Сашенька

– Пойдёмте, – гостеприимно улыбнулся князь, пропуская вперёд себя Максимова и Степанова, и догоняя их в коридоре, чтобы указать дорогу. За ними шёл Беккер, замыкал движение Илья. Выражение лица Якова было таким невозмутимым, как будто он каждое воскресенье прогуливался по Невскому в наручниках по последней моде. Они миновали несколько коридоров и две лестницы, ведущие вниз, в подвалы. Здесь штаб был более похож на убежище Тёмных: толстые стены, укреплённые различными заклинаниями, вязкий полумрак, который не могли разогнать даже новомодные лампы, прохлада и какое-то гнетущее ощущение задумчивого наблюдения со всех сторон. Несколько раз они пересекали прозрачные паутинные сети, протянутые поперёк коридоров – сигнальные и не только. Тот, кто оказывался здесь не по своей воле, имел все возможности проникнуться серьезностью своего положения. Допросная была большой, скудно освещённой залой, насквозь пропахшей ужасом, болью и безысходностью. Вдоль одной из стен шли крепкие металлические кольца, к которым крепились цепи пленников. Соловьёв и Панфилов уже были зафиксированы должным образом. – Добрый день, господа, – светски приветствовал их Максимов. – Александр Иванович Максимов, глава оперативного отдела Ночного дозора Санкт-Петербурга. Не имел чести ранее встречаться с вами и огорчён, что это происходит при таких обстоятельствах. Илья тем временем приковал Беккера к той же стене. Движения вампира были экономными и почти деликатными – он не доставил своему пленнику никакого неудобства сверх неизбежного. Панфилов посмотрел на Максимова с негодованием. – Не могу выразить радости от нашего знакомства, – ядовито ответил он, – за неимением таковой. Я – Панфилов Павел Борисович, четвёртый ранг, Ночной дозор Казани. И я требую объяснений такому обращению! – он подёргал скованными за спиной руками. Соловьёв почему-то промолчал. Очки в тонкой оправе сползли на кончик его носа, но будучи скованным, он не имел возможности их поправить. – Бельский, Константин Григорьевич. Вы подозреваетесь в похищении иконы Казанской Божьей Матери. Кроме того, вы подозреваетесь в нападении на дозорного, применении к нему магической силы и попытке помешать следствию. Вы в довольно серьезном положении, господа, – Константин очаровательно улыбнулся. – Но это ещё не всё. Позвольте представить вам Жезл Искренности, – он протянул руку, и Сергей вложил в неё изящную трость с навершием в виде крупного тёмного камня, похожего на обломок кристалла граната. – Вы же знаете, как вампиры делают «Багровые крылья»? Ваши рёбра распахиваются наружу, как будто ваша грудная клетка решила, что она бабочка. Именно это с вами случится, если вы солжете, пока прикасаетесь к нему. Даже думать о лжи вам будет… заметно некомфортно. Вот, – князь сноровисто крутанул трость в руке, привыкая к её весу, – теперь мы все представлены. Про отдел Бельского давно ходили слухи о том, что эти Тёмные довольно творчески используют некоторых преступников. На создание Жезла, очевидно, ушла жизнь как минимум одного высшего вампира с этой способностью. В Сумраке осколок граната полыхал зловещим темно-красным огнём, и было очевидно, что Жезл – и правда сильный Тёмный артефакт, не обманка. – Давайте начнём с чего-то невинного. Панфилов, почему вы на самом деле похитили Беккера? – князь аккуратно приложил жезл камнем к груди мужчины. Максимов с оглушающим скрежетом передвинул по полу тяжёлый деревянный стул и сел лицом к драматической сцене. Степанов замер за его спиной, как будто пытался слиться с тенями, и явно чувствовал себя крайне неуютно. Панфилов дёрнулся в тщетной попытке отодвинуться от Жезла. – Я… – он скривился, как будто от сильной боли. – Соловьёв настоял! Стоящий рядом глава казанского Дозора со свистом втянул воздух сквозь зубы. – Павел Борисович, – мягко