Without unnecessary emotions

      Антон не спал. Он не смыкал глаз дольше, чем на полчаса, уже третий день. Ему давалось это с невероятным трудом, но конспекты выучить сами себя не могли. Учеба не ждала, ровно так же, как и экзамены. Дела делами, но университет за него никто не окончит.       Кофе стремительно заканчивался, а кофемашинка использовала электроэнергии больше, чем остальные приборы вместе взятые.       Лиза качала головой, глядя на уставшего брата, но ничего не говорила. Она понимала, что если уж сама в одиннадцатом классе загибается, то Антон на первом курсе заморачивается намного больше и гораздо сильней. Берестовская старалась помочь и сделать все, что было в её силах: убирала квартиру после школы, готовила ужин, мыла посуду. Пока была возможность, Лиза старалась упростить жизнь Мальцеву, хотя раньше особой любви к названому братцу не питала.       — Ты совсем не спишь, Антон, — сетует девушка, когда парень в очередной раз заваривает кофе. — Даже не знаю, за что ты переживаешь больше: за учёбу или за Софию.       — София не причём, Лиз, — чересчур уставшим, будто загробным голосом говорит Антон. — Но я, кажется, заболеваю, — а подтверждение своих слов слышится шмыг. — Сгоняй в аптеку за противовирусным, не хочу валяться овощем.       Несмотря на то, что дураком Антон точно не был, но его внезапная тяга к учебе заставляла думать об обратном. Мальцев, хоть и любил свой факультет и работу впринципе, за книжки ранее не хватался. Берестовской мало что остаётся, кроме как начать собираться до ближайшей аптеки.       — Знаешь, что я подумал?       — Очень интересно, — с сарказмом и слегка обиженно. Пока Лиза надевает куртку, Антон стоит в коридоре и, наверное в горячке, болтает сам с собой, потому что сестра его явно не слушает.       — Я щас вылечусь и на операцию лягу. Иначе, когда время сессии придет, моя спина сломается.       — Если ты не прекратишь мешать мне собираться, я тебе сама её сломаю, а в больнице тебе вылечат не только твой позвоночник, но и все вирусы.       — Ты злая, — наигранно обижается парень, наконец ощущая себя комфортно с Лизой.       — Зато ты дурак, — она показывает Антону язык и уходит, хлопая дверью.       Улыбка с губ пропадает сразу же, как только Мальцев остаётся один. Он устал. Может быть, стоит сначала разгрести свой ворох проблем, а уже потом лезть в чужой? Ну нет уж, если взялся – надо закончить.       Это смешно. Он ведь сам о себе позаботиться не может, а лезет к другим.       Антон вообще ничего не понимает. Кажется, никогда и не поймет. Эта жизнь однозначно смеется над ним, уже готовится всадить нож в спину.       Тяжело думать сейчас, когда у тебя раскалывается голова и трясутся руки от высокой температуры. А в чем причина болезни? В бесконечном волнении за чужую жизнь и карьеру, или в беспокойстве за собственную учёбу и сдачу экзаменов? Кажется, все вместе.       На кухне с трудом находится электронный градусник, который через пять минут показывает неутешительные числа. Тридцать девять с большим хвостиком, нужно срочно снижать, пока хуже не стало.       В детстве, вспоминает Антон, он часто болел. Еще при жизни с любимой матерью, которая заботилась о нём постоянно, вирусы хватали часто и сильно, именно поэтому мальчик практически не посещал школу. Он переболел буквально всем, что смог подхватить в жаркой, вечно летней Феодосии, вплоть от обычного гриппа до пневмонии. И с последним он боролся до ужаса долго: полтора месяца в больнице и ещё две недели дома.       Сейчас, когда мальчик вырос и стал – казалось бы – самостоятельным восемнадцатилетним мужчиной, ничего не изменилось. Он все так же болел, климат северной России ему совсем не пошел и стоило бы уехать обратно, однако что-то его держало. Учеба? Карьера? О чем мы вообще, у него даже нет карьеры... По крайней мере, своей.       Сейчас, пока Лиза не пришла и в квартире полная тишина, Антон впервые задумывается о смене университета. Да, в Феодосии нет данного филиала, но ведь можно уехать в Севастополь или Симферополь. На юге вообще не вариант учиться, а тут хотя бы есть большая возможно получать деньги и работать. Зачем вообще нужно было поступать на архитектора? Пошел бы в пед, мед, да куда угодно! Архитектор...       Складывается впечатление, что вся жизнь идет не туда. Что каждый его шаг становится ошибочным и неправильным. Он не нашел своё, прошел мимо призвания, хоть и видел себя в искусстве. Это ведь не та жизнь, к которой он изначально тянулся. И тяги к этой жизни больше нет.       А почему же нет? А как же мать, которую Антон не видел уже несколько лет? А как же любовь, которую парень ещё не нашёл? А как же судьба маленькой сломанной девочки, которой он обещал помочь?       Что же, пожалуй, придется задержаться.

