Единение

Вэй Усянь ввалился в квартиру злой, как тысяча чертей. Бок саднил, нога болела, голова раскалывалась от перенапряжения. Он только что показал этим охотникам, кто такой Старейшина Илин, — они падали перед ним на колени и дрожали, как листики на ветру. Несмотря на гордость за содеянное, Усянь всё равно чувствовал себя дерьмово, потому что Цзян Чэн смотрел на него так, будто видел впервые. Будто не узнавал, и тот Вэй Ин, который боялся воды и жаловался на холодный душ, и тот, кто стоял там в переулке перед охотниками с алыми глазами и голосом, от которого стыла кровь, — два разных человека. А они были одним, просто Цзян Чэн не хотел этого видеть, по крайней мере Усянь был в этом убеждён. Брюнет захлопнул дверь, прислонился к косяку и закрыл глаза. Вдох-выдох. Главное — успокоиться. В голову упорно возвращались воспоминания о том, что произошло буквально час назад. Сила, всепоглощающая, проникающая. Власть, мощная и такая сильная. Кончики пальцев заискрились, и Усянь, резко выдохнув, быстро прошёл на кухню, налил воды и выпил залпом. Поставил кружку на стол — слишком резко, отчего та треснула, но не разбилась. — Чёрт, — выдохнул он. Парень замер, со стаканом в руке, слушая тишину, и только глаза бегали по всему дому, ища что-то. На самом деле ему ничего не было нужно — хотелось просто зацепиться за любую вещь и хоть немного отвлечься. Взгляд упал на дверь, вернее на что-то белое, лежащее на коврике. И как он сразу не заметил? Письмо. Конверт из грубой, дешёвой бумаги, на нём — ни адресата, ни отправителя. Только одна надпись, выведенная неровным, будто нарочно искажённым почерком: «ДЛЯ СТАРЕЙШИНЫ ИЛИНА». Вэй Ин замер. Он не слышал, чтобы кто-то подходил к двери, не чувствовал чужого присутствия — ни зверочеловека, ни человека. Но письмо было здесь. Единственное разумное объяснение — что его подбросили в тот момент, пока никого не было дома, иначе он бы заметил. Это значит, кто-то знал, где он живёт и кто он. И этот кто-то оставил послание, не постучав, не позвонив, не попросившись внутрь. Это пугало больше, чем любая открытая угроза. Вэй Ин взял конверт двумя пальцами, будто тот мог укусить. Повертел, понюхал. Бумага пахла сыростью, плесенью и чем-то ещё — неуловимо знакомым. Сера? Он отбросил эту мысль. Сюэ Ян? Вряд ли. Падший предпочитал действовать грубо, с размахом. Он бы не стал подбрасывать письма — он бы ворвался с криком и клыками. Но кто тогда? Вэй Ин сел за стол и положил конверт перед собой. Смотрел на него долго — минуту, две, пять. В голове шумело, а пальцы невольно дрожали. «Открой, — сказал он себе. — Что бы там ни было — надо знать», — и, не долго думая, брюнет схватил письмо, разорвал край и достал содержимое. Внутри лежал листок — снятая копия с документа, старого, пожелтевшего, с потёртыми краями. В нижнем правом углу стояла подпись и печать. Не простая, не служебная, которую ставят в управлениях, а сложная, витиеватая, с гербом. Вэй Ин узнал этот герб. Он видел его ранее — те же линии, причудливые узоры, которые в сумме образовывали цветок. Это был лотос — фамильный герб семьи Цзян. У него перехватило дыхание. Ниже — даты, какие-то слова, перечисленные пункты, и в самом низу подпись. Юй Цзыюань. Вэй Ин перечитал копию несколько раз — строки прыгали перед глазами, а слова складывались в приговор. «В связи с угрозой национальной безопасности, руководствуясь статьёй 47-Б Устава охотничьего управления, приказываю: 1. Провести полную зачистку сектора Илин. 2. Всех зверолюдей, находящихся на территории, подлежат ликвидации без возможности амнистии. 