Никто тебя не спасет

***

Он положил руку на её бедро, и длинные пальцы, теплые и уверенные, медленно очертили путь от колена вверх, к краю короткой юбки, где ткань едва скрывала кожу. Бар гудел от шума: канун Нового года в маленьком городке, старые школьные друзья собрались сплетничать о прошлом, забыть о семьях на пару часов. Никто не замечал, как его пальцы скользят всё смелее, дразня нежную внутреннюю поверхность бедра, посылая волны жара по её телу… — По шкале от одного до пяти, как он тебе? — резко оборвала его Сэнди. Парень отпрянул, едва не свалившись с барного стула. Джессика рассмеялась, её глаза искрились. — Твёрдая четвёрка. Всё в порядке. Думаю, нам пора, — игриво ответила Джессика своему парню, строя глазки. Тот что-то промычал, допил коктейль и галантно предложил ей руку. — Было… э-э, приятно познакомиться, — неловко пробормотал он Сэнди, позволяя Джессике утащить себя прочь. — Всегда одно и то же, — вздохнула Сэнди, чувствуя лёгкую горечь. Обычно друзья опекали её, но сегодня она — мать-гусыня. Следит за стаей: чтобы не перепили, не подсыпали дряни в стакан, чтобы флирт не кончился бедой. Все слишком взрослые для утренних крадущихся шагов в родительский дом, но Новый год дарит иллюзию юности — те самые безопасные острые ощущения. Сэнди напомнила себе об этом, но сердце сжалось от тоски. Сегодня она даже нарядилась: облегающее красное платье подчёркивало изгибы тела, хотя толку мало — её роль в том, чтобы наблюдать. Ей нравилось читать людей, угадывать их желания по взглядам, жестам, но внутри росло сожаление об упущенных шансax. О прикосновениях, которые могли бы скользить по её коже, а не подруги. — Сэнди! Твой коктейль готов! — прокричал бармен сквозь музыку. Она метнулась к стойке, схватила стакан — на всякий случай, чтоб никто ничего не подмешал. — Сэнди… это значит Александра? — тихо спросил мужчина рядом, его голос пробился сквозь гул, как тёплый ветер. Она повернулась, окинула взглядом: волнистые волосы с сединой, добрые карие глаза, белозубая улыбка, от которой по спине пробежали мурашки. Подавила смешок — слишком идеален. — Вообще-то Кассандра. В честь мифической провидицы, благословлённой Аполлоном видениями, но проклятой — ей никто не верил. Хотела бы сказать, что не знаю о чём это, но определять плохих парней за версту — это проклятие. Подруга всё равно убегает с ними. — Значит, ты эксперт по плохим парням? — усмехнулся он, опустив взгляд на свой стакан, но пальцы его барабанили по стойке — нервно, маняще. — Нет, я просто вижу, куда всё катится. Чувствую… вибрацию в воздухе, жар в глазах. — Жизнь должна быть скучной, если знаешь конец заранее. — Нет, ты не понимаешь, — она повернулась к нему всем телом, стул скрипнул, платье натянулось на бёдрах. — Жизнь — как «Chicken game»: двое несутся навстречу по узкой дороге, лоб в лоб. Кто свернёт первым — цыпленок, то есть проигравший. — А ты бывала цыпленком? — его взгляд сквозь густые ресницы обжёг, как прикосновение. Сэнди рассмеялась — с ним было легко, волнующе. — Сыграем? — Тишина повисла, густая, как дым от старой куртки. Но песня в автомате сменилась: «Я говорил тебе О том, как бродяжничал В ожидании дня, Когда смог бы взять тебя за руку и спеть… Возможно, ты позвала бы меня прилечь рядом и любить тебя». — Боже, обожаю эту песню! — воскликнула Сэнди, ища глазами, кто включил. Никого. — Я тоже, — улыбнулся он, зубы ослепительно сверкнули. — Очевидно, кто-то с вкусом. Он протянул руку: — Джон. — Сэнди, — пожала, отметив: большая ладонь, сильная, теплая. — Как говорят… — Большие руки — для большого… сердца! — он запнулся, покраснел. — Не… не того, о чем ты подумала, я скажу! Она расхохоталась, он смутился ещё сильнее. — Простите, начнём заново? — он отошёл, вернулся. — Привет, я Джон. Нервничаю рядом с красавицами в потрясающих красных платьях. — Не волнуйся, Джон. Я тоже, — иронично приподняла бровь она. — Правда? Будешь одна в полночь? Сердце кольнуло тревогой — его зубы слишком острые, взгляд слишком голодный. Кассандра видела будущее: утомительное бремя предвидения смертей, триумфов. Почему она