спросил Максимов, – вы же Светлый… Дозорный… как он вас убедил? – Он сказал, что Беккер уже не раз уходил от правосудия и это как раз… хороший момент, чтобы наконец-то его прижать! На лице Беккера отразилось удивление и он повернул голову, стараясь лучше разглядеть лицо Соловьёва. Бельский с нежностью, как любимую собаку, погладил трость. – Ну вот. Правду говорить легко и… ну, по крайней мере, не так неприятно, как врать. Итак, вы не были уверены в причастности Беккера к похищению иконы, и, кроме того, пошли наперекор всем должностным инструкциям и превысили полномочия, задержав другого дозорного. Может быть, вы даже знаете, был ли он в Казани три дня назад? Панфилов поджал губы, но ответил, с тревогой посмотрев на Жезл: – Не был. Я сам внёс эту запись в табель. – Зря у нас там не стоит защиты на такой случай, – пробормотал Александр Иванович. – Поправим. И чуть громче спросил уже казанского полицмейстера напрямую: – И что, риск того стоил? Вас же могли взять прямо на подлоге. – Иногда ради справедливости приходится и замараться! – высокомерно отозвался тот. – Вам с вашими возможностями не понять, в каких условиях нам порой приходится работать! Князь вздохнул с напускной грустью: – Увы нам. Что же, Александр Иванович, выходит, мне отпускать вашего Якова Алексеевича? Или хотите спросить его о чём-нибудь? – А я бы не торопился, не торопился, – строго возразил Максимов. – Может быть, Александр Титович расскажет нам, когда это господин Беккер «успешно уходил от правосудия»? Соловьёв, наконец дождавшийся внимания, даже не произнёс, а выплюнул: – А вы приложите к нему свою трость и спросите, что на самом деле произошло в Витимском в тридцать пятом году! По лицу Якова проскользнула тень понимания: – Соловьёв же… Тит Соловьёв! Кто он вам? Отец?.. Сын? Бельский сделал выражение лица «ну, раз вы сами просите…». Камень аккуратно ткнулся Беккеру в район солнечного сплетения. – Расскажите нам, что там произошло в Витимском в тридцать пятом году. Что ещё за Тит Соловьёв? Беккер опустил взгляд на Жезл, но не выразил особого беспокойства: – Я рассказывал эту историю не один раз, в том числе под заклинаниями…

***

…На Сенатскую Беккера – тогда Якова Никитича Бекетова – вывела Муравьёвская «Конституция». Справедливый мир, описанный ею, в междуцарствие казался как никогда достижимым, пасть за Отечество не было страшно. Каре достойнейших людей России было окружено кольцом сочувствующего народа, снег таял, даже не долетая до разгорячённых лиц, и Иные стояли плечом к плечу, не делясь на Светлых и Тёмных. Так же оставшиеся в живых Иные потом стояли перед Трибуналом Инквизиции. Трое, включая Каховского, подверглись развоплощению, остальные были лишены тела, отсечены от Сумрака, заключены в Саркофаг, сосланы в Сибирь, наконец. Якову повезло – он оказался в числе последних. Деревенька Захребетища спряталась в самой глуши Киренского уезда и на картах отсутствовала, ближайшей поименованной к ней точкой было село Витимское. На всю деревню – с десяток дворов – не было ни одного Иного, пока не привезли сразу двоих, Светлого Якова Бекетова и Тёмного Тита Соловьёва, официально назначив их представителями иркутских Дозоров. Надзирать им, правда, было не за кем, кроме друг друга. Изба, в которую поселили Бекетова, постепенно проседала в землю. Низкая притолка заставляла кланяться дальнему углу, откуда за входящим с закопчённого до черноты образа следили острые ясные глаза Николая Чудотворца. Брёвна внутри носили следы лизавшего их когда-то огня, а в Сумраке были густо покрыты синим мхом. Низкие окошки задвигались толстыми волоками. Настороженность соседей постепенно сменялась покровительственным дружелюбием. Кряжистый охотник Семён – Сэмэн, говорили в деревне на якутский манер, – взял под опеку сосланного из столицы молодого