3. Особое внимание уделить Вэй Чанцзэ — главе сектора. Ликвидировать всех членов семьи, включая несовершеннолетних. Основание: проект «Тень Ворона», пункт 3.2.2 — о недопущении создания живого оружия. Подпись: Юй Цзыюань, глава оперативного отдела (и.о.)» Имя, которое он не знал, но герб — он говорил сам за себя. Приказ о ликвидации отдал кто-то из семьи Цзян. — Нет, — прошептал Вэй Ин. — Нет, нет, нет... Он сжал лист так, что бумага затрещала. В груди закипало — не магия, не сила, что-то другое, то, что не выплеснуть, не остановить, не сдержать. «Три года, — подумал он. — Три года я считал, что это были чужие люди. Безликие. Бездушные. А это была семья Цзян. ЕГО семья». Усянь встал, заметался по кухне. Кружка на столе раскололась окончательно. В воздухе запахло озоном — магия рвалась наружу, не желая сдерживаться. Всё вокруг начало искриться, а кухонные приборы запели от вибраций. — Успокойся, — сказал он себе. — Сначала разберись. Юй Цзыюань. Кто это? Чья то жена? Сестра? Мать? Если герб Цзянов, значит, или по браку, или по крови. Но кто? Вэй Ин сел обратно за стол и уставился в лист. Подпись была чёткой, уверенной, без колебаний — этот человек знал, что делал, и не сомневался. Вэй Ин не зажигал свет — сидел в темноте, сжимая бумагу в руке, и смотрел на дверь. Он ждал, когда Цзян Чэн вернётся домой, объяснит, скажет, что это ошибка, а письмо — подделка, что это не его семья, не его фамильный герб на этом листе. Но дверь молчала. Цзян Чэн вернулся поздно. Вэй Ин сидел на кухне, всё в той же позе, в темноте. Не пил чай, не ужинал — просто ждал. — Ты поздно, — сказал Вэй Ин, не глядя. — Работа, — коротко ответил Цзян Чэн, проходя мимо. Он не сел за стол, не спросил, что на ужин. Прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Охотник не знал, что ему сейчас сказать, как оправдаться, как вернуть доверие Вэй Ина. По правде говоря, он был почти на сто процентов уверен, что не застанет того дома, или даже вообще больше никогда не увидит после того, что сегодня случилось. Но Усянь вернулся, и Ваньнин решил, что ему нужно хотя бы пять минут, чтобы выдохнуть и собраться с силами для тяжёлого разговора. Вэй Ин замер. Чашка застыла на полпути ко рту — он даже не заметил, когда взял её. Просто машинально, чтобы занять руки. Вэй Ин больше не мог ждать. Он отставил чашку, подошёл к двери, прислушался. Тишина. Только тяжёлое дыхание — Ваньнин не раздевался, не ложился, просто стоял посреди комнаты и дышал. — Цзян Чэн? — позвал он, но ответа не было. — Открой. Молчание. Потом — шаги, и дверь распахнулась. Ваньнин стоял на пороге, усталый от одной только мысли о том, что его сейчас ждёт. — Что случилось? — спросил он, заметив странное выражение лица Вэй Ина. Вместо ответа Вэй Ин молча протянул ему лист. Цзян Чэн взял письмо и развернул. Читал долго — так долго, что тишина стала невыносимой. С каждой прочитанной строчкой его глаза становились всё шире. — Это… — голос его сел. — Что это? — Приказ, — Вэй Ин смотрел на него в упор. — О ликвидации моего сектора и моей семьи. Цзян Чэн побледнел. Глаза снова пробежались по нескольким строкам. — Юй Цзыюань… — прошептал он. — Это… — Кто это? — голос Вэй Ина был тихим, страшным. Ваньнин поднял на него глаза, в которых отражались растерянность, боль, неверие. — Это… моя мать. Вэй Ин замер. — Что? — Моя мать, — повторил Цзян Чэн, и голос его дрожал. — Юй Цзыюань. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вэй Ин — с ненавистью, которая разрасталась в груди, как пожар, а Цзян Чэн — с ужасом, который не мог скрыть. — Твоя мать, — медленно повторил Вэй Ин. — Отдала приказ убить мою семью. — Этого не может быть, — Ваньнин покачал головой, отступая на шаг. — Она не могла. Она… она любила отца и ждала его все эти годы. Она не могла отдать приказ на его убийство. — Могла, — голос Вэй Ина стал ледяным. — И отдала. Ты видишь подпись, печать? Или ты думаешь, я подделал? — Я не говорю, что ты подделал… — А что ты говоришь? — Вэй Ин шагнул к нему. — Что это случайность? Что кто-то просто так взял и использовал герб твоей семьи? Что твоя мать — святая, которая не способна на такое? — Я не знаю! — Цзян Чэн ударил кулаком в стену. — Но я не верю! Я не могу поверить, что она… — А мне плевать, во что ты веришь! — рявкнул Вэй Ин. — Смотри! — Он ткнул пальцем в лист. — Подпись, печать и приказ. Твоя семья, А-Чэн, твоя мать приказала убить мою. — Заткнись! — Не затыкай меня! — Вэй Ин почти кричал, и в глазах его загоралось алое. — Три года я жил с мыслью, что моих родителей убили чужие. А оказалось — твои. Твой отец работал над проектом для создания совершенного оружия для зверолюдей. Твоя мать приказала всех ликвидировать, а ты, чем ты лучше? Привязал меня к себе, сделал Высшим, посадил в клетку, из которой я не могу выйти! — Это не так… — А как? — Вэй Ин сделал шаг, и Цзян Чэн отступил, и упёрся спиной в стену. — Объясни мне, как это называется? Ты — сын убийц. Я — сын жертв. И ты заточил меня в своём доме, привязал к себе навечно. Как это называется, Цзян Чэн? Ваньнин молчал, потому что не знал, что сказать. Всё, что он сейчас слышал, — правда, но какая-то не такая, искажённая, вычурная. В его представлении мира всё было иначе. Вэй Ин смотрел на него — на бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые сжимались в кулаки, — и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он устал ненавидеть, бояться, чувствовать чужую боль, страх, любовь — ту, которую не просил, не хотел, не мог принять. — Я не могу так больше, — сказал он тихо. — Я не могу быть твоим, чувствовать тебя каждую секунду. Не могу думать о тебе постоянно. Не могу… Он закрыл глаза и сосредоточился. Погружаясь в истоки своей магии, с головой он нашёл ту нить — горячую, живую, пульсирующую — что связывала их души, и потянул. Всё вокруг взорвалось красными всполохами магии. Всю комнату озарил алый свет, кружки на столе попадали на пол, стены задрожали. Давление стало таким, что воздух превратился в бетон. — Что ты делаешь?! — Цзян Чэн попытался отойти от стены, но его прижало магическим давлением. — Разрываю, — сквозь зубы прошипел Вэй Ин. — Или умираю. Одно из двух. Он направил силу на печать на спине — на своей стороне связи. Боль была нечеловеческой. Она разрывала мышцы, вены, саму душу, но он терпел. Он привык терпеть. Цзян Чэн закричал его имя. Не от боли — от того, что чувствовал, как Вэй Ин умирает у него внутри. Как рвутся нити, связывающие их, как пустеет то место в груди, где поселился этот чёрный, злой, несчастный кот. — Остановись! — он почти не слышал своего голоса. — Ты убьёшь нас обоих! — А мне всё равно, — прошептал Вэй Ин, и по его щекам потекли слёзы — кровавые, потому что магия разрывала капилляры. Но Цзян Чэн чувствовал ложь: через связь, которая ещё не разорвалась до конца, он чувствовал — нет, не всё равно. Он просто боится. — Ты готов умереть, только бы не быть