игнорировала видения? Потому что верить некому. В нашем мире пророчества тонут в предрассудках. Этот Джон — змея или жертва? Иногда незнакомец просто… странный. Чувственность туманит инстинкты. — Хочешь уйти отсюда? — выдохнула она. Он улыбнулся, и опасения растаяли. — Есть куда? — кивнул он. Она допила коктейль залпом. На улице мороз кусал кожу, она дрогнула — и его куртка уже на плечах, без слов. Запах одеколона кружил голову: кедр, можжевельник, бергамот — мускусный, притягательный. — Как красиво, — он задрал голову к звёздам. — Чудесно, — прошептала она, вдыхая его аромат. Тишина ночи, только шаги и дыхание. — Так ты одна празднуешь? Без соседки? — Нет соседки, — небрежно соврала она, но внутри сжалось от предчувствия. Жизнь — цыплёнок. Если он порядочный, свернёт. Квартира близко. Она ускорила шаг, услышала его вздох — ноги длинные, шаги быстрые. Её территория. «Дерьмо!» — вырвалось у него, когда она нырнула в переулок. Забор — старый друг юности. Перелезла, цепляясь платьем, но пальцы сомкнулись на лодыжке, горячие, цепкие. Сбросила, потеряв балетку. Через сетку — глаза лани и волка. Пар изо рта клубится. Она — фермерша, он — пёс, жаждущий мяса. Зверь с нежными ладонями. Бежала босиком по морозу, адреналин жёг вены, спина горела от его взгляда. Добежала, заперлась. Сбросила куртку, распустила волосы. Телевизор? Выключила перед уходом. Кот зашипел. Холод в квартире, как снаружи. Выключила экран — занавески колышутся, дверь в дворик открыта. И он. Волк, способный сожрать солнце. Глаза горят. Она ахнула, и он набросился. Сжал запястья, потащил к дивану, толкнул, навалился сверху. Колено раздвинуло бёдра, жар его тела проник сквозь платье. Она билась, царапалась — пульт в голову, только ТВ зашумел. — Прекрати, — рыкнул он. — Отстань! — визг утонул в фейерверках. Сжал горло — воздух перекрыт, кровь стучит в висках. Его колено тёрлось о клитор, волны нежеланного жара расходились по телу. — Весь вечер мать-гусыня… А сама попалась. Никто не узнает. Слеза скатилась — стыд за возбуждение. Он слизнул её, язык горячий, солёная на вкус. Число обратного отсчёта в голове: 5… ТВ шумит. 4… Конец видения Кассандры. 3… Чем защититься? Нечем. 2… Когда-то молила о таком желании. 1… Руки ослабли, хрип — и поцелуй. Губы жёсткие, язык врывается, воздух вырывается через нос. Отстранился: — С Новым годом. — Улыбка заразительная. В полубреду смотрела, как он задирает платье, длинные пальцы гладят ягодицы, стягивают трусики. Поцелуи кусают шею — расцветают синяки. Неопытный волк? Нет, ловкий. Пальцы вошли — длинные, толстые, скользкие от её влаги. Ахнула в его рот. — Думал, не шлюха… А два пальца — запросто, грязная шлюха. Отвернулась, билась: — Отстань! — Ты знала, кто я. — Нет! Сжал челюсть: — Ждала крика. Проиграла, цыпленок. Пригласила волка в курятник. Волка! Пальцы в рот — её вкус, мускусный, интимный. Мозг ищет выход, но тело предаёт: жар, пульс, мурашки. Расстегнул штаны, вошёл резко — заполнил, растянул. Хрипотца: — Следил месяцами. Твои подруги — нет, ты… незащищённая. Толчки глубокие, ритм гипнотический, оставляет следы на шее. — Заставлю кончить, шлюху. Большой палец на языке, горло сжато. Она хрипит «нет», но оргазм накатывает — вина тела. Он трёт клитор, она плачет и судорожно кончает. Он изливается за ней, обмяк, член опадает, дыхание вунисон. Смотрит в потолок, что дальше? Он схватил челюсть: — Привет. Мы ещё не закончили. Его пальцы всё ещё сжимали её челюсть, большой палец скользнул по нижней губе, раздвигая её, проникая внутрь — солоноватый вкус её собственной влаги смешался с привкусом его кожи, мускусный и приторный, как запретный плод. Сэнди попыталась отвернуться, но хватка была железной, а тело предавало: бёдра непроизвольно сжались вокруг него, всё ещё пульсирующего внутри, вытекающая сперма стекала по внутренней стороне бедра, оставляя липкий, горячий след. Сердце колотилось, как барабан в груди, эхом отдаваясь в висках, — смесь ярости, стыда и того проклятого жара, который разливался от низа живота волнами, заставляя соски тереться о ткань платья, натянутую до