***

      — Кристина!       — Витальченко!       — Ты, мать твою! — не выдерживает игнора тренер, уже подходя ближе и хватая выше названную за руку. Та пугливо дергается, но поднимается с лавки, на которой сидела ранее. — Где София? Я долго должна ждать её?       — Я ничего не знаю. Если вам так нужно её присутствие – напишите ей сами, — наглая ложь. Все она знает и уверена, что Мария Дмитриевна не будет никому писать.       Кристина прекрасно понимала: как бы ей – Софии – не хотелось вернуться на лёд, с постоянным головокружением это будет нелегко. Витальченко была прекрасно осведомлена о недавней потери сознания, причем узнала она это от самой пострадавшей. Честно говоря, ей очень хотелось написать об этом Антону, чтобы тот помог, поддержал, спас. Да что угодно, потому что так будет лучше им троим.       — Тогда бегом на раскатку, — холодно и стойко. Перед второй частью сезона только так и надо.       Кристина готова работать. На себя, на медаль, на успех и титулы. Она будет пахать, в тайне от всех опасаясь повторения истории бывшей чемпионки.       Холодный лёд трещит под лезвиями коньков, пока Кристина набирает разгон. Она не собирается назло тренеру начинать с прыжков, убивая неразогретые мышцы, тем самым травмируя связки. Она трезво оценивает ситуацию, понимает, что её упрямство сейчас не поможет. Если ей нужна победа, то Крис сделает для этого все.       — Геля! — словно разъяренная фурия, Мария Дмитриевна влетает в тренерскую, пугая хореографа. — Где Братиславская?       — Она лежит в больнице после операции, — как ни в чем не бывало говорит Ангелина Викторовна. Она прекрасно знает ситуацию девушки благодаря доверчивой Кристине. — После Европы она и шага без боли сделать не могла.       — Твою налево, — закатывает глаза Мишагина. — Ты мне скажи, она что, больная? Посреди сезона операцию проводить. Ужас, почему я еще не отказалась от неё? — риторический вопрос.       — Наверно потому, что тогда доход будет меньше, — хмыкает хореограф. Иногда ей самой было противно от этой стороны тренера. — Посуди сама, сейчас она хотя бы сможет тренироваться больше и лучше, пусть даже через неделю. У неё есть еще месяц до финала Гран-при.       — А что мне с её формой делать? Придет, и еще хуже будет, чем до этого. Вот не люблю я её...       — Хватит. Сейчас надо помочь Кристине выиграть.       Но обе уверены – Кристина справится сама. Она сейчас буквально лучшая фигуристка мира, и равных ей нет. Раньше ей могла сойти за соперницу только София, сейчас таких нет совсем.       Обе уверены – помощь Кристине не нужна.       Вот только Кристина сама в этом не уверена.