со мной рядом? — прошептал он. — Помнишь, что я сказал тебе тогда? Вэй Ин замер. Нить натянулась до предела, но не рвалась. Было лето. Тёплое, душное, с запахом раскалённого асфальта. Они сидели на крыше старого дома — той самой, где прятались от всего мира. Вэй Ин был младше, волосы немного короче, глаза — светлее, без этой вечной тени усталости. Цзян Чэн сидел рядом, смотрел на закат и держал его за руку. — Знаешь, — сказал Ваньнин тогда, не глядя на него. — Что бы ни случилось, кем бы мы ни стали в будущем, я всегда буду помнить этот день. И тебя. Вэй Ин усмехнулся и толкнул его плечом. — Звучит как клятва. — А это и есть клятва, — Цзян Чэн повернулся к нему и посмотрел настолько серьёзно, насколько мог. — Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю: ты — мой, а моё сердце — твоё. И я не отступлю. Никогда. Даже если весь мир будет против. Вэй Ин закатил глаза, но внутри разлилось что-то тёплое. — Какие розовые сопли. — Но это правда! — Цзян Чэн улыбнулся. — И я запомню твои глаза, когда ты смотришь на закат, улыбку, когда ты думаешь, что никто не видит. Я запомню этот день. И тебя. Навсегда. Воспоминание ударило в грудь, как молния. Вэй Ин открыл глаза. Магия всё ещё клубилась вокруг, красные искры танцевали в воздухе, печать горела. Но нить… она перестала натягиваться. — Я запомнил, — сказал Цзян Чэн тихо. Он стоял в шаге от Вэй Ина, протянув руки, но не касаясь. — Твои глаза, улыбку. Твой смех, когда ты думал, что никто не видит. Я обещал тебе тогда — и я помню. Каждый день, каждую секунду. Вэй Ин смотрел на него. Сквозь слёзы, через боль — смотрел на фиолетовые глаза, в которых не было ни лжи, ни жалости. Только правда, та самая, которую он так боялся принять. — Ты — мой, — сказал Цзян Чэн. — И я не отступлю. Даже если весь мир против и ты. Я все равно твой. Он шагнул вперёд, преодолевая магическую стену — барьер, который беспрепятственно пустил его, — и обнял Вэй Ина. Сжал так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, не обращая внимания на магию, что жгла кожу, на искры, осыпавшиеся на плечи, на печать, пульсирующую и пылающую огнём. Вэй Ин замер. Чужое тепло просачивалось сквозь гнев, боль, через желание уничтожить всё вокруг. Чужое дыхание на шее, руки, которые держали его так, будто он был самым ценным в мире. — Я не отступлю, — прошептал Цзян Чэн ему в волосы. Магия угасла, красные искры погасли в воздухе, падая на пол серым пеплом. Печать на спине перестала жечь — просто пульсировала, ровно и тепло, как напоминание о том, что она есть и оба её носителя существуют. Рядом. Вместе. Вэй Ин не ответил. Стоял, прижавшись лицом к плечу Ваньнина, и чувствовал, как слёзы — уже не кровавые, а просто слёзы — текут по щекам. Он не готов был умереть. В глубине души он просто хотел, чтобы кто-то доказал, что жить — стоит. — Ты идиот, — сказал он. Голос сорвался, но в нём не было злости — только усталость и что-то, чему он не смел дать имя. — Я знаю, — ответил Цзян Чэн, не отпуская его. — Дурак, — хрипло сказал Вэй Ин куда-то в плечо парня. — Ты ненормальный. Я чуть тебя не… — Не чуть, — перебил Ваньнин. — Но я всё равно здесь. — Почему? — голос Усяня ломался. — Почему ты не бежишь? Я опасен. Я ненадёжен. Я… — Ты мой, — перебил Цзян Чэн. — И я не хочу ничего менять. Вэй Ин поднял голову. Посмотрел на него — на мокрое от пота и крови лицо, на сбитые костяшки, на фиолетовые глаза, в которых теплилась любовь и нежность. — Твоя мать убила мою семью, — сказал он. — Знаю. — А