предела. «Почему я не кричала громче? Почему тело… хочет ещё?» — мысли вихрем кружились в голове, Кассандра внутри неё шипела предупреждения: — «Он сожрёт тебя, как солнце, оставит пустую оболочку». Но видение расплывалось в тумане адреналина и эндорфинов. Она видела будущее — цепи из желания, ночи, где он возвращается, а она ждёт, — и это пугало не меньше, чем возбуждало. Жизнь-цыплёнок: она не свернула, и теперь волк внутри курятника. — Ты… кончила первой, — прошептал Джон, его дыхание обожгло ухо, горячее, с ароматом виски и одеколона — кедр и бергамот, теперь пропитанные потом и сексом. Он медленно вышел из неё, член блестел от их смешанных соков, тяжёлый и полувозбуждённый, качаясь перед её лицом. — Видел твои глаза. Ты знала, что так будет. Мать-гусыня, спасающая подруг, а сама… мокрая шлюха для незнакомца. Сэнди всхлипнула, слёзы жгли щёки, но когда он потянул её за волосы — не грубо, а властно, заставляя сесть на колени перед диваном, — её губы приоткрылись сами. Внутренний голос кричал: «Беги, толкни, ударь!», но тело склонилось вперёд, ноздри раздулись от его запаха — солёного, животного, притягательного, как морская пропасть. Она ненавидела себя за это: за то, как язык коснулся головки, пробуя вкус их оргазмов, густой и кремовый, за то, как пальцы её сами легли на его бёдра, мускулистые, покрытые лёгкой щетиной. — Хорошая девочка, — промурлыкал он, запустив руку в её распущенные волосы, направляя ритм. Его член набухал во рту, заполняя, растягивая губы, упираясь в нёбо — твёрдый ствол с венами, пульсирующими под языком. Сэнди давилась, слюна стекала по подбородку, смешиваясь со слезами, но каждый толчок посылал искры удовольствия вниз, к клитору, всё ещё чувствительному и набухшему. Конфликт разрывал её: «Это насилие, он монстр», — но воспоминания о вечере — его улыбка в баре, тёплая куртка на плечах — делали это почти… желанным. Она представляла, как рассказывает подругам: «Я поиграла в «chicken» и выиграла», — но правда была горше: она сдалась, тело сдалось первым. Он вытащил член, шлёпнул им по её щеке — влажный, горячий звук эхом отозвался в комнате, где фейерверки за окном затихли, оставив тишину, прерываемую только их дыханием и шипением кота в углу. Джон схватил её за талию, перевернул на живот, приподнял бёдра — платье задралось к плечам, обнажив спину, ягодицы, следы от пальцев, красные отпечатки на бледной коже. Воздух коснулся влажной щели, холодный контраст с жаром внутри, и она застонала против своей воли. — Скажи, что хочешь ещё, — рыкнул он, входя сзади одним движением, глубже, чем раньше, упираясь в матку. Толчки были медленными, чувственными — не просто трах, а исследование: его ладони гладили спину, сжимали ягодицы, большой палец кружил по анусу, дразня, надавливая слегка, посылая электрические разряды. Сэнди вцепилась в подушку, ногти рвали ткань, тело выгибалось навстречу, несмотря на всхлипы. «Нет, нет, это не я… но боже, как туго он меня заполняет, как трётся внутри, каждый миллиметр…» Внутренний конфликт бушевал: видения показывали цепи — его возвращения, её зависимость, — но сейчас, в этой пульсации, она тонула в ощущениях: пот стекает по позвоночнику, его яйца шлёпают по клитору, дыхание на затылке, зубы покусывают мочку уха. — Хочу… — вырвалось у неё, голос хриплый, сломленный. — Нет! Отпусти… Он рассмеялся тихо, ускорил ритм, одна рука скользнула под неё, пальцы нашли клитор — круговые движения, точные, как у любовника, знающего тело годами. Оргазм накрыл её внезапно, судороги сотрясли, она закричала в подушку, мышцы сжимались вокруг него, выжимая. Джон застонал, вливаясь снова, горячие струи внутри, тело прижалось к её спине, тяжёлое, влажноё. Они лежали так минуту, две — его член смягчался, не выходя, руки обнимали, почти нежно. Сэнди чувствовала биение его сердца у спины, синхронное с её собственным. «Что теперь? Уйдёт? Вернётся? Я сломана… или впервые счастлива?» Конфликт не утихал: страх перед ним, перед собой, перед пустотой без этого безумия. — Это только начало, Кассандра, — прошептал он, целуя шею. — Ты знала меня с самого начала.