Закрой глаза, ступай на лёд

but it's like no matter what i do, i can't convince you so i let go, watching you, turn your back but i'll be here 'cause you're all that I got [linkin park — faint]

Они не разговаривают толком, потому что все слова уже сказаны. Все всë решили и, как обычно, не спросили Маки. Оставили еë с последствиями. Наедине с сотрясающим воздух вулканическим кратером, с горящим лесом, с отступающими куда-то далеко от суши волнами, в грозовой пустоши привязанной к одному-единственному дереву — сухие корявые ветви тянутся к дождю и ждут молний. Если бы не остатки чëртовой гордости, Маки бы наревела Юте море, чтобы он в нём захлебнулся. Но слëзы закончились — она продолжает выбивать из него воздух на тренировках: сбить с ног, разукрасить ссадинами и ушибами, плюнуть в лицо очередной пустой, неискренной грубостью. Юта переносит всë это и смотрит обязательно в глаза, поэтому Маки не выдерживает первая, пихает его в довесок и уходит, толкнув плечом, чтобы повторить эту херню ещë через шесть часов, как будто у них так было всегда — как будто она не пыталась мягче, не пыталась по-человечески, так, как Юте всегда было нужно, чтобы осознать свою важность. Так, как Маки научилась специально для него, а теперь разучилась, потому что ему это оказалось ненужным. И первый позыв у Маки после осознания — проехаться белеющими от напряжения костяшками по чужой скуле, запретив обратку. Выбить всë идиотство и заставить понимание резонировать в чужой башке звонкой физической болью, пульсацией в месте удара. Маки сжимает губы и молчит, в бессилии стискивает и расслабляет кулаки. Потому что на Юту такое не действует: Юта примет всë, подставит вторую щëку, будет тупо и сухо извиняться, смотреть виновато и пусто, но никогда — никогда и ни за что не передумает. Если бы не остатки чëртовой гордости, Маки бы наревела Юте море, чтобы он в нём захлебнулся, но это теперь пустое, потому что Юта зачем-то научился это всë переступать. Как мог переступить Годжо, сама Маки, но никогда он сам. И всë это похоже на бездарную шутку-фокус, какой-то дурацкий розыгрыш: Юта запирает себя в стеклянном кубе и выпускает оттуда весь воздух. Маки стучит в толстые стены, но без толку, потому что Юта закрывает глаза, чтобы не видеть чужой надрыв, чтобы выдохнуть. На него снова все смотрят, смотрит Маки и вносит это на вершину топа своих кошмаров наяву. Юта делит это место с Маи и актом еë добродетели — у Маки все стабильно в самом паршивом смысле этого слова. Она думает: пиздец. Какой же пиздец. Юта сам научился вынимать из своей груди это его огромное горячее человеческое сердце и упрямо смотреть вперëд — на пепелище перед самым носом, на горящую землю поодаль. Маки этот пейзаж знаком, его наверняка видел и грëбанный Годжо, и все эти неебически мощные шаманы, но Юта — открытый мальчишка, который захлëбывался слезами и жаждал обрести причину жить, так легко от этого отказывается — порывисто, сходу, и Маки вдруг приходит в голову, что это зрело в нëм уже достаточно долго. Возможно, Годжо увидел это в нëм ещë в самом начале — поэтому и помог. Возможно, это должно было произойти однажды с каждым из них, но Маки не развивает эту мысль и отправляет куда подальше, потому что кто угодно кроме Юты. Они одной ногой в финале, и Юта тянет руки к этому губительному огню, а Маки в ужасе наблюдает за тем, как его глаза почти теряют живой блеск. Думает: кто угодно, но не он. Маки боится за него настолько, что при одном взгляде на Юту мысли разбегаются, как паучки из кипящей кучки — убегают плести паутинки по углам еë черепной коробки, куда Маки обязательно снова вляпается, как только их причина пропадëт из поля зрения. Маки умывается ледяной водой, тренируется до тумана в голове и забывается в спаррингах, дежурно перебрасывается ничего не значащими глупостями с Тоге и Пандой, подначивает Итадори, как будто Юты рядом нет, как будто он уже не здесь, лежит на выжженой земле и не дышит, а его грëбанная миокарда не сокращается, кровь вытекает из его опустевшего тела и питает землю, которая вообще-то могла бы обойтись и