Зомби

Обширное помещение с низу до верху набитое смазливыми лицами ослепляло, заставляя утонуть в океане больной роскоши.  По углам в белых, сливающихся с стенами и даже полом, горшках разбросаны тропические пальмы; небольшие столы застелены чёрными скатертями; посуда сияла, подобно горным кристаллам, и расставлена в до тошноты отмеренном, строгом порядке. Официанты, одетые в чёрные рубашки, того же цвета брюки, ботинки, сделанные, казалось, из змеиной кожи, и алые жилеты, что наверняка неприятно сдавливали рёбра, мешая дышать, расхаживали с набитыми едой и напитками подносами, нацепив на лица каменные, непоколебимые гримасы равнодушия.  «Скудно, опрометчиво и чересчур пафосно. Подстать гостям и организаторам.» Сделал небольшую заметку Харрис, оглядел всё вокруг снова, убрал дневник в сумку, перекинув её через плечо, и, тяжело вздохнув, двинулся с места. Саймон поправил шляпу и белоснежный, выглаженный ещё неделю назад пиджак вместе с галстуком, что только добавлял образу непривычного статуса, и последовал, точно верный пёс, за Джоном, изредка поглядывая на собравшихся. Миллионы незнакомых лиц смешались в одном большом месиве. Сотни глаз закрывала чёрная полоса, давая сосредоточиться лишь на себе. Невольно вспоминаются бессонные ночи и до невозможности странные, порой пугающие сны. Вокруг — образы и бессвязные фигуры с затаёнными где-то в глубине чувствами, тёмные и лёгкие. Они расщепляются на сверкающие пятна, совершенно не подходящие для царствующей атмосферы, образуют тонкие линии, сжимаются и растворяются, впитывая в себя окружающий мрак. Некогда белоснежные, чистые и желанные, с безумными улыбками до ушей фигуры вбирают оттенки грязно-серого, становясь чёрными и сливаясь с обстановкой.  Наверное, так проще? Не привлекать взгляд, даже если внутренний свет вызывает восхищение и зависть у уже потухших, стеклянных и лишённых банальных чувств. Даже если до дрожи хочется сиять, так ярко, что луна с солнцем и рядом не стояли. Проще же стать таким же, как всё здесь: неприметным и обычным, частью серой массы, выводящей из себя одним своим присутствием. Мир никогда, ни при каких обстоятельствах не одобрит оригинальность. Всему живому свойственно бояться отличий и перемен, даже если столь простую вещь стараются скрыть за пеленой равнодушия. Внутренний страх порождает ненависть. Жгучую и свирепую. И вдобавок ещё безумцев, что не желают отступать, убежденные в правильности своих действий, несущих свет и наверняка таящих внутри себя огромное множество идей. Тех самых, способных изменить мир, перевернуть привычный строй с ног на голову и открыть уйму новшеств. Харрис покорно встал в их строй, но всегда держался где-то рядом, лишь бы не следовать чьей-то указке. Он знал, что таких, как он, тьма сожрёт с особым удовольствием: будет ломать кости и разрывать кожу, убивать и смеяться, глядя на чисто-белый халат, с каждым мгновением приобретающим всё больше оттенков красного. Прекрасное сознание треснет, покроется жалкой тоской и печалью, а боль поглотит тело. И тогда они тоже станут чёрными. Обозлёнными на мир и царящую несправедливость, погрузятся вглубь этого молчаливого хаоса. Всё вокруг никогда не быль правильным. Только вот сделать что-то с этим не в силах даже такому гению-мыслителю, хоть желание и соперничает со здравым смыслом и реальным взглядом на вещи.  Тяжело вздохнув, Джон прикусывает внутреннюю сторону щеки, мотает головой и минует очередного официанта, что разносил не то шампанское, не то вино.  «Эта тьма не сожрёт меня. Я не позволю ни в коем случае, нет…»  — Мистер Харрис, какое счастье, что вы пришли! — С противной улыбкой, что обнажала прокуренные чуть ли не чёрные зубы, поприветствовал с распростертыми объятиями мэр, заставляя выбраться из пучины сомнений.  — Мистер Блейкли, — сухо кидает Джон, убирает руки в карман и снизу-вверх оглядывает главного гостя сегодняшнего банкета. Оранжевые глаза сверкнули презрением из-под очков.  — Ох, прости, забыл, что ты не любишь объятия, — нервно откашлявшись, мужчина чешет затылок, оглядывается по сторонам и неловко переводит взгляд обратно на скучающего собеседника. — Как тебе банкет?   — Как всегда, — непринуждённо ответил Харрис и отвёл взгляд в сторону.  