Панацея

04 декабря 2024 года, остров Панарея, Италия. После столь восхитительной ночи утро Ада и Джеймс откровенно проспали, поднявшись намного позже полудня. Сержант буквально сиял от счастья, радовал глаз довольной улыбкой, растянувшей полные губы, был бодр и весел и явно витал в облаках, набрасывая в уме планы на их совместное будущее. Адалин испытывала ровно то же самое, но к этой эйфории примешивалось чувство растерянности, отчего целительница то и дело выпадала из реальности, еще не привыкнув к своему новому статусу и с трудом представляя дальнейшую жизнь. Когда Ада вновь зависла посреди разговора за обедом, даже не замечая, как нахальный Каспер таскает мясо из ее тарелки, а поводящая ушами Гуся явно примеривается, чтобы слизать все взбитые сливки с десерта, Барнс понял, что рефлексию девушки лучше прервать, пока она не додумалась до какой-нибудь ерунды. Шуганув распоясавшуюся живность, шатен сделал звонок синьору Антонио и предложил своей даме отправиться на незабываемую прогулку. При этом мужчина напустил тумана, лишь упомянув, что одеться следует поудобнее, и ловко увиливал от всех попыток узнать пункт их назначения. — Пусть будет сюрприз! — тихо смеялся Джей. — Не порть души моей прекрасные порывы к таинственности и загадке, милая! После такого обещания, заинтригованная эмпатка вынырнула из омута своих мыслей, к вящему удовольствию Джеймса, и их машина отправилась на юг острова, всего через сорок минут подъезжая к просторному ранчо Ла Форначе Ди Раккиано, раскинувшемуся на живописных холмах Панареи. Миновав тенистые оливковые рощи и виноградники, взгляду блондинки предстал целый комплекс каменных зданий старинной постройки. В центре располагался дом хозяев — синьора Антонио Брандинелли и его многочисленного семейства, состоявшего из улыбчивой супруги, троих сыновей с невестками, их детей (Ада пыталась подсчитать, сколько же вертлявых малышей и подростков снуют по двору, но все время получала разное число), младшего брата Антонио и еще пары-тройки черноволосых родичей той или иной степени родства, занятых на различных работах. Чуть восточнее дома раскинулся глубокий пруд, несколько загонов со скотом, но особое место занимала огромная конюшня, откуда то и дело выводили грациозных лошадей. Чем ближе они подходили, тем отчетливее становился приглушенный шум. Семейство Брандинелли являлось конезаводчиками, но, кроме того, они предлагали туристам возможность пообщаться с этими удивительными животными, прокатиться верхом или сфотографироваться. Молодая пара англичан впереди них уже гарцевала на гнедых лошадях породы салерно, задорно поддразнивая друг друга шутками о кавалеристах и опасностях натереть особо чувствительные места. Семья французов справа усадила восторженно верещащего мальчишку на золотистого авелинского пони, бросающего хитрые взгляды на стог клеверного сена из-под длинной челки, и тихонько похрупывающего им, пока подросток, держащий его под уздцы, отвлекся на беседу с симпатичной мамочкой неугомонного чада. Две моложавые бабушки, навитые и напудренные (судя по акценту — из Норвегии), фотографировали массивного светло-серого тяжеловоза, удивительно элегантного, при своих-то впечатляющих статях. Молодой наездник в ярко-алой рубашке и соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, ласково поглаживал бархатный храп, и увлеченно сыпал особенностями породы: — ...Булонские лошади ведут свое происхождение со времен античного Рима, хотя официально эта порода была признана лишь в XVII веке. Когда римские легионеры привезли с собой восточных лошадей и обосновались в северо-западной Франции перед вторжением в Британию, в эту породу влилась арабская кровь, отчего крупные тяжеловозы стали необычайно быстрыми и приобрели некоторую изящность. За восемнадцать часов эти кони покрывают расстояние в двести миль. Причем они без труда выдерживают вес рыцаря в тяжелом обмундировании, и обладают на редкость спокойным нравом, не пугаясь громких звуков и запаха крови, что позволяло им регулярно участвовать в битвах, не сбрасывая седока, а при необходимости — вынести своего человека из самой гущи сражения... Пока дамы ахали, запечатлевая статного красавца со всех сторон, тот послушно поворачивался вправо и влево, лениво помахивая хвостом, и флегматично сжевал предложенное угощение в виде яблок, закусив букетом с луговыми цветами, торчащим из сумочки одной из миссис, которая пока не заметила пропажи. Негромко засмеявшись этой сценке, Ада огляделась вокруг, заметив исчезновение сержанта. — А вот и мы! — воскликнул шатен, успев договориться с Антонио, и выходя из распахнутых дверей каменного здания с двумя лошадьми, ведя их под уздцы. Позади него к деревянной ограде прислонился высокий, крепкий итальянец с буйной шевелюрой цвета соли с перцем, что был облачен в кожаный жилет с бахромой и высокие сапоги с прихотливым узором. Он смешливо щурился, глядя на их пару, и явно успел отпустить пару-тройку замечаний на грани приличия — Джеймс даже слегка покраснел, пламенея щеками, словно мальчишка. Адалин же благоразумно пропустила мимо ушей соленые обороты о породистой кобылке, загнавшей свободного жеребца в стойло, и ответила этому синьору самым безмятежным взглядом из своего арсенала. Оценив манеры американской леди, Антонио громко хмыкнул, чуть склонив голову в приветствии, после чего вновь исчез в глубине помещения, отчётливо понимая, что смутить здесь больше никого не удастся. — Не обращай на него внимания. Тони — балагур и ужасный провокатор, совершенно задразнил меня шуточками о сватовстве, заметив кольцо на руке. — Но на правду же не обижаются? — кокетливо улыбнулась девушка, послав возлюбленному лукавый взгляд. — Не жалеешь, что променяешь свою свободу, возможность делать что пожелаешь и сотни шикарных женщин на тихую гавань и одну-единственную меня? Барнс мгновенно посерьезнел, глядя штормовыми глазами прямо в душу эмпатки: — Ни на секунду. Мы любим друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Я уверен, что на той базе нас столкнула сама судьба. И что мы созданы друг для друга. Навеки. Из груди Адалин словно весь воздух исчез — она всегда терялась, когда сержант так прямо и откровенно говорил о них, ни капли не смущаясь открыто демонстрировать чувства. Отчего-то, такие слова Джеймса всякий раз звучали необычайно пронзительно и трогательно, без грамма высокопарного пафоса, заставляя сердце целительницы стучать набатом. Вот и сейчас, из головы тотчас испарились все глупые шутки вроде клятвенного обещания быть образцовой супругой, пилить его только каждый второй вторник, ждать дома с пирогом, а не скалкой и мучиться больной головой разве что по великим праздникам. — Джейми, я... Ой! — внезапный толчок в спину отправил блондинку прямиком в надежные объятия не растерявшегося Барнса, и обернувшаяся Ада, с немалым возмущением обнаружила в прямом смысле ржущего над ней невоспитанного типа. — Ураган, не балуй! — шатен одернул угольно-черного фризского жеребца, но тот только лишь всхрапнул, кося на девушку лиловым глазом, и Джей заметил чуть извиняющимся тоном: — Обычно он поспокойнее, но Тони сказал, что сегодня его успел слегка раздраконить один наглый ковбой, жаждущий оседлать самого шикарного коня ранчо Брандинелли. Вот только Ураган с характером: может и козлить, и свечкой встать, и устроить сущее родео, после чего выпендрёжников в сапогах со шпорами приходится отскребать с левады. Но у меня обычно получается с ним договориться. — Значит, и я попробую, — кивнула Адалин, выпуская тонкий лучик приязни и фоня доброжелательностью на всех частотах. Ураган дрогнул, подаваясь ближе, шумно дыша и позволяя гладить шелковистую гриву. Похлопав жеребца по мощной шее, она повернулась к прячущему улыбку сержанту. — Значит, обычно ты ездишь на нем? — Да. Меня разве что Ураган да тяжеловозы выдержат — рискнув сесть на салерно или мареммано, я им скорее спины сломаю, чем прокачусь. — А ты знаешь, что в Средние века фризские лошади применялись для перевозки рыцарей? — женщина стрельнула глазами, и Джеймс фыркнул, качая головой. — То-то Ураган выдерживает и меня, и металл! — он потянул за узду необычайно тихой кобылы, до этого прячущейся за огромным фризцем целиком, и Адалин перевела на нее взгляд, тотчас задохнувшись от восхищения. — Знакомься, это Герцогиня — с трудом выпросил ее у Антонио для тебя, моя принцесса. Обычно он не дает посетителям седлать ее — приобрел исключительно для развода, но разве я мог предложить тебе что-то менее, чем... — Ахал-теке, небесная лошадь! — благоговейно прошептала целительница, во все глаза разглядывая лошадь редкой изабелловой масти, больше похожую на хрупкую статуэтку, чем на легендарную «гончую пустыни», способную выдерживать аномальные температуры, долгие переходы, жажду и палящее солнце засушливого Туркменистана. Тонкокостная и изящная, она обладала запоминающимся экстерьером: крупная, но весьма поджарая — все ребра пересчитать можно, с очень тонкой кожей и короткой гривой, обусловленной климатом пустынь, длинными ногами и гибкой оленьей шеей, отчего ахалтекинцы напоминали гепардов или гончих борзых. Характерная узкая форма головы с