без этого. Вариант проигрыша Годжо как ожидаемую перспективу Маки не рассматривает, а Юта в Годжо верит даже больше, чем все они вместе взятые, однако этого всë равно не хватает: у Юты подрагивают пальцы — едва заметно, но Маки видит это. Она болтала много и нудно: одно и то же, пустое, но с ней вообще-то нечасто такое случается. Как озвучить свои чувства нормально и правильно Маки не учили, Маки было неинтересно, ненужно. Пригодилось бы, наверное, с Маи, но Маки это проебала и закрылась, а теперь ей нужно попытаться снова — тот, кем она дорожит больше всего на свете, снова перед ней, а она держит в ладонях горсть жалких упрямых уговоров, снова слишком поздно: протягивает ему, а он только отводит взгляд. Отмалчивается. Его бы лицом вот в эти стены и… У Маки чешутся руки. Думает, что нужно было свинтить со всеми, но сидит и пялится на пальцы Юты, как самая огромная в мире неудачница. Как та девчонка, что вечно проëбывалась и проигрывала чему-то, что не могла понять в достаточной степени. Маки смотрит на него, и Юта кажется спокойным — спокойнее, чем она могла бы предположить, но бледнее обычного. Юта напряжëн, Юта думает (у него голова, кажется, скоро опухнет от такого количества мыслей), Юта волнуется. Юте страшно. Маки тоже страшно, но это другой страх — эгоистичный в какой-то степени, и она эгоистка в той же мере, в какой и Юта, по правде. У них обоих есть о чëм подумать до начала битвы, но Маки смотрит на чужие подрагивающие пальцы лежащей на столешнице руки — почти того же цвета, что и рукава белой формы Юты, и не внезапно думает не о том, о чём должна бы. Юте всего семнадцать. Чёрт возьми, да если и есть что-то более нелепое во вселенной, то оно определëнно произойдëт уже через несколько часов. Если в общем: Маки не знает, что ей нужно чувствовать. Она чувствует абсолютное ничего и вместе с этим слишком многое, чтобы это можно было как-то структурировать. Юта перехватывает её взгляд и сжимает свою ладонь в кулак, тут же расслабляя. Пальцы спрятал. Маки хмурится. Юта взрослый мальчик. Юта берëт на себя ответственность за всë на свете, и это как-то иррационально раздражает. У Маки — что-то вроде обязательств перед Маи, перед друзьями и товарищами, перед сенсеями, перед Ютой, но она смотрит на руку Юты и ловит себя на дурацком, эфемерном желании схватить еë и вытащить Юту из этой комнаты, из этого здания, из города и из страны. С планеты вообще. И если Юта будет сопротивляться — а он будет — вырубить до лучших времëн. Пока она не найдëт для него какое-нибудь укромное местечко. Этой мысли не существует и секунды — лишь какая-то сотая еë доля. Маки смотрит на Юту — рассматривает его так же внимательно, как страницы конспекта перед контрольной: она слишком торопится, времени катастрофически не хватает, ничего не запоминается, образы и формулировки тут же покидают её голову. Пустое. Страниц с информацией слишком много для крупиц оставшегося ей времени. Маки вздыхает почти раздражëнно. Пара часов до армагеддона. Юта бросает на неë беглый взгляд, когда она шумно поднимается из-за стола, протяжно проскрипев стулом, но не шевелится. Продолжает втыкать в пустоту. Маки подходит, останавливается возле него и заставляет повернуться, поднимая его лицо на себя за челюсть. Большим пальцем второй руки проводит длинную невидимую линию вдоль его лба, касаясь слабо, чтобы это не ощущалось хоть сколько-нибудь реально. Юта смотрит на неë снизу вверх устало. — Швы тебе не пойдут. Франкен-Юта. Он фыркает скорее из приличия: конечно же, не смешно. А может, он рад — совсем немного, насколько позволяет ситуация — тому, что Маки дорожит им больше, чем хочет прибить на месте (он настолько плотно связал эти вещи в её голове за последнее время, что страшно вдвойне). Еë большой палец остаётся на его виске. Такой вот предлог. Юта опускает взгляд куда-то вниз, прикрывая на секунду веки, и снова поднимает на еë лицо. Под нижними веками красуются тени, в которых он прячет всë то, что из него никогда в жизни не сможет выбить Маки. Ей кажется, что второй раздражëнный вздох за минуту будет лишним, и она