ты привязал меня к себе. — Да. — Я должен ненавидеть тебя. — Ты можешь. Вэй Ин помолчал. Потом выдохнул — тяжело, с каким-то отчаянием. — Но не могу, — прошептал он. — Вот что самое паршивое — я просто не могу. Цзян Чэн медленно выдохнул — и впервые за этот вечер его плечи чуть расслабились. — Тогда давай не будем, — сказал он. — Не будем убивать друг друга. Просто… будем дальше, как получится. — А если не получится? — Тогда попробуем ещё раз. — Я не просил эту связь, — тихо сказал Вэй Ин. — Я знаю. — И я не хотел быть с тобой. Ваньнин промолчал, тяжело выдохнув. — Но теперь… — Прошептал Усянь, запнулся, подбирая слова, и наконец отстранился из объятий охотника. — Теперь я не могу тебя ненавидеть. Потому что знаю, что тебе тоже больно. Но не смотря на все эти обстоятельства, любить тебя я тоже не могу, потому что это будет предательством всего, во что я верю. И я просто… застрял. Ваньнин кивнул. Не нашёл, что ответить. Вэй Ин прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он так устал, что готов был перекинуться в кота прямо здесь и улечься спать хоть на коврике. Он устало осел на пол и облокотился на спинку дивана, удачно оказавшуюся рядом. Цзян Чэн опустился следом, сел рядом, касаясь чужого плеча своим. На дворе стояла глубокая ночь, и казалось, ещё немного — и начнёт светать. Они сидели так час, а может, два, молча, слушая дыхание друг друга. В какой-то момент Усянь потерял контроль и, провалившись в дрёму, упал головой на плечо Ваньнина. Цзян Чэн решил, что поспать всё же немного придётся, поднял Вэй Ина так, словно тот ничего не весил, и переложил его на диван. Усянь, словно уснувший от снотворного, даже не пошелохнулся — или сделал вид, что ничего не заметил. Вэй Ин проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Не на самом деле — это было остаточное тепло сна, который уже растаял, но оставил после себя странное, непривычное чувство покоя. Он лежал на диване, укрытый пледом, и не мог понять, почему ему не хочется вставать и почему нет этой привычной тяжести в груди. За окном расцвело. Небо было бледно-голубым, без единого облака. Птицы перекликались — негромко, будто боялись разбудить кого-то. Вэй Ин повернул голову. Цзян Чэн сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Он не спал — просто сидел, закрыв глаза, и дышал ровно, спокойно. Рядом с ним лежала книга — раскрытая, но явно нечитаная. Он всю ночь просидел здесь? Или пришёл под утро, когда понял, что не может один? Вэй Ин смотрел на него. На растрёпанные волосы, на тени под глазами, на рубашку, которая была вчера — мятая, несвежая. На руку, которая лежала на колене, — ту самую, с печатью. Красно-чёрные узоры тускло мерцали в утреннем свете, пульсируя в такт чужому сердцу. «Он не ушёл, — подумал Вэй Ин. — Даже когда я пытался его убить, когда кричал, что ненавижу его семью. Он остался». — Проснулся? — голос Цзян Чэна был слегка хриплым. — Ага, — ответил Вэй Ин. — Давно? — Не знаю. Минут пять. Ваньнин кивнул, потянулся — хрустнули шея, плечи, спина. Он явно провёл ночь в неудобной позе. — Идиот, — сказал Вэй Ин. — Есть же кровать. — Тебе было плохо, я не хотел оставлять тебя одного. — Я не ребёнок. — И что с того, — Цзян Чэн посмотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего у Вэй Ина замерло сердце. Не жалость. Не вина. Просто… тихая, спокойная уверенность. «Ты мой, и я останусь, даже если ты прогонишь». Вэй Ин не выдержал этого взгляда и отвернулся. Цзян Чэн тяжело вздохнул, прислонил