Повисла неловкая пауза, прерываемая лишь чужими разговорами и звоном бокалов. Мэр неизвестного города нервно сглотнул, пожал руку пришедшему Саймону и, перекинувшись парой дежурных фраз, с поджатым хвостом убежал прочь, явно ища глазами либо отлынивающую от работы охрану, либо себе подобных мажоров с набитыми карманами денег и своего самолюбия. Скривившись, Джон поднял голову вверх и зациклился на чересчур огромной люстре с множеством сапфиров и сделанных из стекла камушков, сияющих на искусственном свету.  Сердце больно заныло, а мысли покрылись небывалой грустью и мраком.  — Джон, не хочешь вина? Оно явно сделано на заказ и отдаётся горькими нотками клюквы, прямо как ты любишь, и… — Солус, я устал, — перебивает Харрис, массирует переносицу и отказывается от предложенного алкоголя. — Иди, не знаю, побеседуй там с Арист, а меня оставь в покое, — сквозь зубы цедит он напоследок и, не дождавшись ответа, уходит прочь, лавируя меж незнакомцев и официантов-надоед. Саймон, точно новорождённый щенок, с минуту сверлит озадаченным и пустым взглядом чужую спину, нервно сглатывает горькую слюну и, поправив шляпу, сливается с толпой, ощущая внутри унылую и до невообразимого непривычную пустошь с тупым одиночеством.  Морозный и безжалостный ветер ударил в лицо и по-хозяйски распотрошил волосы. Ругнувшись благим матом под нос, Джон проходит вдоль стены, — подальше от главного входа и зевак-охранников, что клевали носом и не сразу заметили его, — шарится в карманах мрачного, подобно ночи, пальто и, остановившись на углу, достаёт потрёпанную зажигалку с сигаретами «Barclay». Щёлкает колёсиком, и на жалкое мгновение лицо светом. Языки пламени, податливо танцуя, с удовольствием охватывают сигарету, поджигая табак. Парень облокачивается о кирпичную стену, засовывает руку в карман и делает затяжку. Горький вкус вмиг обдал горло, прилипнув в языку. Он морщиться, выдыхает едкий дым и, подняв голову, бездумно наблюдает за густыми тучами, за которыми пряталось золотистое, рассветное солнце. Обошедшее всех стороной, оставившее после себя лишь серость и влажность осеннего дня. В груди застывает странное чувство собственной бессмысленности. Там, в далёких от него городах, всё также кипит жизнь. Кто-то проводит это утро в постели с любимым человеком, кто-то заканчивает ненавистную работу и торопится домой. Кто-то уже сидит на уроке в школе или университете, вникая в слова преподавателя.  — А я здесь, — шепчет Джон пустоте, снова делая затяжку и морщась от противного привкуса. — Бесит.  Внезапный прилив гнева помог вернуться в реальность, вытащил из приторно-сладкого забвения, в котором всё, всегда и везде хорошо и весело.  Вдруг в пальцы отдаётся вибрация от телефона. Сжав меж губ сигарету, парень достаёт мобильник, включает и скользит бездушным взглядом по непрочитанным.  — Реклама, реклама, реклама… Что-то новое будет? О, предложения по продвижению какого-то проекта. Да могу сразу предложить закрыть его: уверен, эти ваши микрочипы и недели не протянут, — усмехнувшись, Харрис листает дальше, в глубине чёрствой души надеясь увидеть что-то более интересное и обыденное. Сообщение от забияки-сестры, что уехала в колледж архитектуры и дизайна в другом городе, пропущенный звонок от матери, что, по правилам морали и прочей божественной ерунды, должна беспокоится о своих сыне и дочери, а отец…  Парень сжимает до боли телефон и, стиснув зубы, устало откидывает голову назад. Нельзя поддаваться неконтролируемым эмоциям. Нельзя ворошить прошлое. Нельзя, нельзя… Тяжело вздохнув и выпустив облако пара, Джон отвлекается на новое сообщение, столь неожиданное и приятное.  «Пожалуйста, приди ко мне…»  На лице застыла улыбка.  — Пора бы навестить моего дорогого… друга. А то небось скучает там без меня, с ума сходит…  Горько, с толикой ядовитого презрения, усмехнувшись, Харрис тушит уже тлевшую на кончиках пальцев сигарету о небольшой выступ, ограждённый решёткой, потягивается и, отключив телефон, шагает прочь, на встречу своим чувствам, не прожитым эмоциям и разгульной фантазии без должных тормозов.   ***  «Я ненавижу путешествовать по мирам. Ненавижу сталкиваться с местными идиотами, которые даже двух слов связать не могут. Ненавижу выслушивать нытьё тех, кто по каким-то межгалактическим и совершенно идиотским причинам приписал меня в «друзья».  