приберегает это к моменту получше. Чтобы совместить с закатанными глазами, сжатыми в полоску от напряжения губами. С сотым «Я против» — таким же твëрдым, как и самое первое. Таким же бесполезным. А может, она не успеет. Не предоставится возможности. И вообще — она себя слишком накрутила и ведëт себя, как какая-то цундере. Может, Годжо победит железобетонно и всë закончится хорошо — и Юте больше никогда не придëтся приносить себя в жертву во благо чего угодно. Маки отпускает его челюсть, рука опадает вдоль еë тела, но Юта остаëтся в том же положении. Его вторая рука на бедре, пальцы снова согнул и спрятал под ладонью так же. Маки бесцельно заглядывает в его глаза под чёрными ресницами — если смотреть достаточно долго, можно подумать, что ресницы просто ужасно длинные. Если смотреть достаточно долго, можно подумать, что и им самим осталось достаточно долго. Маки тоже взрослая. Слепой веры в непобедимость Годжо у неë нет, и у Юты, как ни странно, тоже. Маки предпочитает об этом не размышлять: победит — прекрасно, проиграет — они закончат за него. Юта на них всех полагается тоже, конечно, но предпочëл бы по-идиотски все ожидания, возложенные на плечи Годжо и разделённые на всех, переложить на свои, как будто того, что есть, ему недостаточно. Как будто он смог бы это вынести без потерь. Маки думает, разглядывая его тёмные зрачки, сухую радужку и отчего-то кажущиеся длинными ресницы, что он — дурачьë. Самое поразительно дурное. Она не лучше, но это ведь другое. И не даëт щелбан только из-за того, что не хочет вытрясти случайно из его башки ещë и оставшиеся крупицы здравомыслия. Отчаяние делает людей… Маки дëргает краем рта. Да. Юта чокнутый. Маки тоже чокнутая. Какие уж тут сантименты, когда самый чокнутый среди всех чокнутых может одержать победу над Сильнейшим, и чокнуться в край останется единственным доступным способом спасти всех-всех-всех — так он думает. Маки, как ни странно, думает только о Юте. Ещë о Панде и Тоге, о первогодках и немного об остальных — тех, кто остался. Юта отчего-то ощущается их квинтэссенцией. У Маки немного режет глаза — аллергия на потерю близких. Перефирийным зрением она ловит общий размытый образ сидящего перед ней Юты. Стараться смысла нет. У неë было на это два года (на самом деле, гораздо меньше), но Маки забудет подробности, если будет пытаться вспомнить специально. Это всегда так работает. — Маки… — начинает Юта что-то зачем-то, но не заканчивает. Умолкает. — Ага. Она не представляет, что он хочет произнести, и вместе с тем — очень даже. Всë и сразу одновременно ни с чем. Маки тоже. Маки злится — ужасно сильно, упрямо и твердолобо, как ребëнок, как грëбанная собака, как целый приют (зоопарк) и детский дом. Маки снова бросают. Маки снова хочет сделать что-то, чтобы остановить, но не может выдавить из себя ничего толкового: она такая безнадëжная. Подбирать слова у неё не выходило никогда — она никогда не подумала бы, что ей это будет так сильно необходимо, но вот Маи оставляет еë с кровавой местью, Юта хочет оставить ни с чем. И Маки снова не успевает и не знает, при каких обстоятельствах смогла бы. Она так сильно не хочет этого допустить, но единственное, что ей в итоге остаëтся, — просто смотреть на то, как еë человек собирается пожертвовать собой. В очередной раз. Маки стирает эту невидимую полосу со лба Юты основанием той же ладони, надавливая на целую черепную кость под чистой кожей сильнее нужного. Чуть впутывает пальцы в мягкие волосы; на несколько мгновений застревает там, мизинец и большой палец прижимает к вискам и легонько пихает его голову — Юта, болванчиком отшатнувшись назад, тут же возвращается обратно, ловя предплечье Маки, едва она убирает свою руку. Скользит несильной хваткой по неровностям еë шрамов к запястью и прижимает ладонь Маки обратно к своему лбу. Маки обречëнно выдыхает — медленно и долго, но оставляет ему свою ладонь. Юта даже не прикрывает глаза: просто смотрит прямо на Маки, удерживая руку. Это прикосновение Маки бросает в копилку попыток зазубрить конспекты аккурат перед экзаменом. Это не те конспекты. На