прямым профилем гармонично сочеталась с выразительными раскосыми глазами, и атласно блестящая шкура красиво переливалась в лучах солнца кремово-розоватым цветом с золотистым отливом, отчего казалось, будто Герцогиню выточили из драгоценного перламутра. — Она великолепна! Джей нежно улыбнулся, заправляя кудрявую прядь за ушко эмпатки: — Все для тебя. Кроме того, у ахалтекинцев чрезвычайно плавный аллюр и они являются отличным вариантом для начинающих наездников. — Я хорошо держусь верхом, — вскользь заметила блондинка, обходя нетерпеливо переступающую ногами лошадь кругом, и проверяя сбрую. Потник, седло, в меру туго затянутая подпруга — и отмахнувшись от любезного предложения подсадить, Адалин одним прыжком взлетела на Герцогиню. Шатен лишь усмехнулся: — Помню, ты говорила. Просто беспокоюсь, чтобы эта красотка не закапризничала и не сбросила тебя. Она с характером. — Скорее твой норовистый Ураган отправит тебя в полет! — звонко расхохоталась женщина, гарцуя вокруг Джеймса, плавно забравшегося на высоченного фризца. Выписывая круги рядом, и слегка дразня мужчин, Ада поймала себя на мысли, что они с Герцогиней изрядно напоминают волну, то и дело бьющуюся о твердый утес. Барнс, сидящий на вороном коне, выглядел невероятно притягательно — сильный, статный, уверенный в себе мужчина, что глаз с нее не сводил, а хищная улыбка так и намекала, что маленькие провокации Адалин ни за что не останутся безнаказанными — дайте только время. Но терпения у сержанта всегда было достаточно. — Сейчас проверим, — сверкнул белоснежными зубами Барнс, и с места сорвался в галоп, побуждая отправиться следом. — Н-но, малышка! — тронула поводья целительница, и ее лошадь тотчас пришла в движение, с легкостью настигая соперника, и уверенно держась наравне с ним, но так и норовя обставить на корпус, а то и на два — у нее бы получилось. Свою известность ахал-теке получили не зря: луг, лес, долина — все сливалось в одно сплошное зеленое пятно, шаг Герцогини был настолько плавным, что казалось, Ада буквально летит, парит над землей. Не зря еще с древних времен из уст в уста передается легенда о том, что когда эти кони выходили на скачки, никто не мог их обогнать. Долго не было для них достойного соперника, пока однажды не решились выпустить быстрокрылого сокола и жеребца вместе. Зрители, затаив дыхание, следили за поединком в скорости — но конь обогнал гордую птицу. С тех пор у жителей оазиса Ахал появилась традиция называть ахалтекинцев в честь птиц, а в превосходстве небесных коней больше никто и никогда не сомневался. Упоение скоростью и стремительной скачкой, ветер в волосах и чувство абсолютной свободы овладели всем существом Адалин, и она счастливо рассмеялась, запрокинув голову — как же хорошо ей было сейчас! Герцогиня повернула голову, и в светлых глазах девушка прочитала ровно то же самое чувство, что испытывала она — ахал-теке превосходно понимала эмпатку, всей своей душой желая раствориться в этом мгновении неистового бега. Сколько они так летали? Целительница потеряла счет времени, и если бы не Джеймс, молчаливо следующий за ней следом, то она запросто умчалась бы далеко-далеко, где нет ни людей, ни дорог, ни забот... Упала бы в луговое разнотравье, задыхаясь от восторга, и лежала долго-долго, мечтательно глядя в закатное небо, расцветающее розовато-лиловыми облаками, и всей богатой палитрой оттенков этой невероятной, согретой южным солнцем земли.

***

Переходя на неспешную рысь, Ада поняла, что Джеймс определенно добился желаемого — все глупости из головы словно ветром выдуло. Спешившись и чуть ослабив упряжь, они дали остыть лошадям, прежде чем позволить им напиться из родника, бьющего у подножия крутого склона, и нашли большое поваленное дерево, где можно было с удобством устроиться в объятиях сержанта. Прерывая уютную тишину, разбавленную лишь стрекотанием сверчков в высокой траве, телефон блондинки звякнул пришедшим сообщением. Открыв его, эмпатка задрожала от сдерживаемого смеха. — Что такое? — полюбопытствовал Барнс, и она развернула экран смартфона к мужчине. — Мэй беспокоилась за меня, и просила прислать фотоотчет, как я тут поживаю. Вот только я честно отправляла ей фото с пляжа, рыбок и кораллы, нас на фоне чарующих пейзажей, с аппетитом лакомящихся местными деликатесами, потрошащих сувенирные лавки и последнее — тебя, верхом на коне. Все же зрелище было шикарным, Мэй, как женщина, должна оценить. И смс-кой попросила оказать ответную любезность — мне же тоже интересно, как там дела у ребят! И только посмотри, что она мне прислала!.. Агентесса оказалась в своем репертуаре. Первым был снимок всего Страйка — чумазых, как черти, с черными от гари лицами, зато стоящих в позе гордого охотника, одолевшего льва на сафари. Правда, ноги парней мстительно попирали обгорелые останки скалящихся перуанских мумий, ряды которых значительно сократили эти Индианы Джонсы. Подпись под фото гласила: «Кто к нам с когтями и зубами придет, тот конкретно отстал в гонке вооружения». — Резонно, чего уж там, — фыркнул шатен, открывая следующий шедевр. На втором неуёмный и сующий везде свой длинный нос Дэниэлс развалился в позе махараджи на сундуках со старинными артефактами, мерцающими зловещим зелёным светом, и совал оттопыренный средний палец под нос учёному в костюме химзащиты, с брюзгливой гримасой что-то выговаривающему наглому боевику. — Это он зря. И, подтверждая слова Барнса, на следующем фото снова был Шепард, но уже покрывшийся зелеными прыщами размером с монету, скрючившийся в какой-то странной позе и уныло повесивший нос перед орущим на него командиром. Подпись была длиннее: «Прыщи воняют тухлыми яйцами, а причинное место Шепа зверски чешется. Таузиг назвал проклятье «Веселыми Мандавошками» и предлагает не лечить болвана, ведь дурацкие шутейки Дэниэлса мигом сошли на нет. Командир серьезно задумался». — Рамлоу и его зверинец, — хохотнул Джей. — Ничего не меняется. — Если само не пройдет, нужно будет посмотреть страдальца — думаю, за свою глупость тот уже получил сполна, — сочувствующе вдохнула Ада, и шатен в очередной раз подумал, что его невеста слишком добра к этому миру, и людям, его населяющим. Следующее фуд-фото заставило целительницу гулко сглотнуть и слегка позеленеть лицом. Большой котелок с бледно-желтой похлебкой и чудовищно разваренными кусками неопознанного мяса, выглядящего так, будто кого-то стошнило, да еще и неоднократно... — Масаморра — национальное блюдо инков, — ухмыляющийся сержант мгновенно опознал поварской шедевр. — Это что-то вроде крем-супа из овощных бананов, в который добавляют кусочки маниока и острого чили, а также мясо обезьян, тапиров, ленивцев или броненосцев. Кого поймали — того и в суп, только косточки хрупнут. — Какая прелесть, — пробормотала эмпатка, с трудом переводя взгляд на «второе», в роли которого выступала нанизанная на ветку крупная ящерица, растопырившая поджаренные до хрустящей корочки лапки. Брюхо животинки было вспорото ножом, и оттуда вываливались сизоватые икринки, но приглядевшись получше, становилось очевидно, что это все же некие ягоды. — Севиче-де-каньян. Дети охотятся на этих шустрых ящериц с рогаткой, после чего их потрошат, засовывают в горячий песок, вымачивают в воде, маринуют и жарят. Но кто-то просто добавляет овощей и перца, и ест прямо так, утверждая, что вкуснее и пользы гораздо больше, — продолжил кулинарную экскурсию Барнс, и Адалин молча порадовалась, что в свое предыдущее путешествие по Южной Америке обошла Перу стороной. Девушка пробовала самые необычные и диковинные блюда, но это, пожалуй, слишком экзотично для нее. В качестве закусок выступало хуане-де-чуро — печеные пирожки из маниока, кинзы и дикого чеснока, а также вареной мякоти крупных улиток чуро. Мэй писала: «Это, конечно, не фокачча с бокалом Ламбруско, но тоже ничего. На вкус они лучше, чем на вид. А чичу мы пили только чистую, на кукурузном солоде, как бы нас ни заманивали местные индейцы своим ретро-напитком. Но командир веско сказал, что слюнявых идиотов ему в отряде и так хватает, поэтому — beba usted mismo!» Доктор Арджент напрягла память. Кажется, чича — это когда индейские женщины пережевывали фрукты, зерна кукурузы и маис, после чего выплевывали их обратно в кувшин, ставя его на окошко. Под воздействием высокой температуры и солнышка этот напиток бродил, после чего можно было охлаждать и пить. Ну, если ты не слишком брезглив. Впрочем, выживали же инки тысячелетиями? И неважно, сколько всякой заразы и инфекций таким образом можно друг другу передать... М-да. — А как же армейские пайки? — женщина откровенно пожалела ребят, в ходе длительной миссии вынужденных перейти на подобный рацион. — Наверняка уже подъели, — пожал плечами Джеймс. — Да и вкус у них оставляет желать лучшего — даже в ЩИТе. Поэтому куда бы мы ни направлялись, парни всегда старались разнообразить наше меню свежатиной. Да и я без дела не сидел — ты же представляешь, сколько едят суперсолдаты? Эдак мне пришлось бы на миссии с собственным холодильником таскаться!.. Ну и последний снимок из фотосессии Мэй демонстрировал рослого Рамлоу в окружении племени невысоких и чернявых местных жителей, а