Я всегда один. Одиночный гений с самого начала своего существования, который ни в ком не нуждается. Так сложно понять столь простую истину? Насколько же люди и другие существа глупы. Раздражает… Но, как и у любого учёного-гения, у меня есть проблема. Масштабная и не требующая отлагательств.  Нужен подопытный. Беззащитный кролик, который будет отлёживаться у меня в лаборатории; делать всё, что я скажу; беспрекословно принимать все приготовленные мною эликсиры, снадобья и прочее; играть на публику хорошего и до невозможного доброго, милого человека так, чтобы у моих конкурентов и недругов аж потекли слюни и пошла пена изо рта. Чтобы они с безумной завистью наблюдали и рвали себе волосы на голове.  Эгоистично? Я знаю.  Но проблема остаётся до сих пор нерешённой. И это раздражает не хуже, чем неудавшийся опыт.»  Харрис тяжело вздохнул, откинул лишившуюся ярких чернил ручку и прикупил внутреннюю сторону щеки, чувствуя мелкую боль. Поиски снова зашли в тупик. Какой это по, казалось бы, нескончаемому счёту мир? Сотый? Пятисотый?  «Бесит!» Вскочив с места, Джон отшвырнул дневник в сторону, развернулся и из последних сил ударил по дереву, из-за чего стая муравьёв разбежалась по сторонам, скрывшись за корой, птицы взмыли в воздух, оглушительно закричав, а несколько листиков упали на холодную землю и взъерошенные волосы.  — Ненавижу!    Слепой гнев проник в самое сердце, разрывая на части и в наглую лишая ран затянувшихся со временем корок. Рвал и метал, обрывая всю связь со здравым смыслом. Ненависть на болезненную усталость лишь добавила огня в ненасытный огонь. Хотелось схватить меч Путешественника, сжать до щемящей боли рукоять и, несясь сломя голову вперёд, лишить жизни всех и вся, оставив после себя бездушные тушки животных и обугленные пеньки от деревьев.  Вдруг, издали доносится тихий гул незнакомой мелодии. Флейта со скрипкой обволокли напряжённые мышцы, заставляя сесть на воображаемый корабль и уплыть в мир искушения. Мотнув головой, Харрис бегло оглядывается по сторонам, сжимает губы в тонкую линию и, слепо подняв слегка промокший от росы дневник, забирает сумку, подхватывает меч и осторожно шагает вперёд, минуя свисающие ветви и острые иглы ёлок.  В самом сердце пугающего и покрытого мраком со слоем тайны леса раскинулся обширный сад, утопающий в море красок, где миллионы цветов взорвались в радуге оттенков. Нежный аромат жасмина проникает в воздух. Розы алым пламенем вспыхивают среди мягкого зеленого ковра травы, изящные фиалки и лилии тянутся к солнцу, нежные и скромные ромашки колыхались на лёгком ветру. Лепестки мелких, туго свернутых бутонов открываются, как страницы музыкальной партитуры, излучая сладковатые ароматы, наполняющие воздух. Среди живописного великолепия звучала несвойственная миру музыка, унося в мир красоты и трепета. Мелодии скрипки и флейты плавно переливаются, звеня, как капли росы на листьях. Слышен и романс птиц: зяблики, соловьи и стрижи сливаются в хоровод, воспевая жизнь и свободу. Время и запланированные дела словно потеряли свою значимость, стоило внимательному глазу упасть на парня, что кружил вокруг своей оси и, закрыв глаза, с мягкой улыбкой отдавался музыке. В ногах чувствовалась небывалая лёгкость, а за спиной раскрылись тяжёлые крылья, которые Джон медленно и мучительно больно отрывал, оставляя на белоснежном халате густую алую кровь.  «Как я мог забыть про него?»    ***  Комната пропиталась противной сыростью и мраком, несмотря на частую уборку и отсутствие мха, паутины и щель, через которых могли пробираться крысы, тараканы и жуки. Маленькая лампа впереди, свисающая с, как могло показаться на первых взгляд, хлипкого потолка, освещала тусклым, бледно-жёлтым мигающим светом небольшую комнату. Кашлянув в кулак, Харрис спустился с лестницы, оглядел помещение и, стараясь не зацикливаться на доске с формулами и вычислениями и заваленном столе с приборами, зашагал дальше. Ловец снов, подаренный одним из знакомых в каком-то забытом мире, колыхался от лёгкого ветра, чучела разных животных — от мышей-кровососов до голов оленей-загадок с искрящимися рогами с множеством ответвлений, что покрыты исцеляющей смолой, — замертво расплатились на одном из столов или свисали, подобно лианам, с потолка или самодельной вешалки. Улыбаясь собственным, с упорным трудом полученными достижениями, Джон медленно приблизился к комнате и опустил взгляд на друга. В углу мятой кровати, точно кирпич, лежал