экзамене кто-то умрëт. Маки большим пальцем легонько водит по корням его волос — такое вроде должно успокаивать. Разглядывает комнату вокруг: стены и тонкие трещины на них, стол, у которого ещё недавно они в очередной раз обсуждали план битвы, углы у потолка, и возвращается к макушке Юты. Всë всегда возвращается к нему. Маки не развивает эту мысль. «Если помрëшь, я тебя убью», — хочет сказать она, но не говорит. Она знает, что умирать Юта не собирается (умирать не собирается никто), но слова бестолково крутятся на кончике языка. Когда Юта уезжал в Африку, сказать что-то подобное было легче. Сейчас… не к месту. Юта моргает и щурит глаза, как будто Маки становится в тысячу раз ярче. На ощупь обводит очертания на еë расплавленной коже, и Маки думает, что у него вот-вот затечëт рука. — Я бы тоже хотел по-другому. Маки неосознанно напрягается, едва успевая сдержать очередной поток сердитых возмущений-отговорок. Она всë знает и всë понимает — все всë понимают — но упрямо хочет продолжить гнуть эту линию. Это не выход, мы используем другие способы — способы, которые не будут связаны с угрозой твоей, идиот, жизни. Маки всë говорила и говорила — одно и тоже, без толку, но Юта в кои-то веки оказался упрямее. Бестолковые протесты исчерпали себя уже давно, а грубая сила на Юту не действовала никогда. У Маки никогда не получалось находить нужных слов. Наверное, потому что это не зона её ответственности. Потому что Юта взрослый мальчик, да и Маи… тоже. Они все уже не дети, а продолжают делать тупые вещи. Одни и те же грабли. Снова и снова. Меняются декорации, контекст, но суть остаётся. Маки ощущает это едва уловимым флëром в воздухе. Они ходят по кругу, и Маки не видит никаких других выходов. Думает: а может оно как-нибудь само? Юта пробует снова, но другое: — Обещай, что если Годжо-сенсей… Если я… — Нет, — отвечает Маки. Он слабо кивает. — Пошëл ты, Оккоцу Юта, — добавляет она, не убирая руки, потому что пошëл он, правда. Юта не отлетит, потому что он главный герой сразу же после Годжо, потому что он кое-что уже успел пообещать Маки. И Маки старается не думать, а если и думать, то о хорошем; не то чтобы у неё такое получается — не то чтобы ей это когда-либо было вообще нужно, — но, по крайней мере, она может постараться. Ага. Точно. Маки думает о хорошем, но под дых бьёт уродливым ожиданием неизбежного. Она смотрит на Юту и против воли видит еë — себя, Маи, смерть. Не видит Инумаки с Пандой, потому что они обязательно выживут, если только не наступит конец всего. Такое могло произойти с Маки (произошло), с Годжо (произошло), но не с Ютой — никогда в жизни она бы не поверила в то, что он… у Юты система координат совсем другая. Он должен был оставаться в ней. Не разрушать ни себя, ни тех, кому он дорог, — у него ведь другой старт, другой контекст. Чëрт возьми. Маки продолжает попусту разглядывать его лицо, наполовину скрытое за еë же рукой. Юта смотрит в ответ самым долгим взглядом из всех, что Маки видела. Дело не в аморальности — с моралью у Маки отношения очень сложные и на всë она смотрит с этой гибкой точки зрения. Дело в Юте. Юта ведь другой. Но Юта не слушает, решил всë, отчаялся и чувствует себя обязанным переступить через всë то, из чего он сделан. Юта самый хороший в мире человек, Юта подонок, Юту хочется обнять, Юте хочется хорошенько въебать, потому что он должен был по-другому. Потому что с какими угодно целями пойти на сделку со своей моралью — для такого человека как он будет фатально. Смотреть на то, как рушится Юта, Маки не может. Она бы убила его раньше. Она бы ни за что не позволила ему умереть. Еë, конечно же, не спрашивают. Юта делает хватку чуть ощутимее и осторожно отводит ладонь Маки от своего лица. Она поджимает губы и кривит рот в бесполезной насмешливо-злой гримасе. — Пошëл ты, — повторяет она ещë тише. «Ненавижу тебя», — хочется ей добавить, но она проглатывает свою уязвимость, потому что это теперь последнее, в чëм Юта нуждается. Потому что пошëл он. Маки сбрасывает его руку резким, небрежным движением. Визуализирует: замах, оглушительный шлепок и горящая