барина, внимавшего ему со всем уважением и благодарностью за науку. Яков ходил с ним в лес, охотиться и слушать мир, копался в огороде, просыпался от квохтанья пеструшки под порогом. С Соловьёвым они до времени расходились издали. Тёмный поселился в избе на отшибе, выпершейся из деревни в самый лес. Жена Семёна, улыбчивая крепкая баба, ворчала, что в доме том колдун помер, а новый жилец верно и сам колдун. «Да не больше он колдун, чем я, матушка», – уговаривал её Бекетов, посмеиваясь, а там и сам Соловьёв, обаятельный и ловкий, примелькался деревенским, хоть и помедленнее, чем товарищ по несчастью. Однажды он облокотился на изгородь возле дома Бекетова и довольно долго наблюдал за тем, как тот занимается незамысловатыми хозяйственными делами. Яков потихоньку чинил избу, налаживал быт, насвистывая себе под нос и словно не замечая пристального взгляда. – Почему вы не используете Силу, Бекетов? – спросил наконец Тёмный. – Ваши огурцы печальны, как гусар в Великий пост. Яков распрямился, улыбаясь: – Зато у меня есть занятие на ближайшую вечность – вырастить огурцы не хуже, чем у соседа. Через несколько недель Соловьёв позвал Бекетова к себе и гордо продемонстрировал среди осыпанного тяжкими душистыми цветами шиповника скромную колючую плеть с первыми завязями. – Я подумал над вашими словами, Бекетов. Процесс оказался довольно увлекательным… Яков откусил с языка саркастическое уточнение «Процесс мышления?» и предложил отметить. Двое Иных мерились огородами и охотничьей добычей, угощали друг друга соленьями и наливками, порой напивались, играли в карты, отмечая зарубками на краю стола выигрыши и проигрыши, прощали друг другу мелкие проявления Силы и искали любое занятие, лишь бы не бросаться на стены с воем от одиночества и тоски. Бекетов учился бесшумно ходить по лесу и выживать в нём в любую погоду и время года. Стареющий Семён, первенца которого давным-давно забрили в солдаты, забываясь, звал его «сынком» и учил всему, что знал сам, да и от Тита Соловьёва ту же науку не таил. Через несколько лет Тёмный уже узнавал на вкус любую ягоду и находил по запаху лекарственные травы, из которых заваривал духовитые чаи, лечившие любые хвори. Хоронить Семёна везли на волокушах в Витимское, где серьёзный старый поп отпевал его в одиночку, а копать могилу и ставить крест вызвался сам Яков, только посмотрев на щуплого поповича с лопатой. – Он бы предпочёл лежать в лесу, рядом с болотом, – сказал он, почувствовав, что за его спиной остановился Соловьёв. – Там, где брусничник, помните? Тит кивнул и положил руку Якову на плечо жестом немого сочувствия. Утром затемно Бекетов ушёл на охоту один, как ходил до того с Семёном. Много позже Беккер пытался понять, какие признаки надвигавшейся беды он пропустил. Мог ли предвидеть, подготовиться, предотвратить. И радовался, что старый охотник не дожил до того дня, когда Тит Соловьёв сорвался и пошёл от своего дома через деревню, сея страх, боль и ненависть и пожиная урожай Силы, во много раз превышающей затраченную. Птицы падали мёртвыми ему под ноги, сноха старосты повесилась на ярком тканом поясе, малец Ивашка голыми руками загрёб угля из печи и швырнул в лицо отцу… Фижé Бекетова разбился об выставленный Тёмным щит. Боевые заклинания, казалось, почти забытые, легли в руки, как привычное оружие. – Тит, остановитесь! – почти умоляюще крикнул Яков, видя, как тёмное пламя собирается в ладонях Соловьёва. Последним, что он запомнил, были обескровленные губы Тита, складывающиеся в неслышное «Нет». Иркутские дозорные нашли Якова Бекетова спустя несколько часов. Он бродил от избы к избе, гладя окровавленными руками мёртвые лица людей, бывших добрыми к нему больше десяти лет. То, что осталось от Соловьёва, лежало во дворе старосты, и пёстрая курица деловито что-то из-под него выклёвывала.