также двух дам, явно старающихся прижаться к командиру поближе. Женщины были что надо: может, и не «Мисс мира» по американским канонам красоты — слишком смуглые, широкоскулые, с крупными чертами лица, — но фигура затмевала всё остальное. Больше всего эти нимфы напоминали Адалин месопотамские статуэтки богини плодородия: необычайно пышная грудь, довольно стройная для подобной фигуры талия с небольшим животиком и аппетитная задница, до того объемная и упругая, что на нее стакан можно поставить — не свалится. Брюнетка писала: «Старейшина Хакомо активно сватает этих пышек командиру, причем обеих сразу — у аймаров принято многоженство. Но Брок отбивается от щедрого предложения руками и ногами, и от возможности приятно провести ночь в племени (заодно вливая свежую кровь) — тоже. Так и знала, что слухи о том, что каждый мужик мечтает о веселом тройничке без обязательств — наглая ложь! :)))» Джеймс расхохотался, читая сообщение, и преувеличенно-задумчиво протянул, потирая подбородок: — Может еще и передумает? У этих прелестниц такие стати! А мужчины не собаки, на кости не кидаются! Дам должно быть приятно щупать, а то ляжешь с современными модельками, а они тебя всего костями исколют, — шатен выразительно облизнулся, и ладони сержанта шутливо скользнули по бедрам целительницы, приобнимая ее и явно наслаждаясь аппетитной фигуркой. Ада не осталась в долгу, увлеченно поглаживая твердые мышцы пресса и крепкую спину суперсолдата, отчего дыхание у Джея заметно участилось. — К парням это тоже относится. А то, глядя на большинство тонких-звонких мальчиков, которые за тобой запросто спрячутся, хочется их обнять и плакать. И кормить три раза в день нормальной едой, периодически гоняя в тренажерку. Ну да бог с ней, с нынешней модой на палеодиеты, веганство и прочие извращения... — женщина вновь вернулась к фото с настоящими мумиями. — Я одного понять не могу, почему все это добро не выдохлось? Столько веков уже прошло! И если вам регулярно приходится иметь дело с подобным, то я от всей души вам сочувствую. Барнс лишь усмехнулся и пожал плечами, пересаживая девушку на свои колени, и обнимая ее сзади: — Большинство всякой магической мути действительно где выдохлось, где разрушилось от времени и воздействия природы — знаю я парочку старых капищ с забавными аномалиями... Но Схождение Миров стало тем еще потрясением для мирового эфира. Может, большая часть людей ничего и не заметила, но десять лет назад всё инфополе планеты знатно тряхнуло — где-то открылись порталы, пускай и нестабильные, проявились прежде надежно запрятанные тайники, а всякие схроны и старые чары времен Мерлина получили изрядную подпитку, когда Девять Миров встали в ряд, соприкасаясь друг с другом. За те пару минут выравнивания границ измерений из других миров успели проскочить диковинные твари и птицы — большинство выловили, но мелочь вполне могли упустить, и та сейчас благополучно обживается в какой-нибудь канадской глуши. А кто-то мог и в океан утечь — с учетом того, что он и сейчас изучен всего на пять процентов... Сама понимаешь, возможно, в морских глубинах прямо сейчас плавает детеныш инопланетной Годзиллы, и фиг мы о нем узнаем, пока тот не вырастет и не всплывет на поверхность, разгромив Токио, к примеру. Лаборатория Селвига и Фостер как раз занимается всеми этими сдвигами в гравитации, пространственным вытеснением и гиперразмерными аномалиями, рвущими ткань реальности — поспрашивай их, как вернемся, они тебе полно таких историй расскажут. Адалин повернула голову к мужчине, внимательно слушая его, и тот продолжил: — Суть в том, что из-за космического явления такого масштаба, на нашу энергетически бедную планету хлынула энергия из других миров, тем самым повышая магический фон, назовем его так, и даруя вторую жизнь заснувшим источникам, древним инкунабулам и вот тем же перуанским мумиям, лезущими закусить живыми, вместо того, чтобы смирно лежать в своих гробницах, как и полагается приличным покойникам. — Эффект сообщающихся сосудов? — Да, хорошая аналогия. Так что в ближайшие годы нас ждет еще немало чудес и странностей — в правительстве прекрасно осведомлены обо всей этой ситуации, и не стали закрывать ЩИТ даже после эпичного провала с Озарением и Гидрой в 2014-м, в том числе и по этой причине. Политики вполне понимают, что кто-то же должен заниматься инопланетянами и волшебными вещицами, так почему бы и не поручить это дело нам, благо опыт есть, а за одного битого двух небитых дают? Ну что, ответил я на твой вопрос? — Да, спасибо, — благодарно кивнула Ада, и шатен проницательно прищурился. — Тогда ответь и на мой тоже. Почему ты сегодня так рассеянна, и стараешься говорить о чем угодно, лишь бы не о предстоящей свадьбе? Не то, чтобы я тороплю, но мне всегда казалось, что любая невеста будет взахлёб трещать о нарядах, гостях и украшении зала, всеми силами вовлекая в подготовительную суету жениха, ошалевшего от масштаба грядущего мероприятия. Или ты... не уверена в своем решении? Фраза «Не жалеешь ли ты о нем?» повисла между парой сама собой, и встревожившаяся эмпатка оглянулась на деланно-спокойного сержанта, что явно переживал весь этот день, стараясь не показывать своего напряжения. — Я уверена и ни капли не передумала, Джейми! — тонкие пальцы ободряюще коснулись скулы прильнувшего к ним Барнса. — Прости, если тебе показалось, что я не рада, и не проявляю должного... энтузиазма, — нашла подходящее слово чуть замявшаяся блондинка, лихорадочно соображая, как донести свои сумбурные мысли до любимого человека, и при этом не выставить себя в его глазах мнительной неврастеничкой. — Просто... — Что? — серые глаза солдата неотрывно смотрели на нее, налетевший восточный ветерок ерошил каштановые пряди, а солнечный луч широким мазком подчеркнул глубокую морщинку на переносице. Женщина ласково разгладила ее, прикусила губу, затем глубоко вздохнула, чтобы все рассказать, и шумно выдохнула, понимая, как странно могут прозвучать ее нелепые страхи и сомнения. Все это время Джеймс терпеливо ждал, точно зная, что в случае с Адалин лучше не давить. Целительница перевела взгляд на пасущихся неподалеку лошадей — Герцогиня то и дело приплясывала вокруг стоящего черной скалой Урагана, выхватывая особенно приглянувшиеся травинки у него из-под носа, но тот даже не замечал эти невинные проказы, позволяя своей даме резвиться как жеребенку. Отчего-то глядя на эту парочку, Ада обрела желанное равновесие, и наконец, нашла подходящие слова. — Просто меня заботит не столько сама свадьба — уверена, с той форой, что ты мне дал, я успею приготовить все должным образом — сколько то... что произойдет после. Наша дальнейшая совместная жизнь, — призналась девушка, неловко разводя руками. — Я выпадаю в астрал, потому что постоянно пытаюсь представить, как буду жить в качестве миссис Барнс, стану частью вашей семьи. Я ведь не знаю историю Барнсов, кроме тех деталей, что ты мне уже рассказал. Не знаю, остались ли у вас родственники в Ирландии, понятия не имею о ваших маленьких традициях и привычках, о том, как вы справляли День Благодарения и ходили ли на Рождество в церковь? Ты ведь католик, а значит служба обязательна... И мне нужно будет рассказать нашим детям о бабушках и дедушках не только со своей стороны, а о Джошуа и Бригитте Барнс я знаю прискорбно мало, понимаешь? Это ведь очень важно — помнить свои корни, — окончательно смешавшись, доктор Арджент умолкла, опустив глаза, и чувствуя, как яркий румянец опаляет щеки. — Я сильно забегаю вперед, да? Просто для меня наша свадьба станет новой, знаменательной главой в жизни, и я ужасно переживаю, опасаясь сделать что-то не так. Теплые губы сержанта коснулись девичьей скулы, и мужчина обнял невесту покрепче, ощущая полнейшее умиротворение, растекающееся внутри приливной волной. Нашим детям, а? — Нет, ты все правильно подумала. Мне следовало рассказать тебе все это ранее, но я не хотел навешивать на тебя обязательства, весьма непрозрачно намекая, в каком качестве я желаю видеть тебя рядом с собой уже давно. Если хочешь, я могу рассказать нашу семейную историю, но предупреждаю — современному человеку она может показаться редкостной небылицей — очень уж сказочные события в ней происходили. Но ты получишь ответы на многие вопросы, хотя подозреваю — после моих слов у тебя появится множество новых, — глаза солдата сияли горным хрусталем, а лукавая улыбка придавала его лицу особое очарование, против которого Адалин никогда не могла устоять. А если прибавить к этому извечное женское любопытство, то стоит ли удивляться, когда эмпатка пылко заверила шатена, что она слушает Джеймса самым внимательным образом, и даже постарается не пытать его в процессе рассказа каверзными вопросами. — Если угодно — пытай, сколько пожелаешь. Я отвечу на все, — смешливо дернул кончиком носа Барнс, и дурашливым тоном сказителя начал: — Давным-давно, в тридевятом царстве, в далеком государстве, жили-были царь с царицею, и было у них три сына... Ой, это не та сказка, мы все же в реальной жизни живем. В северном графстве Донегол жили-были фермер и фермерша, и было у них три сына. Старший — Финн Барнс, отцовская отрада. Сильный, работящий, везде