймонд задумался. Потом пожал плечами:       — Чтобы ты понял: жизнь — это не только кот и пледы.       — А если мне нравится?       — Значит, ты слишком хорош для этого мира. Но… — он взглянул на него внимательно, — слишком хороший не выживает.       Люцерис замолчал. В груди защемило. Кажется, что-то в груди ухнуло.       — Ты… правда так думаешь? Что я слабый?       Эймонд поставил кружку и наклонился ближе. Его голос стал серьёзным:       — Нет. Я думаю, что ты сильнее, чем сам себе кажешься. Просто не умеешь это показывать.       Юноша почувствовал, как щёки снова вспыхнули. Он отвёл глаза, но внутри вдруг стало тепло.       Теперь… ну, иногда, они сидели вечерами и говорили. В такие моменты Эймонд забывал подшучивать, а Люк — обижаться.       — Я всегда чувствовал себя… меньше, чем Джейс, — признался однажды племянник, ковыряя вилкой в тарелке лазанью. — Он сильнее, умнее, увереннее. А я… просто есть.       — Джейс — это Джейс, — отрезал Эймонд. — А ты — это ты. И у тебя есть то, чего у него нет.       — Что же?       Тот усмехнулся:       — Ты умеешь оставаться собой. Даже в этом идиотском свитере.       Веларион фыркнул, но улыбка сама прорвалась на губах.       Иногда дядя проявлял заботу в самых неожиданных формах. Например, когда Люк, пытаясь приготовить ужин, случайно обжёг палец, дядя схватил его руку и тут же сунул под холодную воду.       — Ай! Осторожнее!       — Молчи. Ты ещё хуже кота, — пробормотал Эймонд, держа его за запястье.       Или когда юноша вернулся мокрый после дождя, мужчина без лишних слов накинул на него своё полотенце и сказал:       — Ты хочешь умереть от простуды?       — Ты ведёшь себя как мама.       — Твоя мама не таскает кожанки, — усмехнулся он.       Однажды вечером Люцерис устроился на диване с Арраксом и заснул прямо в свитере. Проснулся от того, что кто-то поправлял на нём плед. Приоткрыл глаза — и увидел Эймонда.       Тот, думая, что племянник спит, смотрел на него долго, слишком долго. И в этом взгляде не было насмешки. Только что-то тёплое и странное. Он снова зажмурился и сделал вид, что не заметил. Но сердце билось так, что уснуть больше не удалось.       С каждым днём Люк ловил себя на том, что ждёт этих моментов. Даже стёб уже не раздражал, а скорее подогревал странное чувство внутри. Ему было страшно это признать, но… он всё сильнее хотел быть рядом.

***

      Вечером Люк снова сидел на кухне и месил тесто. Это занятие всегда успокаивало его: руки в муке, ровные движения, запах корицы, сахар и цедры. Он почти забыл о том, что в доме бродит дядя-тиран, заставляющий делать нелюбимые дела.       Почти.       — Снова торты печёшь? — раздалось из дверей.       Люцерис вздохнул.       — Это булочки. Вкусные, кстати.       — Булочки, свитера, сердечки, серёжки… — Эймонд вошёл и сел напротив, положив локти на стол. — Ты прямо ходячий магазин «для самых милых мальчиков».       — Хватит. — юноша уставился в миску, чувствуя, как щеки предательски теплеют. — Тебе не надоело?       — Нет, — спокойно сказал мужчина. — Потому что это правда. Ты слишком… мягкий.       — И что? Плохой я, что ли?       Дядя наклонился вперёд, в голосе мелькнула насмешка:       — Плохой? Скорее сладкий. Такой, что диабет схватишь.       — Заткнись, — буркнул Люк, но его сердце колотилось.       Эймонд, как всегда, не остановился. Он протянул руку и неожиданно коснулся его уха. Осторожно, опять поправляя эту чертову серёжку.       — Они блестят, — сказал тихо. — И ты блестишь вместе с ними.       Люк замер. Всего секунда — а мир перевернулся.       — Ты… издеваешься?       — А если нет? — Эймонд смотрел прямо в глаза, и впервые в его взгляде не было холодной стены.       Между ними повисла тишина. Веларион слышал только собственное дыхание и стук сердца. Ему хотелось отстраниться, сказать что-нибудь колкое, но он не мог.       — Ты… странный, — выдавил он наконец.       — Ты тоже, — спокойно ответил Эймонд.       Вечер продолжался так, будто ничего не произошло. Но напряжение не отпускало. Люк пытался сосредоточиться на булочках, но стоило Эймонду подойти ближе, как руки начинали дрожать.       — Ты опять всё мукой засыпал, — заметил тот.       — Ничего, — он упрямо продолжал месить.       — Дай сюда.       Дядя взял его руки в свои и остановил движение.       — Посмотри на меня.       — Зачем?       — Потому что я сказал.       Люк поднял глаза. Серое, холодное, насмешливое — таким он всегда помнил взгляд дяди. Но сейчас в нём было другое: тепло. Интерес. Даже нежность.       — Ты мне нравишься таким, какой ты есть, — вдруг робко произнёс Эймонд. — С серёжками, с сердечками, с котом.       — Ты издеваешься, — снова повторил Веларион, но голос дрогнул.       — Я вообще-то редко издеваюсь дважды над одним и тем же. — Эймонд улыбнулся, и это была та самая редкая, искренняя улыбка, от которой у него перехватило дыхание.       — Эйм… — он хотел что-то сказать, но слова застряли.       И в этот момент Эймонд склонился ближе. Настолько, что их лбы почти соприкоснулись.       — Хочешь, я скажу прямо? — его голос стал низким и мягким. — Я хочу тебя, племянничек.       У Люка перехватило дыхание. Щёки горели, сердце било рекорд. Кажется, он сейчас умрет.       — Ты… сумасшедший.       — Возможно.       И прежде чем юноша успел протестовать, Эймонд накрыл его губы поцелуем.       Это был не тот поцелуй, который Люцерис когда-либо представлял. Не нежный, не робкий. Он был резким, требовательным, но при этом тёплым, каким-то… настоящим.       Люк сначала замер. Но потом, не понимая как, ответил.       Когда они отстранились, в кухне снова повисла тишина. Только Арракс мяукнул из комнаты, будто возмущаясь, что его игнорируют. Юноша прижал ладонь к губам.       — Мы… мы не должны…       — Должны, — спокойно перебил мужчина. — Потому что хочешь ты этого или нет — между нами уже всё случилось.       Люцерис отвернулся, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.       — Ты — мой дядя, хоть и приемный. Но все равно дядя. Мы семья…       — А ты — мой племянник. — Эймонд усмехнулся, но в его голосе слышалась твёрдость. — Но я не могу смотреть на тебя как на ребёнка. Никогда не мог. Мы ведь даже не кровные родственники, дорогой.       — Это неправильно.       — Возможно. — Он снова коснулся серёжки, мягко проведя пальцами по чужой щеке. — Но это реальность.       Они долго сидели рядом, молча.              Эймонд пил кофе, Люк ковырял булочку, не решаясь поднять глаза. В какой-то момент дядя встал, подошёл к двери.       — Ты всё ещё можешь сделать вид, что ничего не было, — сказал он тихо. — Но я больше не смогу.       И ушёл.       Люцерис остался один.       Он сидел, глядя на свои руки, на муку, на серёжку в зеркале. Всё казалось таким же. Но внутри что-то изменилось навсегда.       Он коснулся губ, вспоминая вкус поцелуя. И понял: сопротивляться будет труднее, чем он думал.

