Твои стоны на стекле

            Гермиона смотрит в окно.             Том смотрит на неё.             Вальяжно раскинувшись на белом кожаном диване, только-только въехавшем в новую квартиру, перекатывая на языке вкус коллекционного вина и смакуя вид перед собою заинтересованным взглядом.             Впиваясь глазами в ноги, обутые в чёрные туфли на высоком каблуке. В тело, обтянутое платьем под цвет обуви. Поднимая взор выше, цепляясь за распущенные длинные прямые тёмно-каштановые волосы, каскадом закрывающие тонкую лебединую шею. Наслаждаясь готовым образом, так идеально подчеркивающим фигуру и соответствующим характеру Гермионы Грейнджер.             Фигуру, что хотелось обласкать не одним лишь взглядом.                   — Ты был прав, Том. Отсюда и вправду открывается шикарный вид на город, — не скрывая восхищения и благодарности в голосе, шепчет девушка, вглядываясь в огни ночного Нью-Йорка.                   — С моего места вид ещё лучше, — игриво парирует он, делая добротный глоток вина, горячим осадком жалящим пищевод.             Гермиона хмыкает, и Реддл уверен: она краснеет. Гордость захлёстывает, лижет эго, радует самолюбие. Каждая попытка добиться отзывчивости от Гермионы, её смущения, её улыбки и заразительного смеха всё удачнее, лучше, точнее попадает в цель.                   — Ты со мной флиртуешь, Том?             Заинтересованно спрашивает она, поворачиваясь и награждая Тома своей фирменно вскинутой бровью-взглядом.                   — Да. И ты знаешь, я этого не скрываю.             От этих слов дыхание Гермионы сбивается с заезженного ритма. Сложенные на груди руки напрягаются, и ногти врезаются в кожу на плечах через ткань одежды. Она знает, что Том заинтересован ею. Его намёки не тоньше каменной глыбы, каждый раз подтверждают её догадки. Быть желанной таким мужчиной прельщает её, волнует, заводит.             Ещё в день возвращения в Нью-Йорк, после шести лет изнурительной и трудной учёбы, Гермиона поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.             Когда дедушка по приезде предложил тут же подыскать ей отдельное жильё, мол, ты уже взрослая женщина, Гермиона, наследница моей империи, и нечего тебе теперь возвращаться в родительский дом, он предложил в качестве риелтора некого Тома Марволо Реддла, и эту новость она восприняла скептически. По рассказам Гектора, он был профессионал, лучший из лучших в своём деле, с сотнями успешно проведённых сделок. «Какое позёрство», — подумала Гермиона тогда, считая его очередной алчной к деньгам персоной с приобретёнными рекомендациями и незаслуженной репутацией.             Но её поспешные выводы разнесла в пух и прах личная встреча с мистером Реддлом.             Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Что с внешностью, что с поведением, что с характером, она жёстко проебалась.             Том был красив необыкновенно, как чёртов Бог.             Его тёмные волосы — густые, безупречные, ухоженные, правильно уложенные — так манили к себе, влекли, рождали неуёмное желание зарыться в них ладонями и испортить эту идеальность, которая казалась выдуманной, нереальной, несуществующей в мире сплошной лжи и притворства. Кожа его сияла нездоровой бледностью, требуя внимания и поклонения, притягивая к себе взгляды окружающих. У кого-то другого такой цвет кожи выделялся бы пугающим неестественным пятном, а Тому такая бледность до чего же шла, как самый яркий день, ослепляя направленные на него любопытные и восхищенные взоры. Но самым невероятным в его чарующем образе были глаза. Синие. Как бушующий океан в ночи; они видели, замечали, подмечали всё, готовые в любую секунду прожечь дыру там, куда были направлены.             От таких мужчин обычно хотят детей. Такие едят на завтрак исключительно слабаков, а на ужин высасывают жизни сильных мира сего. Такие, если целуют, то до синяков и вмятин на губах.             Когда смотришь на такого мужчину, в голове набатом бьётся лишь одно-единственное слово.             Хочу.             В дополнение шла великолепная мощная фигура, прямая, идеальная осанка, чудесные манеры, самая грешная улыбка из всех, которую Гермионе доводилось видеть. А ещё безупречные пальцы, что кормили фантазию до безобразия и неприличия вульгарными картинками.             