телефон тёмным экраном вверх, некогда чистая голубая рубашка порвалась внизу, в рукавах и воротнике, почти все пуговицы слетели, свободные штаны теперь скривил срезаны до шорт, что еле как прикрывали истерзанные, покрытые ссадинами и шрамами, колени. На тонком запястье виднелся сделанный добрую сотню, а то и больше, лет назад сплетённый оранжево-голубой браслет. Пепельные локоны, что блестели на свету, подобно затаённому в глубине пещер серебру, теперь испачканы в грязи и выжжены от ядов. А молочная кожа, точно у фарфоровой куклы, теперь покрыта противно-тёмно-зелёными пятнами. Вены выделялись извилистыми синими линиями, изредка пульсируя. Под глазами с пристрастием устроились впалые круги, будто бы парень не спал месяцами, а тело пробили болезненная судорога и леденящий душу озноб, из-за чего Люциус свернулся калачиком, прижимая к небольшой груди колени.  Тяжело вздохнув, Харрис помассировал переносицу, огляделся по сторонам, разворачивается и идёт к заваленному бумагами, пустыми колбами, обрывками из газет и другой ерундой столу, доставляя из сумки дневник с ручкой. Кидает раскрытый дневник, натягивает белоснежные перчатки на задубевшие на кончиках пальцев ладони, берёт ручку и, с минуту подумав, начинает писать, пропустив пару строк сверху. «Сегодня Люциусу крайне лучше, нежели неделю назад, когда я выносил остатки его блевотни на улицу вместе с Солусом. Пятен от «Зомбиви» стало гораздо больше, что помогает мне продвинуться дальше в исследовании, что не может не радовать.  Сегодня собираюсь вколоть на 1 грамм больше дозы, чем делал две недели назад. Судя по показателем, Люциус должен справиться.»  Закончив, Харрис отложил ручку в сторону, взял новый шприц, достал из сейфа небольшую колбу с густой тёмно-зелёной и переливающейся на свету искрами жидкостью, извлёк на один кубик больше, остановившись на цифре пять, стукнул слегка по уплотняющему кольцу и, убрав всё ненужное, отправился назад. — Д-джон, ты… вернулся, — прошептал проснувшийся Люциус, еле как протёр мокрые от слёз глаза, из последних сил поднялся на дрожащих руках и присел на колени, ощущая, как всё тело ноет, а к горлу подступает тошнота, которую пришлось подавить. — Конечно, как же я мог тебя оставить? Я же люблю тебя. Больше всех на свете. На лице сверкнула наигранная улыбка. Щёки вмиг загорелись от наплывшего жара и смущения, из-за чего Грей опустил голову и сжал тонкие пальцы, впившись в колени отросшим ногтями. Джон подошёл ближе, присел напротив и, спрятав за спиной шприц, оглядел парня снова. Болезненная бледность и пугающая слабость вновь пробудили в глубине души забытое чувство безумия. Животное желание полностью подчинить, увидеть на лице крупные слёзы, а на коже кровоточащие раны и укусы, сделать раз и навсегда парня своим затуманило разум. «Словно беззащитный котёнок, ей-богу…» — Эй, взгляни на меня, Люци, — томно прошептал Харрис и, склонив голову в бок, взял Грея за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Люциус, подобно испугавшемуся кролику в лесу, коснулся чужого запястья и, приоткрыв слегка губы, стал тонуть в оранжевых, излучающих ломкую боль и бесконечный контроль глазах. Хотелось навсегда забыться в них, затеряться, точно в ледяной бездне. Хотелось, чтобы от столь редких объятий со стороны ломались рёбра, а поцелуи превратились в яд, который медленно, с наслаждением будет убивать и отправлять в мир искушения. «Я хочу остаться с тобой навсегда, Джон… Позволь мне стать твоим единственным!..» — Я л-люблю тебя, — голос противно дрогнул, в уголках потухших лазурных глаз блеснули кристаллики неминуемых слёз, а губы, сухие и уже лишённые былой мягкости, осторожно соприкоснулись с чужими. Дрожащие ладони на грани отчаянья схватились за чужой халат, словно за спасательный круг в разгневанном океане, сминая и старясь незаметно прижать к себе, лишь бы стать ближе хоть на болезненное мгновение и почувствовать себя любимым.  Усмехнувшись, Харрис наклоняется, запускает и сжимает до еле ощутимой боли светлые локоны, заметив капли крови, прикрывает глаза и пускает по вене новую дозу противной жидкости, из-за чего Люциус слегка прикусил нижнюю губу и замертво свалился на обдающий ледяным холодом каменный пол, сжавшись от мучительной судороги, пока в оранжевых глазах из-под очком блеснул огонёк удовольствия и чистого безумия.