***

      Люк не помнил, как уснул. В голове путались мысли: поцелуй, голос Эймонда, его слова. «Ты мне нравишься таким, какой ты есть». Это было неправильно. Но это было и единственное, что сейчас… казалось правильным.       Проснулся он от запаха кофе.       Вздохнул, зарываясь лицом в подушку: значит, Эйм уже встал. Снова будет подшучивать, снова смотреть этим взглядом, от которого кровь бежит быстрее.       Он натянул на себя первый попавшийся свитер — белый, с маленьким вышитым котом посредине. Когда вышел на кухню, его встретила странная картина: Эймонд, в растянутой домашней футболке, с заспанными волосами, стоял у плиты и что-то мешал в сковороде.       — Что это? — Люк остановился на пороге.       — Яичница, — коротко бросил тот. — Ты… готовишь?       — А что, я обязан питаться только кофе, цинизмом и слезами грешников?       Веларион не удержался и улыбнулся.       — Скорее кофе, цинизм и слёзы грешников тебе больше идут.       — А тебе — этот дурацкий свитер, — мужчина обернулся, смерив его взглядом. — Но всё равно выглядишь… мило.       Люк вспыхнул и поспешно сел за стол. Арракс тут же вскочил на колени и улёгся клубком.       — Не начинай, — пробормотал он.       — Даже не думал, — ухмыльнулся тот.       Когда завтрак был готов, они ели молча. Но молчание было не неловким — скорее спокойным. Юноша чувствовал, как постепенно стирается та стена, что всегда была между ними. И вдруг понял: ему хочется, чтобы так было всегда. Утро, кот, свитер, кофе — и Эймонд рядом.       — Эйм, — тихо сказал он, — а если… ну… всё это будет продолжаться?       Дядя отложил вилку и посмотрел прямо в глаза.       — Я надеюсь, что оно и будет продолжаться.       — Но… семья, люди… они не поймут.       — Пусть не понимают. Мне всё равно. — Он наклонился вперёд. — А тебе?       Люк задумался. Потом опустил глаза и улыбнулся. Неловко, робко.       — Мне всё равно. Если рядом ты.       День выдался тихим. Люцерис читал книгу, Арракс дремал у него на плече. Эймонд сидел рядом, листал телефон. Казалось бы — ничего особенного. Но именно в этой простоте было то самое счастье, о котором юноша даже не мечтал.       Вечером Эймонд вдруг достал из шкафа какую-то новую кожанку.       — Иди сюда.       — Зачем? — насторожился он.       — Примерь.       — Я не буду…       — Примерь.       Он накинул куртку Люку на плечи. Та оказалась чуть велика, но сидела удивительно к месту.       — Видишь? — сказал вдруг мягко Эймонд. — Ты можешь быть и мягким, и сильным.       Веларион смущённо поёжился, но не снял.       — Знаешь, — пробормотал он, — может, она и правда мне идёт.       — Я же говорил.       Дядя улыбнулся и притянул его ближе, коснувшись губами его виска.       — Но всё равно твои розовые свитера я тоже люблю.       Люк фыркнул, но сердце расплылось от тепла.       Ночь прошла спокойно. На этот раз они уснули вместе — Люцерис в своём свитере, Эймонд в футболке. Арракс уютно устроился между ними, словно признавая союз.       А утром…       — Ты держишь нож, как будто собираешься кого-то зарезать, — сказал мужчина, стоя за его спиной.       — Я просто режу хлеб! — возмутился Люк.       — Ну-ну. Осторожнее, милый мальчик.       — Хватит!       Он попытался оттолкнуть его, но тот ловко перехватил руку и поправил хватку.       — Вот так. Видишь? Нож — это инструмент, а не игрушка.       — Ты ведёшь себя как учитель труда.       — Зато у тебя есть шанс научиться чему-то полезному.       Люк хотел огрызнуться, но в этот момент Эймонд прижался к нему сзади, помогая резать хлеб. Тёплое дыхание скользнуло по шее, и у него тут же закружилась голова.       — Ты… мешаешь, — пробормотал юноша.       — А мне нравится, — хрипло ответил мужчина.       Он поцеловал его в висок — так просто, так буднично, будто это было чем-то привычным. И Люк понял: отныне это и будет привычкой.       Завтракали они вместе: яичница, хлеб, чай. Арракс сидел на столе, нагло тянул лапу к тарелке. Эймонд оттолкнул его, а Люк засмеялся.       И вдруг почувствовал, что всё — на своих местах.       — Никогда бы не подумал, что буду счастлив в кожанке и… с тобой, — сказал он.       — Никогда бы не подумал, что буду счастлив с мальчиком в розовом свитере, — ответил Эймонд.       Они переглянулись — и оба рассмеялись.       Так началась их новая жизнь: кожанка и свитер с сердечками, кот и кофе по утрам, стёб и поцелуи, мягкость и сила, переплетённые вместе.