Эти длинные, бледные, худые, изящные, музыкальные, аристократические, эстетические, великолепные пальцы, которые хотелось почувствовать на себе и в себе. Чтобы пальцы без изъянов, колец, с ровно подстриженными ногтями пробрались к ней в рот и перекрыли доступ кислорода. Эта мысль была такой страшной, грязной, вкусной, что Гермиона половину их разговора только и думала о ней, пропустив мимо ушей банальный риэлторский опрос. Как она могла думать, какую квартиру хочет, если здесь и сейчас она хотела лишь его?             Испугавшись и не ожидая в тот день подобной от себя реакции, Грейнджер убежала, ничего не объяснив, оставив Реддла в недоумении одного.             С того дня прошло несколько недель, и за это время Гермиона научилась себя контролировать рядом с этим мужчиной, но не упускала возможности поглазеть на него и восхититься его умом, силой, проницательностью. Благодаря его профессионализму и отличному видению того, что молодая наследница всё же желает, квартиру удалось подобрать быстро. Вот уже несколько дней она обустраивала новое жилье, и Том согласился стать её первым гостем. Желанным гостем.                   — Знаю, — наконец находится с ответом девушка, отпивая из своего бокала и вновь возвращая внимание к панорамному окну, за которым вовсю бушует городская суета.             Том лениво поднимается со своего места, оставляя на диване пиджак, сомнения и свою сдержанность. Медленно подкрадывается со спины к Гермионе, обвивая одну руку кольцом вокруг талии, а вторую располагает на бедре поверх платья.             У Грейнджер закололо под рёбрами. Сотни вспышек, иголок, фейерверков пронзили её жаждущее тело от ласк этого мужчины. Трепетное удовольствие зародилось в местах его прикосновений, рождая на её устах выдох предвкушения.             Глаза Реддла окончательно потемнели. Прижавшись губами к открытому плечу и поделившись с ним торжественной ухмылкой, Том замурлыкал в кожу.                   — Ты сегодня такая красивая, Гермиона.             Не первый комплимент, который она слышит из уст Тома, но эффект от него раскрашивает её щёки густым багрянцем. Тело охватывает неконтролируемый жар, распространяясь по венам горячей лавой. Дать отпор вспыхнувшему желанию сил нет, напротив, хочется подтолкнуть Реддла к более смелым действиям.             Но он и не собирается медлить.             Том, облизав сухие губы, разворачивает Гермиону к себе. Отбирает у неё бокал, оставляя на журнальном столике. Смотрит-смотрит долго, гипнотизирует взглядом, выискивая даже крохотные проблески сомнения на её лице, но Грейнджер, установив с Реддлом зрительный контакт, выжидающе-нетерпеливо покусывает нижнюю губу, тяжело дыша. Это действие привлекает взор, стремительно расширяя зрачки, делая его глаза чёрными.                   — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Гермиона? — в миллиметре от её губ спрашивает.             Простой вопрос, но её мозг на долю секунды замыкает, сколько потаённых мыслей внезапно хором вылезает на поверхность сознания. Хочется многого, в особенности Тома. Всего. На ней, под ней, в ней.                   — Поцелуй меня, Том, — просит то, о чём грезила со дня их знакомства, откладывая остальные желания на второй план.             Реддл веки прикрывает на миг, смакуя, как эта просьба вкусно звучит от Гермионы, и тут же тянется исполнить пожелание, накрывая её своими губами. Сперва Том целовал медленно и изучающе, чередуя нижнюю губу с верхней, но подобная осторожность продлилась недолго, тут же перерастая во влажную, всепоглощающую, собственническую атаку на такие манящие, полные, сочные уста, о которых он мечтал с их первой встречи. Гермиона с энтузиазмом и огромным желанием отвечает, но плохо поспевает за ритмом и интенсивностью нападения Реддла.             Он сейчас как хищник, что загнал свою добычу в угол, но Грейнджер не против быть растерзанной им.             