***

      Её тошнило. Колошматило так, что было тяжело встать с кровати.       Неизвестно, от чего это. От удара головой или диеты. К черту.       Она тяжело встает, уже почти не опираясь на костыли, и идёт в ванную. Ей страшно.       Страшно от того, какие большие у неё мешки под глазами, какие тусклые глаза и какое хрупкое тело. В последнее время она замечала за собой только недостатки.       Больше ведь смотреть было не на что. До ужаса худая, она не понимала сама, зачем вообще согласилась на нездоровое похудение. Она не понимала, почему все еще продолжает стараться.       Стараться для чего? Для других, для себя, для кого? Просто так?       Почему она не завершила после той травмы?       Почему ее не остановили переломы и черепно-мозговая?       По-че-му?       Она закатывает рукава толстовки, открывая вид на худые бледные кисти. На левой руке тянется белый шрам, уже заживший, но от него тянет болью и воспоминаниями. Воспоминаниями о том, как ей было тяжело.       Из шкафчика она вытягивает уже второе, новое и блестящее лезвие. Ей хочется вскрыть старый шрам, что она и делает. Режет глубоко, не ощущая боли.       Тонкая кожа расходится под нажатием руки и острым металлом. Ей не жалко и совсем не больно. Хуже ведь не будет, верно?       Она бросает обработку раны, смотря, как алая кровь плывет из разреза по раковине. Глаза наполняются больным интересом. Такой порез будет заживать дольше обычного, но ей ли не плевать? Берестовица: — У тебя все хорошо?       С чего вдруг ей это интересно?       В любом случае, у неё для всех все хорошо. Даже когда стекающая кровь заставляет жмуриться от отвращения.

Все прекрасно —

      Но Лиза лишь поджимает губы, совсем не веря в её слова.       В комнате впервые за трое суток спит Антон. Он вырубился сразу же, как только девушке удалось впихнуть ему жаропонижающее. Однако, температура никак не хотела спадать и держалась на отметке тридцати девяти.       Мальцев, хоть и был старше сестренки, вылечить сам себя не смог бы, это ясно им обоим. Лиза спрашивает у матери, чем можно помочь братцу, та даёт советы и просит записать названия таблеток, следом отключаясь от звонка. Берестовская вздыхает и уходит заваривать чай.       Софии она, конечно, не поверила совсем. Но решила не вмешиваться и не говорить Антону о лишних чужих проблемах.       Братиславская не виновата, нет, Лиза так вовсе не считает. София слишком слаба морально, чтобы вредить себе.       Лиза прекрасно знала, что за свою карьеру пережила бывшая подруга. Она заслужила спокойствия, тишины, но до этого еще далеко.       — Лиза? — девушка резко оборачивается, наблюдая в кухонном проходе брата. Тот еле стоит, опираясь рукой о косяк, тут же заходясь в кашле. — Согрей чай, — просит он сквозь хрипы.       Им будет тяжело. Всем четверым.

***

      Очередной день тянется слишком долго. Четыре пары, которые как будто длились вечность на фоне болезни, успели вывести Антона не один раз, поэтому пришлось сорваться на левого парня и девушку. После этого даже друзья перестали что-либо спрашивать у парня.       Ему было легче, ведь с начала болезни прошло уже три дня. Температура спала и держалась у прекрасного числа тридцать семь, горло практически не болело, а голова продолжала ныть.       Лиза сказала ему как-то, что к обычной жизни приступил не только он, но и София. Ни брат, ни сестра не в курсе обморока, у обоих возник вопрос, почему выписка состоялась позже.       — Лиза! — названная невольно морщится, ожидая очередного словесного потока от брата. Ничего, через неделю она съедет. — Лизуня!       — Что? — раздражается девушка. — Если ты опять начнешь вещать мне о сходстве креветок и тараканов, я собственно ручно продам тебя на органы.       И пока Антон мнется, даже смущаясь, оба вспоминают недавние разговоры в горячке.       Это вышло абсолютно случайно. Лиза, когда в очередной раз пришла проверить состояние больного, попала под его раздумья в мире биологии. Ничуть не ослабевший от болезни, повалившей Мальцева на кровать на целый день, тот хватанул сестру за руку, коснувшуюся его лба, и не отпускал до тех пор, пока не рассказал все. Берестовская и сказать ничего не могла, ведь её вряд ли бы стали слушать, собственно, как и она сама. Как выяснилось из уст брата, который, к слову, в мире биологии всегда был полным нолем, креветки имели две пары крылышек и столько же пар усиков, и были именно этим схожи с тараканами, у которых было порядка восемнадцати лапок. Все это, конечно же, являлось чистым бредом, ведь если с усиками ещё можно как-то согласиться, то с таким количеством лапок это уже должны были быть не тараканы, а горе-мутанты. Кстати, именно так Лиза и обозвала брата, как только пересказала ему весь этот бред, в доказательство показав небольшой синяк на руке от стальной хватки больного идиота.       — Ну, зачем ты так? Креветки очень милые, — пытается отшутиться Антон.       — Щас ты со своим позвоночником станешь одной из них, — Берестовская грозно размахивает поварешкой, все еще не желая слушать будто пьяный бред.       — Ладно, ладно. Я просто хотел предложить прогнать фильмец. Твой любимый, — подлизывается парень, чувствуя себя невероятно комфортно в компании с сестрой.       — Ясно, — вздыхает она. — Тебе полегчало?       — Ага. Готов к труду и обороне.       Что же, если шутит – значит, точно в порядке.       Оставшийся день проходит для обоих отлично и в спокойствии. Лиза забывает про учёбу ровно так же, как и Антон, оба отдыхают и плывут по течению жизни.       Они впервые чувствуют себя, как родственники. После подростковой вражды им легко.