успевал: и пахать, и сеять, и скотину обиходить — дело у парня в руках спорилось, тяжелого труда он не боялся, и его отец точно знал, что ферму его первенец сохранит, по ветру заработанное не пустит, все до последнего пенни в хозяйство вложит. Средний сын — Патрик Барнс, был предприимчивым малым с золотыми мозгами и хорошо подвешенным языком. Тоже трудился на ферме, но гораздо чаще ездил в город, продавая излишки овощей, мяса и сыра на ярмарках за хорошую цену. Торговался до хрипоты, выискивал инструмент подешевле, свою продукцию сбывал подороже, после чего возвращался на ферму с прибытком, и был вполне доволен жизнью. И третий сын, с незамысловатым именем Джон — и не сказать, чтобы дурак, просто слишком шебутной. Работать на земле он умел, но приключения его манили сильнее, поэтому Джон освоил ремесло охотника, при любой удобной возможности надолго уходя под зеленую сень леса. Любил бродить по нему, возвращаться после с богатой добычей, лучшие шкуры дарил родителям и братьям, остальные же продавал, после чего весело кутил в местном пабе. Пил, танцевал, радовал вниманием дам — и страшно тосковал в месте, где никогда ничего не менялось, жизнь текла размеренно, и каждый день был похож на все предыдущие. Думаю, ты догадалась, что моим предком был именно Джон? Шило в заднице — это, определенно, у меня фамильное. Ада засмеялась, послав сержанту ласковую улыбку, и попросила продолжить. — Вероятнее всего, однажды, не в силах усидеть на месте, Джон отправился бы путешествовать, но к октябрю 1641 года обстановка в стране накалилась вплоть до народного восстания против английского господства. Ирландцы не требовали ничего экстраординарного от заклятых соседей: всего лишь прекратить притеснения католиков английскими протестантами — а как ты помнишь, король Карл собрал деньги от католиков, обещав им льготы, но так и не сдержал своего слова, что не красило его, как политика. Также они требовали дать больше полномочий в самоуправлении — согласись, местным жителям виднее, как управлять своими людьми, чем какому-нибудь напыщенному пэру, сиднем сидящему в Лондоне, который народ в глаза не видел, зато налоги подсчитывать не забывает... И самое главное — они требовали возвращения части конфискованных католических земель. Помнишь, какая проблема была у ирландцев с землями? Эмпатка нахмурилась, вспоминая уроки истории и множество книг, проглоченных залпом: — После завоевательных походов англичан в ХVI-ХVII веке, большая часть земель ирландцев была конфискована английской короной — и на них уже вовсю обживались британские поселенцы. Либо эти земли сдавались ирландцам в аренду, из-за чего им приходилось платить за свою же землю и налог английской Короне, плюс налог своим аристократам, часть денег от продажи товаров вкладывать в развитие ферм и покупку зерна для посевов. В конечном итоге, людям едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Зажиточных фермерских хозяйств можно было пересчитать по пальцам одной руки, а уж выкупить хозяйство в собственность было практически невозможно — слишком дорого для простых крестьян. Ну, разве что дворяне могли позволить себе хотя бы иллюзию независимости. Джеймс мрачно кивнул. — Именно так. Барнсы тоже платили аренду, но благодаря талантам Финна и Патрика умудрялись жить получше соседей, хотя этого все равно было мало. Очевидно, лайми не знали поговорки о том, что с сытой овцы шерсти будет больше, поэтому стригли ирландцев под ноль, за что и поплатились. Обиды и голод тлели годами, чтобы однажды вспыхнуть ярким пламенем — а бунтовать эриннах умеют. Люди поднимались по всей стране — была захвачена большая часть Ольстера, успешно осаждена Дроэда, разгромлены правительственные войска в Джулианстауне... Англичане в ответ давили мятежи повстанцев тут и там, закручивали гайки и поднимали налоги мирному населению так, что платить гигантские суммы люди были не в состоянии, даже если бы продали себя в рабство. Джон, горячая кровь, уже не мог видеть прозрачные лица родных, и творящуюся вокруг несправедливость, поэтому, когда Фелим О'Нил проходил через их земли, он присоединился к его армии, став солдатом. О'Нил был аристократом, и мог позволить себе содержание приличного войска, так что всем крепким мужчинам, способным встать под ружье, платили неплохое жалованье, и Джон мог присылать его родным — едой и формой он и так был обеспечен. Благодаря своим талантам следопыта и меткого охотника, он быстро обвыкся в армии, и даже дослужился до сержанта, так что в истории семьи я не первый сержант Барнс. — Преемственность — это прекрасно, — светло улыбнулась Ада, вспоминая вереницу собственных предков, сделавших себе имя в медицине. — Еще бы! — тихо фыркнул шатен. — Вместе с армией Джон прошагал всю страну, а восстание стремительно перерастало в войну. Англичане уперлись, отклоняя все предложения об урегулировании и не желая терять влияние и деньги, а ирландцы боролись за свою веру и землю, им некуда было отступать. Так все и переросло в Одиннадцатилетнюю войну. Шли годы, Джон сражался на стороне Ирландской Конфедерации, участвовал в битвах при Бенбурбе, Данган-Хилле, Нокануссе, но о родных не забывал, при любой удобной оказии присылая им весточки и жалованье, узнавал новости. Его братья женились, родились племянники, мать и отец все чаще намекали, что неплохо бы и младшенькому остепениться, когда война закончится. И тогда казалось, что надежда на благополучное завершение есть — король Карл пошел на уступки, подписал мирный договор с Ирландией, не желая вконец истощать страну-сателлит, поскольку затяжная война сильно била по бюджету обоих противников. Но английские парламентарии резко воспротивились этому шагу — им политика монарха давно уже была как кость в горле, а тут еще и никаких дивидендов не предвидится, да и с землями, которые они уже своими считали, придется расстаться... Тогда англичане и подняли свое восстание, свергнув и казнив законного короля, а командовал ими, как ты помнишь... — Оливер Кромвель? — прошептала завороженная рассказом целительница. — Он самый, — кивнул Джеймс, плотно сжав губы. — Усевшись на трон, Кромвель развил бурную деятельность. Уже в августе 1649 года его войска высадились в Ирландии, и начался кромешный ад. «Круглоголовые» резали и солдат, и мирных жителей, не обращая внимания, кто перед ними — мужчины, женщины, дети... Они отнимали земли, сжигали посевы, подчистую забирали продукты, а что не могли унести — уничтожали, прямо перед голодными глазами выброшенных из домов людей. Джону, если можно так сказать, повезло. При повторном штурме Дроэды он бился до последнего, но, сцепившись врукопашную с вражеским солдатом, упал с крепостной стены в ров, лишь чудом не разбившись о камни, — зато потерял сознание и чуть не захлебнулся. Его прибило к берегу, и кромвельцы, занятые грабежом города, должно быть решили, что тот мертв, как и множество других ирландцев, павших в этом сражении. Очнувшись и дождавшись ночи, Джон скрылся в лесу, а в ближайшей к городу деревушке узнал от местных, что Дроэда окончательно перешла под контроль англичан, солдаты О'Нила разбиты, а сам главнокомандующий сумел сбежать, оставив свое войско — и все дороги теперь кишат британцами, ищущими повстанцев. Там же он услышал, что к Кромвелю идет подкрепление, попутно зачищая все земли северного Донегола, и уже очень скоро они будут здесь. А ведь именно там стояла ферма семьи Барнс. Сержант опустил глаза, и горестные складки залегли у его губ. Ада сочувствующе сжала ладонь мужчины, необычайно ярко представляя, какой кошмар творился в раздираемой войной стране, которая уже агонизировала. — Из графства Лаут в Донегол путь неблизкий, но Джон спешил как мог, решив пойти лесами, чтобы не нарваться на патруль и обойти посты. Но все равно опоздал. Когда он добрался до дома, пепелище уже успело остыть. Английские войска прошлись по их земле, убивая фермеров и сжигая поселения, и ферма Барнсов, как и вся семья, были уничтожены, — шатен немного помолчал, хмуря брови. — Джон нашел их обугленные скелеты — его братьев расстреляли у разграбленного амбара, а родителей, невесток и племянников сожгли заживо в доме. Он похоронил их в осиновой роще неподалеку, после чего был совершенно опустошен и подавлен. Войско разбито, главнокомандующий в бегах, семья мертва. Что теперь делать — непонятно. Война продолжалась еще четыре года, и где-то еще боролись, но с каждым днем становилось понятно, что это конец. — Они сделали все что могли, и храбро сражались. — Но война была проиграна. Джон не мог оставаться на пепелище, поэтому он переплыл через устье Фойла, осев в лесу неподалеку от Дерри, где построил хижину-времянку и прожил следующий год. Как ни странно, но там было достаточно безопасно — эти территории считались уже зачищенными, войска сосредоточились на крупных городах и Дублине, поэтому Кромвель спустил указ, отправлять переселенцев, желающих возделывать землю, и не препятствовать ирландским фермерам, желающих пойти к ним на службу. Как думаешь, много ли было желающих, учитывая все те изуверства, что творили англичане еще совсем недавно? — Думаю, что единицы. Солдат