Целовать её и вжиматься всем телом было так правильно. Трепет и нежность сдались под напором голода и страсти. Зубы прикусывали до железного вкуса во рту; язык вторгался в рот: ласкал, исследовал, кружился, лизал и зализывал мелкие ранки; пальцы намертво запутались в тёмно-каштановых волосах, струящихся каскадом по спине, не позволяя задавать иной темп. Жажда обладать выворачивала наизнанку, превращая в похотливого и несдержанного зверя. Животный рык взаправду вырывается из горла Тома, который, оставив в покое искусанные уста, перешел к покусыванию шеи, вплотную прижавшись к своей желанной жертве.             Гермионе показалось, что все её нервы устремились целенаправленно между ног, давая о себе знать острой пульсацией. Запустив руки в чёрные шелковистые волосы Реддла, убеждаясь в их мягкости уже тактильно, царапнула кожу головы короткими ногтями, вызвав томный мужской стон. Она повторила это снова, снова и снова, но Том отомстил особенно сильным укусом в шею, оставив багровый засос.             Внезапно Реддл отрывается от лебединой девичьей шеи, оставляя Гермиону разгорячённой и возбуждённой. Она чертыхается и вынужденно подаётся вперёд за очередным поцелуем, но Том отрицательно цокает языком и впечатывает её спиной в поверхность позади. Контраст холодного стекла и её пылающей огнём кожи вызывает табун мурашек по позвоночнику.             Неожиданно Том начинает оседать на пол, опускаясь на колени перед ней. Гермиона изумлённо распахивает глаза, не ожидая такой решительности от него в первый момент их близости.             Он подползает ближе, фиксируя руки на её боках, впиваясь пальцами в самые кости. Смотрит снизу вверх таким голодным, тяжёлым взглядом, что коленки Грейнджер непроизвольно начинают дрожать. Том хмыкает. Ведёт носом от колена до бедра, наполняя легкие запахом её возбуждения, кружащим голову. Прижимается лбом в зону в области паха через материал одежды и задирает платье всё выше и выше, складывая его гармошкой на животе.                   — Если бы я знал, что под этим платьем ничего нет, начал бы действовать ещё раньше, — хрипло, с неким благоговением комментирует отсутствие на ней белья Том и мажет языком по её промежности, собирая капельки влаги.                   — Том, — прохрипела Гермиона, выгибаясь в спине, как кошка.             Первые касания Реддла к её зовущей к вниманию плоти — робкие, неспешные, неуловимее взмаха крыльев бабочки, прилетевшей к ароматному цветку за свежим пряным райским нектаром. Но посягательства становятся резче, набирают обороты. Мужчина всасывает клитор, растирая вход подушечками пальцев. Проникает одним, затем вторым, прижимая фаланги к передней стенке, сперва медленно, потом всё быстрее и жёстче двигаясь пальцами, не прекращая вылизывать её языком.             Гермиона знала, что она испытает неимоверные, неземные, нереальные ощущения, но то, что это будет так остро, чувственно, вкусно, что Том был таким жадным, голодным, всепоглощающим, заставило её веки трепетать, коленки дрожать и нутро восхитительно сжиматься в предвкушении скорой разрядки, которая накатывала волнами, незамедлительно приближаясь. Одна её рука находит опору позади, упираясь в стеклянную гладь, оставляя ладонью потные разводы, разрисовывая некогда начищенную до блеска поверхность. Вторая рука находит пристанище в тёмных волосах, зарываясь в них пятернёй, крепко сжимая у корней.                   — М-м-м… Да-а-а! — задыхаясь от настойчивых, терзающих, оттягивающих касаний губ, языка и пальцев к самому чувствительному месту, лепечет Гермиона.             Казалось, что она могла жить, питаясь лишь одними эмоциями и ощущениями, которые испытывала в данный момент. Смачное причмокивание и похабное мычание служили замечательным дополнением. Приятное щекотливое чувство внизу живота усиливалось и росло по мере интенсивности лижущих, посасывающих, трахающих жестов, и Грейнджер обнаружила, что выдержать эту чудесную пытку и оттянуть её больше не в силах. Что она сдаётся, как последняя девственница, первому умелому парню, знающему, как правильно преподнести и подать удовольствие.                   — Ох-х, блять, Том!             Задрожав от накатывающей штормовой волной эйфории, она сильнее натянула волосы, сжатые в кулаке, выкрикнула в тишину квартиры заветное имя и в следующую секунду бурно, громко, восхитительно затряслась в оргазме.             Том проживает вместе с Гермионой пик наслаждения, совершая дополнительные движения пальцами, оставляя несколько быстрых мазков языка, продлевая её удовольствие, и поднимается на ноги.             — Ты слаще, чем я думал, — облизывая губы и пальцы, игриво констатирует Реддл.             Сладкая нега после оргазма окутывает тело, превращая его в однородное желе. Разум опутывают отголоски испытанного удовольствия тонкими цепями, сжимая крепко в тиски. Каждый вдох словно последний. Легкие горят, как после марафона. Тёмный интерьер квартиры играет с хозяйкой злую шутку. Ей кажется, что её засасывает в какую-то чёрную дыру, выталкивая её за все ранее известные пределы и рамки. Впервые за долгое время она не контролировала ситуацию, свое тело, отдаваясь в руки почти что незнакомого человека. Трепетала и дрожала от мастерства его губ, языка и пальцев. В Томе чувствовалось нечто своё, родное, хотя они и были как волны двух разных штормов, но, накладываясь друг на друга, превращались в мощное цунами, смывающее всё на своём пути.             Грейнджер не позавидует тем, кого накроет этот морской вихрь.             Пространство комнаты до сих пор вибрировало от сексуального напряжения, которое после разрядки никуда не делось. Оно только усилилось. Действия Реддла были такие безумные, безбашенные, но вкусно бесподобные. Такие освобождающие, что в сознании не сохранилось места для раздумий и возможных последствий. Было только желание. Вожделение, которое притаилось на миг, вспыхнуло снова, стоило лишь взглянуть на бледные пальцы, покрытые её смазкой.             Гермиона сама уже облизывает эти пальцы, обсасывает каждую фалангу, лижет шершавые подушечки, блаженно мыча. Ей так давно хотелось это сделать. Разряды удовольствия проносятся сквозь её тело, как мощные удары молний, передаваясь и Реддлу.             Его возбуждению уже тесно в штанах. Член ноет, распирая ширинку. А дегустация Грейнджер его пальцев только добавляет масла в огонь, распространяя пожар по венам, что сбивает дыхание и заставляет терять рассудок.             Он избавляет Гермиону от платья, оставляя её полностью обнаженной, лишь в одних каблуках, о которых он не особо переживает. Глаза немигающе застывают на загорелом, подтянутом, молодом теле, поглощая каждый изгиб. Каждый миллиметр кожи хочется исследовать. Пальцы ложатся на плоский живот, поглаживая круговыми движениями возле пупка. Губы потерялись в ложбинке груди, выцеловывая нежную, мягкую, идеальную кожу. Язык прошелся мокрой дорожкой по ключицам, слизывая соль и пот с кожи.             Указательным палец вновь неторопливо опустился ниже, между её ног и прошелся по влажным складкам. Слегка надавив на клитор, вырвав с груди Гермионы протяжный стон.                   — Ты такая мокрая для меня, — оторвавшись от ключиц, пролепетал Реддл. — Чего ты хочешь теперь, Гермиона?                   — Я хочу тебя, — горячим шепотом на ухо призналась, лизнув языком мочку.             Осмелев, Гермиона толкнула Тома в грудь и потянулась к его ремню, ловко расстегивая. Под его голодным и внимательным взглядом она расправилась с пуговицей и ширинкой. И вот она уже сжимает рукой его твёрдый горячий член, который вкупе с богоподобной внешностью, неземным притяжением и блистательным умом служит замечательным дополнением.                   — Трахни меня, Том!             Слова, как пуля навылет, прошибают ему мозг.             Желание обладать Гермионой, заставлять её кричать-стонать от удовольствия, доводить до экстаза раз за разом будоражит разум. Хочется перебросить её за грань реальности, зацепить самые дальние зоны, впиться в неё гвоздями, чтобы никуда-никогда не смогла сбежать. Том скептически относился к платоническим отношениям, считая их если не бредовыми, то психологически нестабильными. Он верил в дружбу, в любовь, был адекватным человеком, а не каким-то извращенцем, бросающимся на первую встречную девушку. Но Реддл считал, что двое зрелых, здоровых людей, которые испытывают симпатию друг к другу, не могут игнорировать сексуальное напряжение, искрящееся в воздухе.             Секс — это не для всех. Секс — это не с каждым. Секс — это физическое слияние не только тел, но и душ, которое на каком-то уровне связывает людей вместе, и длительность их отношений, и качество секса определяет длительность этой связи. Поэтому у Тома в последние годы не было постоянного партнёра, с которым было бы желание предаваться интимным утехам всё время. Коротких интрижек несколько раз в месяц было достаточно, с остальным он мог справиться самостоятельно, с помощью рук.             