среди разбитых зеркал — пусто

       густая тёмно-коричневая жижа, шумно зашипев, буквально за секунду перелилась за края турки и залила собой поверхность вымытой до блеска индукционной плиты; родители заказывали из италии вроде, или из франции, артём не особо вдавался в подробности, помнил только, что мать за эту плиту тряслась так, словно в доме это самая ценная вещь после герани на подоконнике. мама, правда, здесь больше не жила, и герань на подоконнике больше не стояла; мама забрала её вместе с собой, а артёма и плиту решила всё-таки оставить отцу. видимо, с геранью им всё же не сравниться. артём, всё это время не отходивший от турки, резко дёрнулся, выдохнул, шумно и устало процедил сквозь зубы ядовитое «блять», — первое, за последние двадцать минут произнесённое вслух в этой комнате слово. ярко-жёлтая тряпка, которой он бездумно водил по поверхности плиты, пропиталась кофе и приобрела грязно-рыжий, почти ржавый, оттенок. сейчас отчего-то противно было на неё смотреть. пятна на цветной ткани напоминали запёкшуюся кровь. артём точно знал, что кровь так не выглядит, но навязчивая ассоциация никак не выходила у него из головы. он отбросил тряпку, всю пропитавшуюся кофейной гущей, в раковину, туда же вылил всё, что осталось в турке. пить кофе уже не хотелось, да и до этого, в общем-то, тоже. он варил его лишь от того, что чувствовал, что ему нужно было что-то делать. необходима была любая, даже мнимая, иллюзия хоть какой-то деятельности, чтобы не начать сходить с ума в гробовой тишине, повисшей в кухне его дома. после такого определённо нужно сказать хоть что-то ещё и, не поворачиваясь, словно даже не обращаясь к кому-то конкретному, он вдруг спрашивает: «может, покурим?». арти кивает, а женя так и оставляет вопрос без ответа, продолжает сидеть за столом молча, прожигая взглядом какую-то точку в стене напротив. кажется, будто она и не слышала вопроса, не замечала, как артём порывисто ходил из одного угла кухни в другой то пытаясь отыскать в кухонных ящиках кофе, «очень вкусный, из колумбии, крепкий. вам понравится точно», то клацая по каким-то кнопкам на плите, и, как в конечном итоге, он одним точно таким же порывистым движением бездумно вылил всё в раковину. когда она пришла к нему, вся мокрая от непрекращающегося ещё с ночи ливня, артём сразу понял, что что-то произошло, но не стал ничего спрашивать, только протянул жене сухую, недавно выстиранную футболку и свои старые штаны, которые с момента покупки уже стали ему малы и только каким-то чудом не оказались выброшенными на свалку, дал фен, чтобы высушить волосы и позвонил чернышову. когда пришёл арти, артёму всё уже стало известно. николь умерла. николь, с которой он пару дней назад виделся на занятиях по хореографии, в какой-то момент своей жизни решила, что жить ей больше, по всей видимости, не хочется. такой вот неожиданный поворот в судьбе человека. краснову в это не верилось. звучало как бред, глупая бесполезная шутка, от которой только глаза закатить хочется, но чернышов выглядел так растеряно, что переспрашивать артём не стал. о таком не шутят, значит, всё-таки правда. — твои родители не будут жаловаться на запах? — отец в командировке, — равнодушно пожимает плечами артём, — но, если он и оттуда что-то унюхает, я извинюсь, так что кури и не переживай. арти чувствует слишком много, но спустя какое-то время говорит только: «пиздец»; других слов для описания произошедшего отыскать у него, несмотря на все усилия, не выходит. краснов отвечает ему тем же, но лишь от того, что в действительности практически ничего по этому поводу не испытывает. или так ему просто кажется? не настоящие чувства, а только их имитация; не искренние слова, а те, которые попросту подходят ситуации; не сострадание, а обыкновенная выученная вежливость. поверхностно краснов понимал, что произошедшее ужасно, но, в отличие от своих друзей, глубинно не ощущал к этому никакой причастности, кроме своего весьма формального знакомства с николь. должно быть, с ним что-то не так? он реагировал бы так же, если бы на месте кузнецовой был кто-то другой? например, арти или женя? артём задумывается, внимательно смотрит на арти, стоящего напротив. пальцы чернышова слегка подрагивают, когда он делает затяжку. опустошённый, усталый взгляд впивается прямиком краснову в грудь, почти прожигает, будто арти надеется под одеждой и рёбрами разглядеть сердце краснова, хотя бы убедиться в его наличии. становится неуютно, кажется, что пройдёт ещё пара минут, и арти вдруг скажет, что в груди у артёма всё-таки пусто, — будет, конечно, неприятно, но всё же многое объяснит, — но ни через пару, ни даже через десять минут арти не произносит ни слова. создаётся впечатление, что с каждым мгновением его лишь всё больше потряхивало, глаза блестели, точь-в-точь как при болезни, если такая реакция жени была понятна, то тому, как выглядел и вёл себя чернышов, артём всё никак не мог отыскать хоть сколько-нибудь убедительного для себя объяснения, не выдержав, он всё же спросил: — ты-то чего так? я понимаю, женя… но тебе ведь она никогда не нравилась — херню не неси. нравилась, не нравилась; какое это имеет значение, если человек мёртв? представляешь, насколько больно упасть с такой высоты? артём молчит. нет, не представляет, потому что он никогда не падал с высоты. у артёма в жизни всё было распланировано; егэ, репетитор по английскому и французскому, занятия по хореографии, поступление в гитис или вгик в ближайшем времени. только развод родителей слегка выбивался из общей, почти идеальной, картинки, но, конечно, со смертью он не сравним. со смертью вообще мало что могло сравниться. — я пойду. — сказала женя, вдруг подорвавшись из-за стола, задев стул, стоявший позади неё. неприятный шум передвигаемой по кухонной плитке мебели, вдруг разрезал собой тишину. чернышов с красновым синхронно дёрнулись, взглянув на девушку с балкона. её внезапная нервозность, последовавшая сразу за безучастностью и почти болезненным равнодушием ко всему окружающему, обеспокоила их обоих. — жень, можешь лечь поспать в моей комнате, хочешь? — предложение вырывается само по себе. обычно артём такой заботы не проявляет. женя только вздрагивает от внезапного обращения, но так ничего и не говорит, пока артём, не отрывая от неё своего взгляда, стоит в ожидании хотя бы короткого односложного ответа, сбрасывая пепел в стеклянную банку с водой. — да оставьте меня, мне домой нужно. в момент, когда тяжёлая входная дверь в квартиру артёма с шумом захлопывается, краснову с чернышовым кажется, что женя скрывается за ней из поля их зрения навсегда.