щека. Толчок и громкое, больное падение со стула на холодный пол. Попытка встать и удар в челюсть. Лопатки к земле, разбитая губа и может даже выбитый зуб. Маки кусает губу до яркой-яркой боли. Ей так горько и она барахтается совсем по-рыбьи, ощущая это дежавю. Она сжимает-разжимает кулаки — ей нужно ударить его наотмажь, до искр из глаз и сбитого дыхания, до слëз от физической боли, до задушенной просьбы прекратить. Хуже всего: Маки ничего из этого в конечном счëте не делает. И Маки никуда не уходит. Маки беспомощно смотрит на Юту — на еë Юту, который произносит ровным голосом, нацепив привычную мягкую полуулыбку: — Я знаю, что вы переживаете за меня. Я очень ценю это, Маки-сан. Но я просто должен. Всë, что они делают, кажется неправильным, но Маки бы сделала точно так же, поэтому не то чтобы у неë есть право спорить. — Хочу тебе врезать. Юта снова слабо кивает куда-то в сторону, как будто не справляется с управлением собственным телом. Роняет негромкое: — Врежь. Маки сейчас над ним рассмеëтся. Возьмëт и рассмеëтся. Какой же придурочный, думает она. Блять, какой же придурочный. — Идиот, — говорит она обречëнно и, не сдержавшись, выпаливает: — Если Годжо вдруг проиграет, тебе лучше победить Сукуну этой своей силой любви, иначе я… Иначе что? Маки с досадой скалится и несильно толкает Юту в плечо, чтобы выиграть время, но снова не успевает: Юта почти не реагирует на толчок и вопросительно поднимает брови. Маки выдыхает через нос. Дура. И ведëт себя как обиженный ребëнок. Так, наверное, ощущала себя Маи, но Маки уже прочувствовала сполна — это не работа над ошибками, а самая настоящая тычка носом в какую-то неподвластную им срань с единственным видимым исходом «принять и смириться». И Маки это, конечно же, схавает, потому что по-другому справляться не научилась. Потому что не научилась с этим справляться в принципе. Потому что такому научиться просто невозможно, и если кто-то скажет обратное, то безбожно спиздит: Маки это проходит второй раз и второй раз проëбывается без единого шанса. — Нам пора идти, — бубнит она, в эту секунду ощущая себя слабее даже, чем когда не сумела уберечь Маи. Маки снова по колено в море, тянется к чужой спине и не может ничего сделать. Ничего сказать. Все они жертвы какого-то конченого рока, извержения огромного вулкана, лесного пожара, мощного цунами, разложенные на сухой земле так, чтобы вселенной было удобнее пронзать насквозь электрическим фатумом. — Сейчас начнëтся. Юта молча кивает, тактично проигнорировав неуместное смущение Маки, и поднимается, когда она отступает от него на шаг. Маки разглядывает его лицо: оно такое знакомое и так близко, что можно протянуть руку и огладить бледную щëку, щëлкнуть по носу, убрать вновь упавшие на лоб тëмные пряди. Юта ничего не скажет, Маки промолчит тоже, потому что озвучить это у неë просто не повернëтся язык — не сейчас и не тогда, когда все они вот-вот могут сдохнуть. Ни один шаман не умирает без сожалений, но сожаления Маки отравляют еë слишком долго, чтобы через них переступить и подарить кому-то другому. Особенно ему. Маки сжимает-разжимает кулаки. Бесполезно.

***

Что-то неизбежное кладëт костлявые руки им на плечи. Маки неизбежности бьёт под дых, но промахивается: Годжо проигрывает, а Юта оказывается под тяжестью принятых решений — чужих, своих. Остаëтся один на один с этим бременем и по-настоящему принимает эту неизбежность, чëрт бы еë побрал. Маки окатывает концентратом боли Юты, когда он смотрит на безжизненное тело Годжо, помноженное на кучу экранов Мэй Мэй. Ладонь Маки находит плечо Юты поверх неизбежности, и это — единственное, что им теперь остаëтся.

У Маки снова забирают сердце. Краем сознания она ощущает какую-то прочную цикличность, в которую они все ввязаны, но как обычно не может дать этому какую-то осязаемую форму. Не может ничего с этим сделать. Поэтому вновь — Маки наблюдает. Говорит почти шëпотом на грани с паникой, которую привыкла подавлять на каком-то рефлекторном уровне: — Не смей бросать нас. Но Юта этого, конечно же, не слышит. Непроизнесëнное «меня» до автозамены тоже.