С Гермионой было всё по-другому. Она была чем-то иным.             Спичкой, что поджигала фитиль его сдержанности и контроля над собой во всех смыслах, сжигая всё дотла. Не оставляя даже пепла, пуская его вслед за реддловским самообладанием и рассудительностью. Ведьмой, которая зачаровала-очаровала Тома без каких-либо трудностей. Подчинила буйный нрав и властный характер. Ещё Грейнджер была мечтой, о которой он даже не смел мечтать. Почему-то в один миг весь мир померк в синих глазах, превратился в серость и скуку, сжался до одного самого важного объекта, затмившего всех остальных.             Гермиона.             Что же это было, если не любовь? Другого ответа на своё помешательство и зависимость от человека Реддл дать не мог. Да и не хотел, зная, что влюбился по самые уши, как подросток. И этому не было объяснения, если только в какой-то параллельной вселенной они не были с ней родственными душами, что связаны навечно.             Том встряхнул головой, отгоняя мысли — важные, но способные подождать своего отведенного часа. Одна мысль о скором полном обладании Гермионой вынудила его член заныть и дёрнуться в женских руках.                   — Как пожелаешь.             Голодная улыбка расплывается по его лицу. Том разворачивает Грейнджер в своих руках, надавливая на поясницу, вынуждая прогнуться. Она охает, когда резкий шлепок опаляет её ягодицы, за ним ещё один, ещё и ещё. Кожа пылает, как и нутро Гермионы, требуя продолжения. Том оглаживает кончиками пальцев красные следы на упругой попке и тянется в карман брюк за презервативом.                   — Если бы я знала, что ты подготовился к этому вечеру, начала бы действовать раньше, — парирует сказанные им слова ранее, когда слышит шелест разорванной фольги за спиной.                   — Один-один.             Избавившись от одежды и белья, Том раскатывает презерватив по всей длине и наваливается всей грудью на неё, припечатывая Гермиону голой грудью в окно.             Тома потряхивает от ожидания, дыхание спирает, а желудок сводит приятными спазмами. Не желая больше ждать и утаивать от Гермионы то, что она просила, Том оставляет поцелуй на копчике и, помогая себе рукой, вводит член без спешки, чтобы не причинить боль. Делает несколько поступательно-вынимающих туда-сюда движений, самым кончиком проникая внутрь, растягивая мышцы. А потом резко подаётся вперёд, заталкивая член во всю длину, и застывает. Глаза закатываются, из горла вырывается протяжный стон, и он хватается ладонями за манящие бёдра для поддержки.             Даёт себе секунду для передышки, а потом нежно и ласково начинает поглаживать девушку по волосам. Заботливо, наслаждаясь мягкостью локонов под подушечками пальцев. Перебрасывая с одной стороны на другую. Гипнотизируя, отвлекая. А потом Реддл внезапно дёргается назад, выскальзывая почти полностью, лишь одной головкой оставаясь внутри и не выпуская каштановых прядей с рук.                   — Я делаю всё правильно, милая? — сладким голосом интересуется, плавно наматывая длинные волосы на правый кулак.             И потянул на себя, одновременно с этим делая сильный толчок вперёд, заставив наследницу рода Дагворт-Грейнджер задыхаться.             Хотелось иметь больше рук. Окружить Гермиону со всех сторон. Касаться, гладить, сжимать, обнимать. Выжать из неё все соки, звуки, стоны, хрипы, крики. Отпечататься на сетчатке её глаз, въесться клеймом в тело, врезаться клещами в кожу, вгрызаться зубами в губы и вытрахать все мысли из её прекрасной головушки, оставив лишь одну.             О себе.             Сейчас подобное Том и намеревался сделать, совершая глубокие, быстрые, грубоватые и жёсткие толчки, заполняя собой полностью. Оттягивая её волосы на себя, как за импровизированный поводок, заставляя Гермиону стонать, мычать, извиваться, кричать и задыхаться.             Натяжение корней заставляет приподняться и запрокинуть голову назад, а резкий толчок мужского таза вперёд срывает громкий и дрожащий вскрик с пересохших уст. Голова в этот миг идёт кругом, а мышцы заметно ослабевают. Всё тело будто бы перестало принадлежать ей, отдавшись во власть Тома. Ну и пусть, это именно то, чего она желала. Принадлежать ему. Осознание этого факта тысячекратно преумножает внутреннюю эйфорию.             