жестко усмехнулся: — Их не было вообще. Представь прекрасную картину. Приезжает англичанин с чадами и домочадцами, скотиной и инструментами, в завоеванную Ирландию. В своих мечтах, он уже засеял плодородные поля, поставил овины и заложил фундамент дома, скупив за бесценок камень у тупых ирландских крестьян, годных лишь для самой тяжелой работы... Работа кипит, амбары ломятся от еды и зерна, а лайми знай себе сидит в тенечке, погоняя кнутом нерадивых батраков и покрикивая на нерасторопное человеческое стадо. На взгляд Адалин, картинка была даже слишком идиллической, поэтому она поощряюще улыбнулась Барнсу, в чьих серебряных глазах блестело мрачное удовлетворение. — Но хрен там плавал. Все «тупые ирландские крестьяне» вдруг оказывались очень-очень заняты на своих землях, ведь аренду-то никто не отменял, а значит надо втройне крутиться, сэ-э-эр! Восстанавливать испоганенные и сожженные их же солдатами земли внезапно оказалось тяжело и трудно, ведь площади огромные, а гнуть спину с утра до вечера — надо иметь железное здоровье и нечеловеческую выносливость. И, конечно же, мотивацию: а у эриннах она точно была, да еще какая — голодные дети ждать не будут, а англичане?.. Инструменты имеют тенденцию ломаться, а гвозди — заканчиваться, и у всех местных продавцов столь же внезапно не было товара на продажу уважаемым английским покупателям. Британцев кормили наполовину правдивой байкой о том, что все добро было реквизировано армией Кромвеля, а что уж там пряталось под прилавками и в сундуках — кто знает? И так было повсюду: местные фермеры ничего не забыли и не простили, а потому — крутись, как знаешь, никого ваши проблемы и трудности не интересуют, ведь вас никто не звал. И эта тихая партизанская тактика отлично работала. — Деревня — это совершенно особенный мир, — кивнула эмпатка, ни капли не сочувствуя захватчикам. Как аукнется, так и откликнется — эта поговорка актуальна во все времена. — Верно. В городе еще можно прожить одиночкой и бирюком, исключительно на товарно-денежных отношениях, но в деревне такое просто немыслимо. Все общаются со всеми, и прекрасно знают подноготную односельчан. Люди постоянно оказывают друг другу мелкие и крупные услуги, берут инструмент взаймы, ходят артелями в лес или на рыбалку, помогают при возделывании пашни и на жатве, да даже банально скажут соседу, куда забрели его овцы, чтобы не метаться во все стороны сразу! Но англичане оказались в полной, тотальной изоляции, ведь местные руки бы им не подали лишний раз, и не соблазнились даже деньгами. Ирландцы бедные, но ужасно гордые, — светлая улыбка тронула губы Джеймса, и Ада молчаливо поддержала его. — Британцы уехали? — Ну, не так сразу и скоро, но не слишком-то у них задалось покорение Изумрудного острова. Постепенно, многие съезжали, не выдержав подобного бойкота и косых взглядов, будто они прокаженные, чему немало способствовали слухи о заразе, которую британцы разносят. Да и местные патеры подогревали толпу, пространно рассуждая в церкви о каре Божьей, ниспосланной за грех убийства невинных душ и стяжательства, кое не пристало для честных людей... — Точно, солдаты Кромвеля ведь принесли с собой вспышку бубонной чумы! — прищелкнула пальцами доктор Арджент, вспомнив о результатах той разрушительной войны. — Ага, представь, какой ужас творился в городах? Пострадали и солдаты англичан, и ирландцы, но в меньшей степени, после чего все вернулось практически к тому, с чего начинали — земля в аренде, налоги и вашим, и нашим, и прочие прелести наполовину завоеванной страны. Кромвелю нужно было в темпе заканчивать свои дела в Ирландии, потому что свято место пусто не бывает, королевской крови в его жилах отродясь не текло, и аристократы уже начали шептаться о Карле II, которого можно было бы усадить на трон, сделав послушной марионеткой... — А самим править из-за его спины. — Не без этого. Но как ты знаешь, кровавая тирания и титул лорда-протектора не принесли ему счастья. Оливер Кромвель правил всего пять лет, после чего скончался от брюшного тифа, и в Англии надолго воцарилась смута и чехарда королей, борющихся за вожделенную корону — кому там было дело до Ирландии? И вот тут-то мы и возвращаемся к Джону Барнсу. Блондинка встрепенулась, вынырнув из омута размышлений о противоречивых поступках исторических персонажей: — Да, а что же Джон? Все же вышел к людям? — Вышел, как ни крути, но человек — социальное существо, долго в одиночку не протянет. Селяне неплохо его приняли, узнав историю выжившего солдата, помогли чем могли, и, разузнав о местных течениях, Джон нанялся пастухом к Грэхему О'Ши — владельцу самой большой фермы в округе Холлиган. И не просто большой, но и вполне процветающей, раз они не просто сумели выстоять в эти тяжелые времена, но и были достаточно удачливы, поскольку их хозяйство не сровняли с землей. Удача для ирландцев всегда имела особое значение. Селянки шептались, что Грэхему она тоже перепадает. Говорили, что его далекий предок приглянулся сидхе — загадочному существу, которых в Ирландии также называют ши... — Хм, О'Ши? Говорящая фамилия. — Есть такое. Грэхем уцелел во время войны и сумел сберечь от солдат свою единственную дочь, Эрин. Их земли не сожгли — английский капитан получил приказ идти на подмогу другому отряду, и беда минула стороной. Дом не разрушили, а семейство О'Ши не вышвырнули вон — прибывшие позднее военные решили, что такая хорошая ферма с налаженным хозяйством отойдет переселенцу побогаче, разумеется, за небольшую взятку в управлении — кто же не захочет приехать на готовенькое? Но вот так странность, ни одна из трех семей британских переселенцев не достигла Ирландии. Одни погибли при переправе из Англии. Другие столкнулись с разбойниками. Третьи бесследно исчезли в лесу, так и не успев заявить права на ферму О'Ши. Затем документы затерялись в управлении, и в послевоенной неразберихе все постепенно забыли о том, что собирались приватизировать чужую собственность. Ферму поставили на аренду, как и у соседей, но Грэхем себя гостем в собственном доме все равно не чувствовал — обязательный налог платил, но плевать хотел, что там считает очередной английский королёк на год. Это все равно была его земля, и земля его предков. Большая, плодородная, требующая регулярного ухода и внимания. Вдвоем, да еще и с девчонкой, здесь было не управиться, поэтому Грэхем нанимал работников. Целительница только кивнула — работать на земле чудовищно сложно, и в одиночку тут не справиться никак. Женщины могут взять часть обязанностей, но физически тяжелый труд банально не потянут и скорее надорвутся от непосильной ноши. Пахать, сеять, боронить землю, ходить за скотиной, которая хочет кушать каждый божий день, и плевать ей, что ты устал или сорвал спину — сначала выпаси, будь добр, а потом уже и разлеживаться станешь. Рубить дрова, полоть сорняки, поливать и подвязывать овощи, чистить хлев, собирать падалицу, таскать навоз в компостную яму... В деревне дел столько, что вздохнуть не успеваешь, а выходные бывают лишь по великим праздникам, поэтому никакие руки лишними не будут. — Джон устроился к нему пастухом, получив небольшой, но стабильный заработок, а также стол и крышу над головой. На земле работать он умел, как обиходить тех же овец — знал, да и выгул стада заставлял забираться довольно далеко, ведь овцы траву сжирают просто со свистом, а значит нужно периодически менять локации. И это позволяло Джону не сидеть сиднем на одном месте, а видеть хоть что-то иное, кроме скотного двора. — Смотрю, за годы на войне его авантюрный дух не угас? — лукаво улыбнулась эмпатка. — Разве что самую малость, — развел руками Джеймс, срывая длинную травинку и прикусывая ее крепкими зубами. — Прошел еще год, у Барнса все было благополучно, работа стабильна, а Грэхем смотрел сквозь пальцы на то, что его пастух периодически отлучается в лес на охоту — разумеется, после того как выполнял свои обязанности. — Сколько волка не корми, он все в лес смотрит, — блеснула знанием русского фольклора Ада. Сержант же расплылся в совершенно волчьей ухмылке: — Мужчинам, за редким исключением, нужно хоть какое-то движение, азарт, погоня, борьба — не вечно же сидеть на одном месте или рядом с женской юбкой? Такое разве что в романах с цветастыми обложками бывает. Адалин согласно наморщила нос: — И зовут тех мужчин тюфяками и пуфиками, а дамам быстро надоедает, когда на них пялятся с благоговением в режиме 24/7, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным или, для разнообразия, пойти поработать. Мужчинам в принципе нужно свое дело, иначе жизнь быстро теряет вкус, — и это была одна из тех причин, по которой доктор Арджент никогда и не помышляла отговорить Джея от опасной работы военного, убедить его перейти в штаб или стать тренером. Он же просто с ума сойдет, если полностью перейдет на гражданку — чудодейственная сыворотка позаботилась и о мышцах, буквально вибрирующих от энергии, и о бурной жажде деятельности, и о чрезмерно обостренных инстинктах. В бою те чрезвычайно полезны, но в мирное время они будут срабатывать вхолостую, заставляя сержанта дергаться от самых обыденных вещей и тем самым копить