***

      Прошло ровно три дня с выписки. Ровно три дня уже София потратила на тренировки, где не катала что-то больше, чем одинарные прыжки. И это устраивало её.       Ожидаемо, что после операции это будет максимум. Ожидаемо, что большего ожидать не стоит.       Но ей не нравилось это. Она хотела работы от Софии, хотела, чтобы та перестала жалеть себя. После всего, что она прошла, сейчас будет глупо осторожничать.       Кристина молча наблюдала за тем, как подруга аккуратно катается, стараясь привести сустав в норму. Нога абсолютно не хотела её слушаться, а вернуть лутц, да еще и четверной, будет сложно.       Ей хотелось, чтобы подруга не боялась. Не переживала, не волновалась.       Она замечает на руке Софии бинт, слегка выглядывающий из-под рукава тренировочной кофты. Ей хочется верить, что это не то, о чем Крис подумала.       У них с Антоном ясно обозначен мир, и если он нарушит его, девушке придется действовать по-другому. А если она вдруг узнаёт, что Братиславская начала вредить себе из-за него, то пострадают оба.       Сама Витальченко мир не нарушит. Ей невыгодна болтовня о связях с Антоном. Софии это точно не понравится, ведь любви она к парню не питает, и если узнаёт о том, что и Крис связалась с ним, откажется и от неё.       Она хочет помочь Софии.       Она хочет её спокойствия.       А пока им остаётся только разъехаться по ледовой арене в разные стороны, чтобы одной выполнять сложные четверные, а второй научиться одинарному акселю. Научиться заново.       Невольно София вспоминает, как однажды уже училась заново. Заново ходить. Заново жить.       Она помнит все до малейших деталей. Она помнит, как винт вылетел из ботинка, она помнит этот отвратительный запах крови, в которой провалялась первую минуту в сознании, а остальные четыре без. Она помнит каждую истерику в больнице, каждую медсестру, которая забрала из палаты острые предметы. Уже тогда она хотела вскрыться, чтобы не мучаться и не ощущать себя так безысходно.       Она хотела собственной смерти.       Это проклятое ощущение слабости не забудется никогда. Ты лежишь в белой палате абсолютно одна, вокруг тебя иногда снуют врачи, что-то лепечущие на французском, рука ноет от вечных капельниц, а локоть синий, как у заядлого наркомана. Голова перемотана, на колене повязка, тянет тошнить практически постоянно.       София не хотела повторений. Сейчас она будет осторожней.       Она не позволит Мишагиной себя трогать, не даст убивать тяжёлыми тренировками. Она сделает все, чтобы избежать боли и не жалеть о провалах.       — София! Долго копаться собираешься?       — Увы, но к вашему сожалению это все, что я могу после недавней операции, — наигранно улыбается София. Её слегка раздражает тон Марии Дмитриевны, но не в её положении возмущаться. Сейчас каждый на арене понимает, как девушке невыгодны споры.       — Нет, я просто не понимаю, — сама себе удивляется тренер. — Ты в своём уме? И так толкового от тебя мало было, а сейчас – за месяц до важного старта – ты делаешь операцию. И не абы какую, а на ногу! Финал Гран-при это тебе не в шахматы играть.       — Как жаль, что я не умею играть в шахматы, — беззаботно улыбается Братиславская.