Она судорожно стонет и мычит, сама того не замечая. Кажется, будто и голос перестал её слушаться. Гермиона растворяется в охватившем её пороке, бесстыдно упивается похабными хлопками своего таза о чужой, позволяет блаженству захватить рассудок. Проникновения сводят с ума. Растягивают мышцы, которые уже отзывчиво, ревниво принимают в себя каждый дюйм члена, достающий до самого нутра. Задевая самые чувствительные точки.             Том трахает, как Гермиона того и просила. Задаёт темп: резкий, быстрый, жёсткий. Наслаждается звуковой симфонией девушки, что заливает уши приятной усладой, и сам не отстаёт, не жадничая на мелодичный рокот. Сопровождает каждый толчок рычащим мурлыканьем, сжимая аппетитные бёдра в ладонях.             Когда плавные, размеренные толчки сменяются резкими, глубокими, всё тело: шея, грудь, плечи, живот — будто начинают облизывать языки беспощадного пламени, неутолимо сжигающего каждый миллиметр существа в пожаре. Касания Тома такие нестерпимо сладкие, но в то же время кажется, что они живьём сдирают кожу.             Он так дышит: тяжело, громко, горячо. Не может по-другому, не из-за усталости, а потому что не получается дышать спокойно и ровно, когда такая богиня находится в твоих руках, в твоей власти. Когда картина, лучше всех самых дорогих произведений мира, маячит перед взором, вынуждая хрипло мычать и сопеть. Захлёбываться осознанием, что позволено прикоснуться и не только, приласкать, зацеловать, зализать, нарисовать карту для путешествий собственными губами, пометить пальцами и зубами. Это возводит на вершину всевозможных удовольствий.             Мужчина ощущает, что Гермиона на пределе. Это слышно в её криках и стонах, которые берут высшую ноту, заставляя тонуть квартиру в липком прекрасном пороке. Заметно по тому, как сдаётся её тело во власть приближающегося экстаза, трясясь и подрагивая, ослабевая с каждым очередным движением таза. Том лицезрит это и желает залить глаза суперклеем, чтобы не моргать и не пропустить ни одного мгновения девичьего блаженства, на которое он её возносит.             Гермиона царапает короткими ногтями стекло, тяжело дышит, покрывая поверхность туманом горячего воздуха. Бёдра начинают мелко дрожать, и ладони сжимаются в кулаки, когда особенно мощный толчок подводит к краю. От накрывшей её кульминации она начинает, словно в припадке, трястись, испуская похабный, громкий стон наслаждения.             Не получается вдоволь проследить за оргазмом Грейнджер, как он сам приближается к заветной вершине. Том теряется в звуках и запахе, совершая несколько быстрых толчков, и обильно изливается в презерватив, вжимаясь в Гермиону, кончая следом.             Внутренний жар, головокружение и тяжёлое дыхание — всё это тонет в волнах душевного накала и тепла, обволакивающего неистово колотящееся сердце. Это, пожалуй, самый сладкий синхронный оргазм из числа тех, что Том испытывал с женщинами. Гермиона подхватывает его мысли, думая о том же.                   — Чёрт, — еле-еле выговаривает Грейнджер, всё ещё всматриваясь в яркие звёзды под веками. — Отсюда и правда открывается шикарный вид на город. Теперь мне нравится это панорамное окно ещё больше.             Том тихо смеется позади, зарываясь носом в её волосы на затылке.                   — Отсюда вид стал ещё лучше и горячее, — повторяют они ранее озвученные фразы, но имеющие уже совсем другой смысл и значение. — И мне это нравится. Ты мне нравишься, Гермиона.             Честное, откровенное, чудесное признание ошеломляет её. На глаза почему-то наворачиваются капельки слёз, как утренняя роса на траве, скапливаясь в уголках. Это слёзы счастья от понимания, что чувства взаимны.                   — И ты нравишься мне, Том. С того самого дня, как мы встретились, — заявляет она о своей симпатии, поворачиваясь в крепких руках, и целует мужчину своей мечты.             Том отвечает на поцелуй, подхватывая Гермиону на руки, и уносит в спальню, собираясь продлить их удовольствие до первых лучей солнца, только уже в горизонтальном положении.