недовольство и раздражение. Увы и ах, но предназначение суперсолдата — война, так что порядочного менеджера или офисного клерка из Джеймса просто не выйдет. Но Адалин прекрасно осознавала, на что идет, и сделала свой выбор с ясным умом. Она не станет повторять ошибки тех, кто начинает отношения с человеком опасной профессии, а потом бесконечно пилит и критикует его, требуя сменить работу, ведь «я же так переживала!» Быть девушкой военного, это не только восхищенно ахать при виде статной фигуры в парадном кителе, хвастаться подружкам боевыми наградами своего сержанта/лейтенанта/капитана, и с гордостью идти с ним под ручку на параде в честь Дня независимости. Это еще и готовность делить любимого с его работой и воинским долгом, с тем, что его могут выдернуть посреди ночи и забросить в самое пекло, это постоянная тревога и страх, что его могут покалечить или он не вернется вовсе, оставшись лежать в жарких песках Ирака или влажных джунглях Мьянмы. Каждый второй агент в ЩИТе мог рассказать об опыте таких отношений, когда тебя вроде бы любили и ждали, а в конечном итоге не дождались, и — «я ухожу, ведь тебя вечно нет дома, ты заставляешь меня с ума сходить от страха, и вообще — почему бы тебе не уйти в запас? Или тренировать детишек в клубе — зато там я точно буду уверена, что тебя не убьют и не возьмут в плен! И домой к семи возвращаться будешь». До этих простодушных идиоток просто не доходит, что есть такая профессия — Родину защищать. Что твой мужчина защищает свою страну, и тебя тоже защищает, что быть военным — дело всей его жизни. И лишив солдата его призвания, ты просто обрубишь ему крылья, заставишь изменить самому себе, но что гораздо хуже — заставишь его Родину предать. Ведь воинскую присягу никто не отменял, и человек искренне клялся служить и быть верным своей стране. — Ты абсолютно права, — вторил ее мыслям шатен, с легкостью понимая, в каком направлении сейчас идут мысли его невесты. — Несмотря на работу на ферме родителей, а затем и у Грэхема, на военную службу и десять лет, за которые Джон Барнс исходил страну вдоль и поперек, его истинным призванием была охота. Ну нравилось ему часами бродить по лесу, читать следы и скрадывать зверя, ставить ловушки, выясняя, кто хитрее, а то и бороться в открытую, когда везло наткнуться на хищника, который вовсе не считал человека венцом творения, и с радостью мог бы им закусить. Кроме того, охота позволяла регулярно питаться мясом, а также выделывать шкуры и меха на продажу, заимев отнюдь не лишние деньги, что было весьма кстати — ведь Джону приглянулась хозяйская дочь, рыжеволосая и смешливая Эрин О'Ши. И за голодранца Грэхем ее не отдал бы, ведь что это за муж, который жену и детей содержать не сможет? И вот тут-то и начинается сказочная часть истории. Белокурая девушка вся обратилась в слух, едва ли не ёрзая от нетерпения. — Джон пропадал то на выпасе, то в лесу, пытаясь набить побольше зверья и скопить денег хотя бы на первый взнос аренды за соседний заливной луг, на который заглядывался Грэхем, мечтающий расширить владения. О'Ши хорошо к нему относился, но и слушать не стал бы, если Джон явился бы свататься с пустыми руками. Так что с каждым днем мужчина заходил все дальше и дальше в лес, использовал нехоженые тропы и сам не заметил, как оказался прямиком у Шепчущей чащи, куда очень давно не ступала нога человека. Здесь росли древние ели-исполины, свет почти не проникал сквозь плотное переплетение ветвей, а те редкие лучи, что все же добирались до чащи, имели волшебный зеленоватый оттенок. Воздух был душным и влажным от заболоченного озерца неподалеку, повсюду рос мох, а куртины папоротников встречались тут и там. Здесь же находилось несколько десятков ведьминых кругов — грибных колец, где, по старым преданиям, эльфы и лесные духи ночами водили хороводы, отчего это местечко пользовалось дурной славой. — Еще бы не пользовалось! — вскинула изящные дуги бровей Адалин. — Если я не ошибаюсь, случалось так, что человек невольно вторгался на праздник эльфов и фэйри, после чего всегда следовала кара, замаскированная под милость. Эльфы предлагали смертным вступить в их хоровод и принять участие в танце. При этом, если человек отказывался, мстительные создания насылали на него страшные болезни и несчастья. А если соглашался, то наутро, когда магия фэйри рассеивалась, человека находили мертвым прямо в центре ведьминого круга! Искристые серые глаза сержанта блеснули довольством, а тонкая улыбка растянула чувственные губы: — Ты неплохо знаешь ирландский фольклор, — ладони мужчины начали поглаживать плечи целительницы, и Ада едва не замурлыкала от этой незамысловатой ласки. — Все так. Местные селяне помнили старые легенды, и даже не совались так далеко в глубь леса. Но не Джон. Ведь именно в таких приручьевых влажных ельниках, на окраинах поросших зеленью водоемов, в уютных норах любили селиться горностаи, обладавшие весьма ценным мехом. Настолько дорогим и редким, что мантию или накидку из зимнего горностая могли позволить себе разве что герцоги и короли, а из летнего — графы и бароны. Разве мог Джон упустить такой шанс заработать? Даже пара десятков шкурок сделали бы его обеспеченным человеком, что уж говорить о большем количестве... — А также позволили посвататься к Эрин, — логично заключила эмпатка, чувствуя сильные руки, сжавшиеся вокруг нее стальным кольцом. — Что поделать? — теплое дыхание опалило висок Адалин, заставив сердце стучать быстрее. — Мужчины идут на многое ради того, чтобы завоевать сердце желанной женщины. В том числе, и на путешествие в глухую чащобу со скверной репутацией. Джон ходил туда как на работу, ставил ловушки и радовался богатой добыче — а горностаев в том ельнике было видимо-невидимо. Но вот однажды, пройдя по знакомому маршруту, он обнаружил, что все силки были порваны и пусты, хотя раньше редкий зверек мог вырваться из его ловушки. Несколько недель подряд Барнс ставил силки, но наутро те встречали его без добычи снова и снова. Как-то раз, расстроенный неудачей, он обмолвился об этом Эрин, которой Джон нравился гораздо сильнее прочих претендентов на ее руку: мистера О'Райли — обладателя большого стада овец и столь же большого пивного брюха, и мистера Фаррелла — владельца рыбной коптильни и вдовца с шестью детьми, который уже уморил двух жен неуемным темпераментом, не желая давать бедняжкам перерыв от себя даже на поздних сроках беременности. Ада фыркнула: — При таком сказочном выборе, любая девушка предпочтет молодого красавца-охотника, — отчего-то, Джон Барнс представлялся ей необычайно похожим на Джеймса, и если у того была хоть капля харизмы его потомка... у девиц не было ни шанса. Джей чуть прищурился и иронично улыбнулся самыми уголками губ. — Мы, Барнсы, чертовски обаятельные — даже если бы к Эрин посватались сплошь красавчики и богатыри, Джон все равно обошел бы их всех — ведь упорства нам тоже не занимать. Вижу цель — не вижу препятствий: если бы у моего семейства был герб, на нем непременно выгравировали эти слова. Но увы, происхождение подкачало. — Ерунда, — качнула головой Адалин, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — В любом, даже самом древнем аристократическом роду, в самом начале всегда стоял его основатель, человек, не отличавшийся знатностью происхождения, зато выделяющийся своими личностными качествами. Тот, кто растолкал локтями сэров и пэров, смог взобраться на вершину и сказал, что ему великие предки не нужны — он и сам великий. Наследие предков — это, конечно, хорошо, но разве человек, который добивается всего своей силой, умом и талантом, не стоит выше тех, кто получил блага просто по праву рождения? Сержант резко выдохнул, послав эмпатке пристальный немигающий взгляд, затвердел скулами и плотно сжал губы. Легкий ветерок ерошил его волосы, шумел в кронах деревьев над ними, на соседней поляне тихо фыркали лошади, упоенно пощипывая траву, но мужчина сейчас словно выпал из реальности — и Ада точно знала, о чем тот думает. Раньше эти намеки порой проскальзывали в их диалогах, звучали мимоходом в шутливой форме или были обронены Джеймсом словно невзначай, но целительница не придавала им особого значения. Сейчас же ее солдат был более откровенен, и Адалин дала понять, что прекрасно все заметила, но мнение на этот счет девушка имеет вполне однозначное. Джейми, очевидно, беспокоило неравенство их происхождения, а также отсутствие у него поколений благородных предков. Ада бы первая посмеялась над мнительностью сержанта, но это был слишком важный и тревожащий ее любимого вопрос, пускать который на самотек не стоило. Не тот случай. Теперь они не просто встречались, они собирались стать семьей, и сейчас Джей предельно честно рассказывал ей, что никаких королей, герцогов и графов в его родне не затесалось, как и представителей интеллигенции, профессоров и ученых. Нет, Барнсы были обычными фермерами, впоследствии перебравшимися в Америку, и ставшие простыми рабочими людьми. Спроси кто о семье Адалин — и та с гордостью поведает о шести поколениях врачей, получивших хорошее образование в университетах Лиги Плюща и обладавших учеными степенями. Даже сейчас, в технологически