***

– Лжец! – выкрикнул Соловьёв. – Ты убил его, потому что хотел убить, а не потому что не было выбора! Яков вывернул голову, пытаясь заглянуть в его лицо через Панфилова: – Дело расследовала Инквизиция. Меня оправдали! – Ты обвёл их вокруг пальца! – Я не возьмусь всерьёз вас переубеждать, но вы просто попробуйте сказать что-то, что не считаете правдой, вот сейчас, – Бельский прикоснулся Жезлом к Соловьёву. – Просто подумайте о какой-нибудь ерунде. Небо зелёное. Все Светлые добрые. Вы прощаете Беккера и не имеете к нему претензий. И попробуйте начать говорить эту ерунду вслух. Не волнуйтесь, это не убьёт вас мгновенно. Так, рёбра немного треснут… а то вдруг вы думаете, что мы вас обманываем. Александр Титович замер. На его лице пронеслась судорожная работа мысли. – Вы беспристрастны! – и уже последний слог оборвался на его губах сдавленным стоном. – Сколько же вы ждали случая отомстить… – ошарашенно выдохнул Беккер. – Нет, не отец… ваш сын, да? Князь Константин посмотрел более заинтересованно: ему было интересно, у скольких Иных есть потомки-Иные. Периодически он узнавал о случаях «родитель – ребёнок», намного реже – о случаях «дед – внук». Трость от Соловьёва он решил пока не убирать. – Да, сын! – зло и как-то обречённо отозвался казанский глава Ночного дозора. – Это был идеальный момент – Беккер, избежавший наказания за его смерть, будет наказан за то, чего не совершал. Ради такого не жаль многое отдать… Максимов услышал за спиной тихий звук: Алексей Степанов старался плакать бесшумно, но у Александра Ивановича был острый слух. – Многое? Вы поставили на кон всё: свою жизнь, своих друзей, свой Дозор, свой город… ради мести, – он встал и подошёл ближе. – Я могу вас понять. Но не хочу. Это вы украли икону? – Нет, – твёрдо ответил Соловьёв. – Вы знаете, где она сейчас? – Нет. – Вы знаете, кто её украл? – Думаю, что Евдокия. А вот по чьему наущению – нужно из неё вынимать… Максимов повернулся к Панфилову: – Это вы украли икону? – Нет, побойтесь Бога! – лоб полицмейстера был покрыт испариной. – Знаете, я отлично понимаю вас, Соловьёв. Как человек. И как Тёмный. Но как дозорный… – Константин Григорьевич отрицательно качнул головой. – Вы выкинули псу под хвост два дня, которые были критически важны для поисков иконы. Вы убили, либо стали соучастником убийства единственного свидетеля. Что вы на меня смотрите? Евдокия развоплотилась, попытавшись нарушить Печать Молчания. И я подозреваю, не без вмешательства вашего менталиста либо эмпата. Которого, кстати, вы нам ещё не порекомендовали по какой-то странной причине. – Какого менталиста? – озадаченно переспросил Соловьёв. Камень Жезла всё ещё касался его груди. – Некто Варфоломей Андреевич, – подсказал Максимов. – Знаю его, это Стоян, – вдруг вмешался Панфилов, – только какой из него менталист, жулик обычный, не самого высокого разряда… он же вообще не Иной. Соловьёв кивнул: – Именно. При чём здесь он? – Та-а-ак, – протянул Александр Иванович. – А вот здесь у нас проблемка… Яков, ты его описать сумеешь? Беккер выглядел несколько подавленным. – Я его не видел. Анна, Саша и Никита помогут больше. Главы оперативных отделов переглянулись. – Князь, мы не сможем долго скрывать эту кражу. Бельский мрачно кивнул. – Давайте возьмём паузу на поиски. Если не удастся… придётся открыть пропажу людям. Даже они в какой-то момент заметят, что икона не работает. Князь бросил взгляд на часы, что-то прикинул в уме. – А Анна Лукинична далеко у вас? Занята? – Можем послать за ней. Этих вот пока куда… надо будет с Василь Яковлевичем поговорить. Сосунцовым теперь другое панфиловское ведомство заниматься должно… Эх и удружили вы нам, Александр Титович, – вздохнул Максимов. – Тридцать лет практически безупречной службы псу под хвост. Беккера-то отстегните, князь, с ним, кажется, всё ясно. Степанов, всё ещё стараясь не привлекать к себе внимания, обессиленно опустился на освободившийся стул.