Bar Dak

      Холодный кабинет на третьем этаже особняка Мори-но-Хай был единственным местом, где можно было спокойно всё обсудить. Плотные бордовые шторы поглощали свет, а массивный дубовый стол, усыпанный картами, досье и взятыми с места преступления уликами, служил центром импровизированного военного совета.       Дазай запер дверь на ключ, провернув его дважды. Его лицо, обычно скрытое за маской беззаботности, теперь было напряжённым.       Когда Дазай отодвинул желтоватое кресло, Чуя последовал за ним и встал сбоку от него, заложив руки за спину.       — Почему вы так бледны, Дазай-сан? — спросил Ацуши, не привыкший видеть всесильного босса в растерянности.       — Садитесь, — сказал он тихо, но так, что никто не осмелился ослушаться.       Ацуши нервно прижался к напряжённо работающей в ноутбуке Кёке, его пальцы сжимали край хаори. Гоголь, обычно улыбчивый, сейчас хмурился, поправляя очки. Фёдор, бледный и ослабевший от болезни, сидел, закутавшись в плед, но его глаза горели неестественным блеском.       — Мы все в смертельной опасности, — начал Дазай, откинувшись в кресле. — И если не разберёмся с этим сейчас, то… разразится война.       В комнате повисло молчание, прерванное лишь чихом Фёдора. Мужчина явно был недоволен тем, что ночью кто-то стащил его клинок и запачкал столь мерзким способом.       — Гоголь всю ночь был рядом со мной, — произнёс он, гнусаво растягивая слова и прикладывая платок к покрасневшему носу. — И в комнате никого не было, кроме нас и этого… докторишки.       Серьёзное лицо Гоголя плавилось в попытках всячески сдержать улыбку и смех, явно прилагая к этому множество усилий. Всё же редко когда Достоевский был в таком ужасном состоянии, но по иронии судьбы, наводящий ужас одним лишь взглядом маньяк имел слабый иммунитет, отчего в такие моменты он казался не опаснее мокрого котёнка.       — Да, могу подтвердить — кроме доктора, с нами в комнате больше ни единой души не было.       Это было странно.       Чуя был уверен, что этот клинок принадлежал именно Фёдору, ему его подарил сам Хироцу. Это не мог быть какой-то другой — такой был лишь в единственном экземпляре.       — А не мог ли это быть сам доктор? — выдал догадку Чуя. Всё же эта идея сейчас была единственной, что дополняла этот пазл.       Дазай медленно перевёл взгляд на телохранителя, изящно скрестив ноги. Он откинулся в кресле, подперев подбородок длинными пальцами, и улыбнулся, как мартовский кот, растянувшийся на подоконнике в лучах солнышка.       — Хм, хочешь сказать, — начал он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, — что наш добрый доктор мог стать игрушкой в руках мистера призрака? Тогда картина вырисовывается весьма занятная…       Он сделал паузу, позволяя воображению слушателей дорисовать жуткие детали.       — Представьте, наш «призрак» мягко убеждает доктора в необходимости данного воровства, возможно, даже не раскрывая истинных намерений. Дальше — ночной визит. Отсутствие следов борьбы… — Дазай щёлкнул пальцами. — Потому что добрый врач и не подозревал, что его друг подаст ему не лекарство, а билет в один конец.       Чуя вспомнил старую фразу, которую когда-то слышал: «Любой яд в малых дозах — лекарство. И любое лекарство в больших дозах — яд». Его взгляд упал на пустую склянку, стоявшую на столе.       — В этом флакончике, — продолжил Дазай, слегка наклоняясь вперёд, — могла быть обычная микстура. Просто в дозе, рассчитанной не на человека, а, скажем, на лошадь, — его глаза сузились. — Или же наш таинственный друг знал нечто… особенное о состоянии доктора. Что делало стандартное лекарство смертельным именно для него. Но эта деталь уже не столь важна.       Кёка резким движением поставила ноутбук на стол, прерывая Дазая прежде, чем он успел закончить фразу. Экран осветил её напряжённое лицо холодным синим светом.       — Всё готово, — её голос звучал ровно, но пальцы слегка дрожали на тачпаде. — Однако часть данных не подлежит восстановлению. Они… намеренно повреждены.       Дазай медленно наклонился к экрану, отбросив назад непослушную прядь каштановых волос. Отражение его лица в мониторе исказилось странной улыбкой.       — Хорошая работа, Кёка, — прошептал он. — Не переживай, искалеченная правда часто ценнее целой лжи.       