развитом двадцать первом веке, список самых престижных и высокооплачиваемых профессий в США возглавляет профессия доктора — хирурга, если быть точным, как и еще четыре пункта за ней. На втором месте идет анестезиолог, затем стоматолог, гинеколог и психиатр. И лишь после них почетные места достались ведущим маркетологам, менеджерам IT-технологий и финансовым аналитикам. Что учеба, что практика в специальности врача требует незаурядного ума, определенного мастерства, таланта и трудолюбия, и все доктора по праву гордятся своими степенями и квалификацией, совершенно заслуженно считая себя элитой современного общества. И Джеймс, по мнению того самого общества, отхвативший себе девочку из хорошей семьи, умницу и профессионала, опасается, что Адалин вскорости может пожалеть о своем решении, посчитав их будущий брак явным мезальянсом. Как же, простой солдат из семьи работяг, и ладно бы с высоким чином — полковник или генерал — но нет, по-прежнему сержант, лишь чуть выше обычного рядового. Вот и мучился Барнс, с замиранием сердца ожидая, что его могут посчитать недостойным, или даже вовсе — начнут стыдиться общества мужчины, который явно не впишется в высокоинтеллектуальную тусовку, где вращалась доктор Арджент. Но разве Ада не сделала свой выбор, всякий раз отказываясь от компании коллег в столовой ЩИТа? Ее ведь до сих пор зовут за их столы, расположенные в самом светлом углу помещения с огромным панорамным окном и шикарным видом на залив Милл-Крик. Не показала его, без сожаления пропуская все вечеринки докторов в дизайнерских залах «Мэдисон-Парк» и попойки по случаю присуждения научной степени очередному светилу их организации? Не продемонстрировала, вежливо отклоняя походы в модные кофейни Манхэттена и совместные обсуждения статей именитых медиков в «JAMA», где и сама вновь начала печататься?* Вместо этого, целительница предпочла общество сержанта и страйковцев, и как ни удивительно... ее все полностью устраивало. Ни терзаний, ни малейшего внутреннего конфликта, ни пренебрежения компанией грубоватых военных — ведь именно с этими людьми, Адалин чувствовала себя на своем месте, хорошо и правильно. И, конечно же, с Джеймсом. Что она и постаралась донести до возлюбленного, обобщив все свои сумбурные мысли воедино, и заключив: — ...Так что не выдумывай глупостей. А что касается великих предков — ты и сам с легкостью можешь стать и великим, и знаменитым. Не скромничай, милый, все данные для этого у тебя есть. И сила, и харизма, и ум, так что не принижай себя. Ты достойный мужчина, и составишь мне прекрасную партию. Сержант даже немного смутился, неловко отводя глаза и чуть розовея скулами, но облегчение читалось на его лице безо всякого труда. — Скажешь тоже, «составить партию». Сейчас так никто уже не говорит. — Я говорю, — безмятежно пожала плечами блондинка. — А ты — отлично меня понимаешь, не упрекая в занудстве и старомодности. Еще один довод в копилку «почему мы хорошо подходим друг другу». Джеймс фыркнул, как ёжик, иронично протянув: — Я и сам старомоден, а к обаятельным занудам всегда питал определенную слабость. Кто-то же должен наставлять меня на путь истинный? С моими возможностями пойти по кривой дорожке было бы невероятно просто, а все бруклинские соседи были свято уверены в нашем родстве с Пулемётом Келли. Знаешь, как я им в детстве восхищался? Ада послушно обратилась к архивам памяти, чуть сдвинув брови: — Джордж Келли Барнс, знаменитый гангстер времен сухого закона? Может, он и был неплох для джентльмена удачи, но и ему не удалось избежать Алькатраса. И даже неуловимому Аль Капоне не удалось — не смогли доказать криминал, так привлекли за неуплату налогов! Законопослушная жизнь, как ни крути, все же гораздо спокойнее. Погоди-ка... Джордж Барнс? А они с твоим отцом случайно не... — Просто тёзки и однофамильцы, бывает, — пожал плечами Джеймс, отрицательно качая головой. — Но не родственники, хотя я не стал разубеждать в этом соседских мальчишек. Представляешь, как меня все во дворе уважали? — проказливо улыбнулся солдат, и Адалин звонко рассмеялась, глядя на этого хитреца, умудрявшегося дурить окружающим голову уже в детстве. Настоящий диверсант! — Могу себе представить. Но мы сильно отвлеклись. Что же там случилось у Джона Барнса и Эрин, когда охотник попросил совета у девушки? Шатен встряхнулся, возвращаясь к событиям давно минувших дней. — Эрин по секрету поведала ему старинный заговор, который нужно было прочесть над силками, нацарапав сковывающие руны на металлических деталях и напитать их кровью. Джон, как и все ирландцы, немного суеверный, решил, что хуже точно не будет, и проделал все это, заговорив металл. Когда он пошел проверять ловушки в следующий раз, то в них вновь попались горностаи. Но мужчина даже не заметил этого, потому что все его внимание было приковано к дальним силкам, на самой границе с ведьминым кругом — там, откуда исходило серебряное свечение, хорошо заметное в полумраке ельника. Джеймс таинственно понизил голос, нагнетая обстановку, но Ада и без того едва дышала, уже догадываясь, кто мог так неосторожно попасться. — Фэйри? — не выдержала она, и сержант согласно кивнул. — Фэйри или же попросту фея. Крылатый лесной дух, верный помощник сидхе из малого народца, больше напоминающий юную девушку с крыльями, как у бабочки, и острыми ушками. Фея была миниатюрной — чуть больше мужской ладони — и невероятно хорошенькой, словно куколка. В темные кудри были вплетены цветы болотного розмарина, роскошное платье оказалось сшито из лепестков алого мака, а на ногах красовались крохотные башмачки, искусно сделанные из красноватых листьев северного дуба. Атласная кожа светилась белизной, стройная фигурка обладала изящным силуэтом, а большие крылья красной ленточницы были аккуратно сложены за спиной. Сверху — узорчатые, темно-коричневые, а внизу — ярко-алые, с элегантной черной каймой. Редкостная красавица, она крепко спала, сложив ладошки под щекой, и даже не ведала, что совершенно запуталась в сети охотничьей ловушки. Джон даже залюбовался этим дивным созданием, словно одурманенный, он потянулся рукой, чтобы освободить кроху... И тут... — И тут... — эхом откликнулась Адалин, чье сердце безудержно колотилось, а бескрайняя фантазия подкидывала десятки вариантов пробуждения феи. Храбрый охотник освободил малютку-фэйри, и та в благодарность одарила его благословением, передающимся всем потомкам Джона по прямой линии... Статный сержант приглянулся волшебной деве, и та влюбилась в него без памяти, но дрогнула перед силой истинной любви Барнса к рыжеволосой Эрин, и столетия незримо оберегала весь род своего любимого... Яркий огонь, горящий в груди смертного, пленил бессмертную красавицу с первого взгляда, после чего фея приняла человеческий облик и подарила Джону божественную ночь любви, которую тот не забыл до самой... — И тут, неземное создание повернулось на другой бок, громко захрапев, и обдав склонившегося над ней Джона запахом крепкого перегара с цветочными нотками, — безжалостно разрушил мгновение очарования Джей, и целительница звонко щелкнула зубами, чувствуя, как у нее вытягивается лицо, а глаза приобретают безупречно круглую форму. — Что-о-о? — недоуменно выдавила она, хлопая ресницами так, что поднимался ветер. — Ты пошутил? Но шатен смотрел на невесту с выражением полнейшего спокойствия на лице, а губы кривились в полной иронии улыбке. — Вовсе нет. Рассказываю тебе так, как мне рассказывал дед, а ему — прадед. Дивная фея была зверски пьяна, бормотала нечто нечленораздельное, отмахиваясь от Джона, пускала слюни в мох, упрямо отворачиваясь, и ни в какую не хотела просыпаться. Когда мой предок сумел-таки ее протрезвить удачно прихваченной флягой с потином, то проклял все на свете, твердо уяснив для себя, что женский алкоголизм — это зло. — И очень трудно лечится, — согласно кивнула доктор Арджент, несколько разочарованная поведением чудесного создания. Вот тебе и сказка — все как в жизни, если не хуже. — Что же произошло дальше? — Очнувшись, милая малютка обложила Джона такими забористыми ругательствами, каких он и в армии не слышал. Из обрывков весьма экспрессивной речи, перемежающейся крепкими кельтскими словечками, Барнс понял, что этой ночью фэйри праздновали Мабон, и у них состоялась большая гулянка. Все упились до поросячьего визга, но она явно перебрала сверх нормы, поэтому мало того, что вляпалась в ловушку для зверья, так еще и не заметила рун, что, начертанные на хладном железе, заперли ее в силках. И если бы не это, фея выбралась бы в мгновение ока, устроив самонадеянному человечку эпический звездец — наслала вечный лишай и проклятье левой ноги, обратила самкой жабы и запустила в пруд к жаждущим общества самцам, лишила разума до уровня табуретки, заставила лизать ей пятки и работать лошадкой, натянула глаз на жо... кхм, — осекся Джей, заметив приподнятые брови Адалин. — В общем, типичные шуточки бессмертных и их несравненный юмор, от которого смешно только им. — Да уж, обхохочешься, — поджала губы целительница, ощущая беспокойство за Джона. — Звали-то эту красавицу как? — Она не сказала, разразившись такими отборными пёрлами, что портовые