ладонь ко лбу, словно измеряя температуру. — Чёрт, — еле слышно выдохнул он и с трудом поднявшись, побрёл в ванную. Мир качнулся. Он встал, шатаясь, и пошёл, держась за стены. Каждый шаг давался с трудом — ноги казались чужими, ватными. Голова гудела так, что перед глазами иногда плыли тёмные пятна. «Что это с ним?» — вдруг удивился Усянь и начал внимательно слушать все звуки. Ванная встретила Ваньнина холодным кафелем и тусклым светом лампы. Охотник подошёл к раковине, открыл кран, набрал в ладони ледяную воду и плеснул себе в лицо. Затем ещё раз — не помогло. Он поднял голову. В зеркале отражался бледный, осунувшийся человек с покрасневшими глазами и трясущимися руками. Фиолетовые зрачки смотрели на него — усталые, злые. Он не узнавал себя. — Довольна? — прошептал он, и голос его сорвался, превратившись в хрип, после чего он зло ударил кулаком по раковине. Керамика треснула — не разлетелась на куски, а пошла тонкой паутиной трещин от места удара до самого края. Он не успел испугаться или о чём-то подумать. В следующий миг его скрутило — тошнота, слабость, всё тело будто пронзили тысячи игл. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и прикрыл глаза. Дышать или медитировать бесполезно — он знал, что пропустил приём лекарств, и начались последствия. Он открыл шкафчик над раковиной, дрожащими руками достал белый пузырёк без опознавательных знаков, вытряхнул одну таблетку — маленькую, белую, безвкусную — и проглотил насухую. Осталось только ждать. Через пятнадцать минут Цзян Чэн вышел из ванной. Всё ещё бледный, но уже не шатаясь. Он прошёл на кухню, сел на табурет и уронил голову на сложенные руки. — Ты слышал? — спросил он глухо. — Что именно? — Вэй Ин не обернулся, помешивая яйца на сковороде. — Всё. Вэй Ин помолчал, затем развернулся и сложил руки на груди. — Ты раковину разбил, кажется, — сказал он спокойно. — Кости целы? — Целы. Вэй Ин нахмурился, но, ничего не сказав, отвернулся обратно к плите. Цзян Чэн сидел за столом, наблюдая за ним краем глаза, и не верил своему зрению. Усянь готовил яйца, доставал хлеб, резал помидоры — не идеально, криво, но старательно. Нашёл в холодильнике сыр и масло. — Ты научился готовить? — спросил Ваньнин. — Яньли показала, — буркнул Вэй Ин, не оборачиваясь. — Не смотри на меня так. Я не ребёнок и не инвалид, я всё могу сделать сам. — Я и не говорю… — И вообще, это не для тебя. Я просто хочу есть. Брюнет не стал спорить. Он смотрел на спину Вэй Ина — на длинные волосы, собранные в небрежный пучок, на старую футболку, которая была ему велика (и, кажется, была его, Ваньнина), на то, как он неуклюже помешивает яйца лопаткой. «Он остался, — подумал Цзян Чэн. — После всего. Он мог уйти, сбежать, пока я спал. Но он остался и теперь готовит завтрак. Для нас». В груди разливалось что-то тёплое — не магия, не печать, что-то другое, чему он не решался дать имя. — Готово, — Вэй Ин поставил на стол две тарелки. Яичница с помидорами, сыр, хлеб. Просто, не идеально, но сделано руками, которые ещё вчера пытались разорвать их обоих на части. Цзян Чэн молча взял вилку и отправил в рот первый кусок. — Вкусно, — сказал он. — Врёшь, — усмехнулся Вэй Ин, садясь напротив. — Не вру. Правда вкусно. Вэй Ин покраснел — чуть заметно, только кончики ушей, — схватил свою вилку и уткнулся в тарелку, чтобы не показывать смущения. Они ели молча. Не враждебно, как в последние дни, а просто — молча. Потому что не нужно было говорить, ведь тишина перестала быть тяжёлой.