На экране мерцали строки загадочных файлов, аккуратно рассортированных в две зловещие категории: «гипноз_для_развития_ума» (69 файлов) и «уроки_по_стрессоустойчивости» (13 файлов).       Каждое название было записано одинаковым безликим шрифтом, будто намеренно лишённым человеческого тепла.       Чуя скривился, наблюдая за вознёй с этими файлами. Гипнозы, медитации, вся эта эзотерическая чушь — разве может это сравниться с хорошей книгой? Он мысленно представил этих «искателей истины», сидящих в темноте под монотонный голос диктора, и едва сдержал презрительный смешок.       «Ну да, конечно, — язвительно подумалось ему. — Послушаешь три раза перед сном — и вот, ты уже гений. Лучше бы классику почитали, если уж так хочется мозги развивать».       — Дайте мне посмотреть, — произнёс Фёдор, забирая себе ноутбук.       Спустя время лицо Фёдора исказила кривая улыбка, но его воспалённые глаза продолжили с яростью бегать по строкам на экране. Внезапно он замер, пальцы застыли над клавишами.       — Хм… — его голос звучал так же гнусаво, но теперь в нём появились нотки подлинного интереса. Он шумно высморкался в платок и продолжил:       — Так вот почему мои… Апчхи… Методы не срабатывали на этих шестёрок. Это вовсе не гипноз…       Он повернул экран к остальным, демонстрируя схему мозговых волн. На графике чётко прослеживались неестественные всплески активности.       — Цифровые наркотики, — прошипел Фёдор, и в его глазах вспыхнуло что-то между восхищением и отвращением. — Изуверская технология. Они не просто внушили — они перепрограммировали мозг на химическом уровне.       Дазай медленно поднял бровь:       — Объясни понятнее. Без этих твоих… загадочных аллегорий.       Фёдор раздраженно щёлкнул языком в ответ на его просьбу.       — Представьте фортепиано, — он приложил платок к носу, — где каждая клавиша — нейрон. Теперь представьте, что кто-то бьёт по ним молотком в определённом ритме, пока инструмент сам не начнёт играть нужную мелодию. Апчхи!       Он размашисто вытер нос и продолжил:       — Эти звуковые импульсы — тот самый молоток. Они нарушают естественные биоритмы, создавая искусственные паттерны мышления. По сути… — его губы ещё сильнее растянулись в гримасе, — это насильственная перепрошивка личности.       Чуя медленно сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. За годы работы во всяких подпольных местах он повидал всякое — от изощрённых пыток до химических экспериментов над людьми. Но эта «цифровая наркота» вызывала у него особую, глубинную тошноту.       — Если этот призрак и Мори — один и тот же человек, значит, врача запросто могли так же загипнотизировать, — продолжил мысль Чуя. — А рот зашить, с целью скрыть откушенный язык, когда что-то пошло не по плану. Однако, чтобы не захотели разрезать нитки — выкололи глаза, лишь бы отвлечь внимание ото рта.       И Чуя вспомнил, как видел под ковром ещё кое-что.       — М-м-м, ещё я обнаружил сигарету рядом с головой мертвеца. Ту самую, импортную с золотым фильтром, их же обожает наш дорогой Фицджеральд. Но чёрт знает откуда им там взяться.       Дазай усмехнулся, крутя в пальцах воображаемую сигарету.        — О, тут всё просто. «Вита Сексуалис» и «Великий Фицджеральд» — разве ты не слышал об их милом альянсе? Наш призрачный друг мог запросто… одолжить пачку у своего спонсора. Ведь кто, как не Фицджеральд, спонсирует весь его наркотрафик, кварталы красных фонарей в сети, которыми он заведует?       В углу комнаты Ацуши вдруг сгорбился, будто получил невидимый удар. Его пальцы вцепились в зелёную ткань хаори, словно скрывая какой-то шрам.       — Фицджеральд, — прошептал он, и в его голосе звучала такая боль, что даже Чуя насторожился.       Дазай наблюдал за Ацуши с притворным безразличием, но его голос выдавал всё куда лучше:       — Ах да… Я забыл, что у нашего Ацуши-куна особые счёты с этим господином. Ведь именно Фицджеральд так «любезно» спонсировал тот детский дом… Тот самый, что сгорел дотла вместе с…       Дазай схватился за висок, потирая его. Но Чуя уже знал продолжение его фразы, ощутив смутное дежавю.       — Неважно. Гоголь и Фёдор, нам надо обсудить кое-что, — Дазай поднялся с кресла и вышел на балкон с этими двумя.       «Вот же хитрожопый интриган… — мысль Чуи пронеслась как пуля. — Фицджеральд не просто так тебя упрекнул, идиот. Что ты натворил тогда?»       Воздух между ними сгустился, будто пропитанный невысказанными чувствами и мыслями. Чуя цыкнул сквозь зубы и неожиданно опустился на корточки перед дрожащим Ацуши, бережно обхватив его ледяные пальцы.       — Ацуши-кун, — его голос звучал непривычно мягко. — Попробуй успокоиться. Эти воспоминания… Они ключ ко всему, что происходит сейчас, — голова Чуи слегка наклонилась, и рыжие пряди упали на лоб.       Но между ними молнией метнулась Кёка. Холод стальной иглы прижался к яремной вене Чуи, однако он даже не дрогнул. В глазах девушки плясали демоны, но после всего увиденного сегодня её угрозы казались детской забавой.       — Кёка, прекрати, — голос Ацуши прозвучал хрупко, но жёстко. — Я доверяю Чуе-сану… И чувствую, что ему по силам помочь нам выиграть это дело.       — Ты не должен снова проживать это, — прошептала Кёка, и в её голосе впервые зазвучало что-то кроме привычного холода.       Чуя напрягся. Вот точно же есть связь между прошлым и настоящим. В памяти всплыл обрывок о том, как они с Дазаем сидели в ресторане. И вот брошенная им фраза: «Он должен был погибнуть тогда, в том пожаре» — слишком уж она была идеальным кусочком в этом пазле. Возможно ли, что…       — Чуя-сан… — Ацуши поднял глаза, в которых отражались отблески давнего огня. — Вы правда не слышали об этой новости? Десять лет назад разразился целый скандал с этим пожаром…       — Будь я проклят, если вру, — Чуя крепче сжал его руку. — Но говори быстрее. Не слишком затягивай, умоляю, — Чуя почесал затылок, оглянувшись на балкон.

***

      Тот день начался для него как всегда с галстука, душившего больнее петли, и костюма, превращавшего Ацуши в безликую деталь офисного механизма Фицджеральда. Он специально выбирал ткани серого цвета.       — Чтобы не выделялся, мой мальчик. Это нормально среди взрослых людей.       Кипы бумаг, за формулировками и цифрами которых крылись чьи-то жизни. Каждый день они не уменьшались, а росли подобно диаграммам на очередном заседании. Но Ацуши продолжал изо дня в день работать не покладая рук. Ведь господин Фицджеральд его заметил, выбрал из множества детей приюта.       Тем утром они снова начали тот же самый разговор, который был в первый рабочий день Ацуши.       — Ох, мальчик мой. Ты даже не понимаешь, через какой ад прошёл… Но теперь это позади. Прошёл уже год твоей работы у меня под крылом. Разве ты не рад?       Фицджеральд улыбался, наблюдая за ним с тем же выражением, с каким смотрят на спасённого пса — снисходительно, почти с умилением. Он ждал благодарности, преклонения, детского восторга перед внезапным «спасением».       Ацуши молчал. Его пальцы судорожно сцепились, ногти впивались в ладони, будто пытаясь нащупать границу между прошлым и настоящим.       — А был ли это ад?.. — пробормотал он, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только усталое недоумение.       Фицджеральд нахмурился.       — Ну же, ты должен радоваться! — его голос звучал почти раздражённо, как у взрослого, который тщетно пытается объяснить ребёнку очевидное. — Тебя больше не называют Седьмым. Тебя не бьют. Ты не голодаешь. Разве это не свобода?       Ацуши медленно поднял глаза на мужчину, нервно постукивающего пальцами по столу, но тут же отвёл взгляд на картину «Сотворение Адама» — довольно символичную в их с боссом отношениях.       — Ад — это не только цепи и голод.       Его слова повисли в воздухе, тихие, но неумолимые.       — Ад — это когда ты привыкаешь к боли настолько, что даже без неё чувствуешь себя пустым. Когда страх становится твоей кожей, и её уже не снять. Когда тебе говорят «теперь ты свободен», но ты не помнишь, что это слово вообще значит.       Фицджеральд замер. На мгновение его уверенность дрогнула — он ожидал чего угодно. Но не этого. Не этой тихой, бездонной пустоты в глазах того, кто слишком долго жил в аду, чтобы верить в рай.       — Но если вы так хотите, то я рад, — брови Ацуши одним плавным и быстрым движением поднялись на краткий миг. — Хотя в стенах того детского дома ещё остались дети, господин Фицджеральд… Как я могу быть счастлив, пока они там страдают?       — Ох, ладно, Ацуши-кун, я понял тебя. Может, хотя бы через год изменишь своё мнение, — Фицджеральд отвернулся к окну в расстроенных чувствах.       Раньше Ацуши и вправду звали безликим седьмым номером. Однако, с появлением в его жизни господина в белоснежном костюме, ему было дано спасение и имя. Имя, которое означало «добрый», «честный» и «дружелюбный». Он был благодарен за это — за возможность быть Ацуши.       Но шрам на груди с выжженой семёркой так и остался с ним навеки, чтобы он никогда не забывал о своём грехе…       С самого детства его учили читать людей как книги. Куда больнее всего будет надавить, используя лишь жалкие пару строк знаний о человеке. У него был особый талант втираться в доверие к людям благодаря своей внешности, а потому и уговаривать их на что-либо. Иначе было не выжить. Он был одним из лучших образцов особого проекта «Милгрэм».       Учения профессора в медицинском халате порой бывали несколько жестоки. Глава приюта лишь изредка во время церковного служения говорил ему, ещё совсем ребёнку, чтобы тот не смел жаловаться Богу о своих страданиях, как о чём-то ужасном.       — Бог одобряет страдания, Седьмой. Только страдая ты можешь быть живым.       Профессор приходил лишь по ночам и мог сразу же заставить своих подчинённых вылить ведро ледяной воды на детей. Кубики льда оставляли синяки, не проходящие неделю. А потом уводил в тёмную комнату и пристёгивал ремнями к креслу. Давал время на решение задач, запоминание текста или же придумывал что-то новое. За каждый неправильный ответ — удар тока.       Что больше всего въелось в память Ацуши — всегда играла какая-то странная мелодия, точно не классическая. Она не была противной или же приятной. Скорее никакой. Будто экспериментальной.       В каком настроении придёт профессор, узнать седьмому номеру не удавалось — это всегда было хаотично. Единственным неизменным всякий раз был Фёдор — «учитель», которого приставляли к Седьмому.       Учителю разрешалось бить ученика разрядом тока за неправильный ответ. Фёдор никогда не отказывался от такого, приходил непонятно откуда вместе с профессором. И из его глаз всегда текли слёзы счастья от причинения боли, сколько его помнил Ацуши, глядя сквозь жалкое стекло, что разделяло их.       Достоевский всегда был таким — с самого своего рождения, наверное. Профессор его просто обожал.       Ацуши хоть и вспоминал о тех днях, как о кошмарном сне, но всё равно возвращался в тот приют после работы. Покупал по пути игрушек, сладостей и по вечерам сидел с детишками, чтобы хоть на час подарить им немного человеческого тепла, которого они были лишены в этих стенах.       Он надеялся, что, работая у Фицджеральда, сможет наконец освободить их от того, что пережил сам…       И всё было как обычно. Но в тот роковой день Ацуши увидел первее дым, чем само пламя.       Черная струйка вилась над крышей, такая безобидная на фоне заката. Он побежал. На спине взмокла рубашка.       «Может, пожарная тревога? Эвакуация?» — мысленно соображал юноша, бросив на полпути все подарки.       Ворота были заперты. Ацуши уже и не помнил, как перелез через них. Всё было как в бреду.       Первый вдох горячего воздуха обжёг лёгкие, когда он сломал дверь плечом. Плач детей где-то внутри смешивался с треском дерева. Его безупречный костюм вспыхнул факелом, когда он нырнул в коридор.       Под какими-то обломками он нашёл двух детей без сознания. Подхватив их под руки, Ацуши направлялся к выходу.       Пока не обрушился потолок. Огненная лавина отрезала путь. Резко развернувшись, Ацуши увидел его — профессора. Он стоял в дальнем конце коридора. Спокойный. С секундомером в руке.       Тогда же его схватили за воротник. Двое детей с его плеч пали. А какой-то юноша в чёрном худи, скрывающем лицо, выволок его как щенка, хотя Ацуши рвался обратно.       — Они же там! Они… Отпусти меня!       — Они уже были мертвы! — голос спасителя разрезал ночь. — И ты будешь следующим, если не заткнёшься! Сейчас там всё взорвётся…       И в следующий миг адский грохот разорвал тишину. Огонь всё же добрался до газовых труб. Ослепительная вспышка на мгновение выжгла на сетчатке зрения Ацуши ужасный кадр, мучающий его в самых страшных кошмарах и по сей день. Он закричал — не от боли, а от бессилия. Это был рёв зверя, потерявшего всё.       — Зачем… Лучше бы я умер вместе с ними…       — Хватит ныть! — резкий удар по щеке вернул его в реальность. Перед ним стоял юноша с перебинтованным глазом, но в его голосе не было сочувствия, только холодная ярость. — Иначе ты сам превратишь свою жизнь в бесконечный кошмар!       Он резко отряхнулся, окинув взглядом бушующее пламя позади. Бинт на его лице ослаб, обнажая кожу и глаз — они были целы. Но самое удивительное — лишь из одного глаза стекали слёзы, будто он плакал только наполовину.       Так он и познакомился с Дазаем.       Тот явно злился, но больше на самого себя.       — Ацуши, да? — шатен пнул пустую банку из-под газировки, и та со звоном покатилась по асфальту. — Хочешь узнать, как твой дорогой Фицджеральд годами спонсировал того ублюдка, который устроил этот пожар? Хотя зачем я трачу слова… Ты ведь всего лишь верный пёсик на побегушках.       «Нет… Нет. Нет. Нет! Это неправда… Это не может быть правдой. Да кто он вообще такой, чтобы ему верить?!»       — Ч-что… О чём ты…?!       — О, так ты не в курсе? — Дазай усмехнулся, бросил на землю бумаги с явным доказательством своих слов и сделал шаг прочь. — Ну, теперь будешь знать. Решай сам, что делать дальше. А мне уже идти надо.       Ацуши не думал. Его пальцы впились в ткань брюк незнакомца с животной цепкостью утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.       «Если я отпущу — останусь совсем один. Снова. Как тогда в огне. Как все эти годы».       — Не уходи… Пожалуйста… — его голос сорвался на шёпот, губы дрожали, но слова вырывались наружу против воли. — Я… Я больше не могу быть никем. Седьмым. Ацуши. Пустым местом в чужом костюме…       Дазай замер. Сколько бы он ни пытался отцепить от себя сломленного, потерявшего всякий смысл существования офисного работника, он так и не смог. И всё же сдался.       — Ладно, — его голос неожиданно смягчился. Он опустился на корточки, сравнявшись с ним. — Слушай, Ацуши. Ты ведь ненавидишь эту систему, да? Где дети горят заживо, а бизнесмены в белых костюмах подсчитывают прибыль.       Ацуши кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Я создаю место, — Дазай намеренно сделал паузу, позволяя словам просочиться в сознание юноши, — где такие, как мы, могут стать не пешками, а теми, кто меняет правила. Где твоя боль — не слабость, а оружие.       Его пальцы неожиданно сжали плечо Ацуши с почти болезненной интенсивностью:       — Ты хочешь сдохнуть жалкой собачкой Фицджеральда или наконец заставить этот мир держать ответ?       В глазах Ацуши что-то дрогнуло. Не надежда — для неё слишком рано. Но ярость. Та самая, что годами копилась под слоем покорности.       Он кивнул.       Не потому что поверил. А потому что впервые за долгие годы кто-то предложил ему не спасение, а выбор. Пусть даже он будет между двумя видами ада.       Спустя несколько дней в больницу пробрался Фицджеральд, каким-то образом узнав о местонахождении юноши. Он принес Ацуши новый костюм. Серый, конечно.       — Какая трагедия, — вздыхал он, поправляя ему подушку. — Но ты молодец, выжил. Хорошо, что не пострадал. Ещё чуть-чуть, и я бы смог спасти твоих братьев и сестёр. Мне жаль, что так вышло.       — Господин Фицджеральд, — ответил юноша с безжизненным взглядом, но твёрдостью в голосе. — Я ухожу. Меня больше ничего с вами не связывает. Наш контракт обнулён. Приюта больше нет, и спонсировать нечего. Так что заберите свой костюм. Мне он больше ни к чему.       — О чём ты говоришь, Ацуши? Какое спонсирование? — мужчина перед ним сразу же замялся, но Ацуши видел, как задёргался его глаз. — Ты же понимаешь, что слишком мягок для этого мира, мальчик мой? Я дал тебе всё…       Как и говорил Дазай, этот лгун хотел усидеть на двух стульях разом.       — Я не собираюсь повторять дважды, — юноша засмеялся, но то была истерика. Впервые за всю жизнь он смог показать свои клыки. — И быть вашим услужливым мальчиком тоже. С каких пор вы вообще решили, что можете меня так называть?       Ацуши знал, что Фицджеральд ничего ему не сделает — боится последствий. А он многое узнал о нём за год работы. И скинул дрожащими руками на пол этот костюм, поставив таким образом точку.