грузчики устыдились бы бедности своего лексикона, и ушли в монастырь, ощутив, что для них еще не все потеряно. Из дальнейшего гневного монолога стало ясно, что истинные имена даруют некоторую власть над обитателями холмов, поэтому сержанту стоит закатать губы, если он уже успел себе что-то намечтать — безымянная фея скорее сдохнет, чем распорядится этим важным знанием так глупо. Тогда, глядя на ядовитые цветы в волосах обманчиво невинной малышки, Барнс назвал ее Розмари, и начался отчаянный торг. Фэйри хотела на свободу, Джон хотел достойную цену за такую сказочную возможность — понятно же, что более Розмари сюда ни ногой, да еще и сородичей предупредит, так что повадившегося в ельник человека будет ждать горячий и неласковый приём... — И на чем же они договорились? — Как ни хитрила, и не юлила фея, но Джон не позволил себя запутать и провести. Розмари предлагала ему бессмертие в обществе юных прелестниц — а Барнс отчетливо понимал, что с такими условиями его могут превратить в серебряное зеркало, стоящее на женской половине в турецком гареме. Фэйри манила мужчину славой героя — но и быть скульптурой Юлия Цезаря тот не пожелал. Сулила ему жизнь в окружении несметных богатств — но чутье сержанта подсказывало, что в таком случае, быть ему золотой монеткой в сокровищнице короля. — Сиды и фэйри лукавы, — задумчиво пробормотала Ада. — И обладают совершенно нечеловеческой логикой, вовсе не собираясь становиться покорными джиннами из лампы, раболепно угождая подловившему их человеку. — Это так. Поэтому, тщательно все взвесив, Джон попросил у феи залог счастья. Это зачарованная волшебным существом вещь, с благословением удачи на нем. Владея таким даром, можно не бояться любых невзгод, и что особенно ценно — одаривший человека фэйри не может перебороть свои же чары, так что счастливчик будет благополучен и защищен еще и с этой стороны тоже. — Как вообще работает такая вещь? И почему благословение на удачу не действует на самих фей, чтобы никогда не попадать в такие ситуации, где им диктуют условия люди, и близко не способные сравниться силой с волшебными созданиями? — белокурая женщина негромко размышляла вслух, потирая подбородок, и солдат тотчас ей пояснил. — Полагаю, сапожник без сапог, — пожал плечами Джеймс, отвечая на ее второй вопрос. — Сама понимаешь, если сидхе и феи могут повелевать такой капризной и сложной материей как удача, то какие-то ограничения определенно должны быть. Иначе Туата де Даннан давно победили бы сыновей Миля — людей — обратив нас в вечное рабство. Но на деле все произошло ровно наоборот. Что же касается первого... Залог счастья — это не панацея, — Джеймс весело дернул уголком губ, оценив получившийся каламбур, и крепче сжал объятия, шепнув в заалевшее ушко эмпатки: «Хотя это смотря для кого». — Не отвлекайся, — наигранно строго погрозила ему пальцем Ада, и чмокнувший мягкую ладошку Барнс, повиновался своей любимой. — Как бы выразиться поточнее... Залог не позволит тебе сидеть на месте, получая богатства и блага, бесконечно падающие на голову, исполняя даже мимолетные желания и прихоти, нет. Он, скорее, даст тебе удачу во всех делах и начинаниях. К примеру, пойдет Джон на охоту — добыча будет обильной даже в голодный год, а охотник сумеет увернуться от кабана или медведя, поразив его с первого удара, и даже не попортит шкуру. Поедет продавать шкуру на ярмарку — разбойники упустят его телегу, Джон сторгует хорошую цену, и найдет чей-то потерянный кошелек. Он может взять его себе, потратив нежданный куш на подарки — и все они придутся по душе домочадцам. А может объявить о находке на площади — и очень удачно владельцем кошелька окажется хозяин скорняжной мастерской или богатый торговец мехами. Джон заключит с ним выгодную сделку, и обеспечит себя заказами на долгие годы, и партнер ни разу не подведет его, и всегда будет давать справедливую плату... Понимаешь? Словно сама судьба будет предоставлять тебе те или иные возможности, и все они в той или иной мере будут удачными. — Понимаю. Кстати, звучит очень похоже на описание чар вероятности, про которые Агата толковала Ванде, — не могла не провести параллели целительница. — Есть такое, — пожал плечами Джей. — Но суть в том, что мой предок и фэйри все-таки договорились. Джон получил свой залог счастья, а волшебное существо — свободу, после чего они расстались, и не встречались больше никогда. А Шепчущая чаща приобрела еще более зловещую репутацию — другие охотники поговаривали, что из ельника раздавались душераздирающие звуки, а внезапно оживающие деревья и кустарники харчили птичек и охотились на лесную живность, отчего даже самые смелые парни не рисковали ходить в это место, овеянное дурной славой. — Прямо как те деревья, что едва не закусили мной в заповеднике Сундарбан, — задумчиво пробормотала Адалин, вспоминая защиту индийских колдунов. — Надо полгать, после этого случая фэйри как следует защитили свою территорию от дальнейших посягательств людей — и те деревья могли отобедать не только зверьми. — В любом случае, Джон не собирался туда больше соваться — он уже получил все, что хотел, и даже больше, — лукаво прищурился сержант. — Все? — тонко улыбнулась Ада. — Абсолютно, — подтвердил Джеймс, крепко приобнимая эмпатку, сидящую вполоборота. — После того чудесного дара жизнь моего предка сложилась наилучшим образом. Он удачно продал горностаевые шкурки, внеся половину стоимости за луг, удачно посватался к любимой Эрин, и Грэхэм О’Ши, видящий гораздо больше обычного человека, дал свое согласие и благословение к неимоверному изумлению всех соседей. Те поначалу крутили пальцем у виска, свято уверенные в том, что с зятем-голодранцем ферма разорится, хозяйство придет в упадок, но ничего подобного. Джону сказочно везло во всех начинаниях, все его затеи и дела приносили крупную прибыль, и даже если кто-то и шептался о подозрительно удачливом мужчине, то вставать на его пути не рисковали — недругам Барнса, вот так совпадение, наоборот, ужасно не везло. Кто ногу сломал, кто проторговался и в долги влез, кто неудачно масло пролил и свой дом поджег... Чего только у них не случалось, но это всегда были очень, очень несчастные случаи. Джей бросил на нее веселый взгляд, и щекотно чмокнул в висок, наслаждаясь близостью возлюбленной. — С Эрин они жили в любви и согласии до глубокой старости, родив троих сыновей и двух дочерей. Умерли во сне, тихо и мирно, оставив потомкам процветающее хозяйство, ферму и обширные земли, еще при жизни Джона очень удачно выкупленные у англичан. Барнсы были самыми завидными и влиятельными фермерами в округе, и только Джон, Эрин и их старший сын знали, что своим богатством они обязаны залогу счастья, закопанному глубоко в подвале дома. Шли годы, сменялись династии, войны следовали сплошной чередой, но в деревушке близ Дерри словно существовал островок спокойствия и благоденствия... — В частности, на землях Барнсов, не так ли? — Именно так, — подтвердил сержант, и грустно улыбнулся. — Но счастье не может быть вечным. Мои родственники лишь двести лет прожили в покое и сытости, как случилась беда. Хотя, какая же это беда? Люди сами являются творцами своего счастья и несчастья тоже. У моего прадеда, Джексона Барнса, было два сына. Старший — Джонатан, и младший — Джошуа, мой дедушка. Он родился в 1854 году, и их с братом детство прошло на фоне последствий Великого голода в Ирландии. — Да, для жителей острова это стало настоящей катастрофой и поворотным моментом в мировой истории, — кивнула Адалин, воскрешая в памяти историческую хронику. В 1845–1852 годах Ирландия пережила Великий голод. За это время погибло около миллиона человек, и ещё миллион эмигрировал в Европу и США. В результате этого происшествия население Ирландии сократилось на четверть, а в том же Нью-Йорке появился огромный квартал эмигрантов — тот самый знаменитый Бруклин. Голод начался из-за эпидемии фитофтороза, который уничтожил картофельные посевы по всей Европе в 1840-х годах. Картофель был главной пищей для многих людей, в том числе основной монокультурой ирландцев, и его исчезновение привело к катастрофическим последствиям. Крестьяне остались без еды и средств к существованию, им было нечего сажать, и они уже не могли платить аренду, в результате чего лендлорды просто выгоняли их из домов из-за неуплаты налогов. Это вызвало волну бедности и социальной нестабильности. Цены на продукты стремительно взлетали, фермеры буквально умирали на своих полях, пытаясь спасти хотя бы часть урожая, но тщетно. Англичане выжимали последнее, едва ли не обирая трупы, но ирландцам это помочь не могло — еды как не было, так и не появилось. Хозяйства приходили в упадок одно за другим, люди массово уезжали на заработки в города, но те не могли вместить всех и дать работу каждому желающему. Уровень преступности резко увеличился, разбойничьи шайки кишели на дорогах, вновь множились смерти — путников грабили, жадно обыскивая в надежде найти продукты и деньги... Лендлорды либо продавали пахотную землю англичанам за бесценок, либо пытались спешно переориентировать свое хозяйство — и вместо картофельных полей устроить пастбища для овец и коров, чтобы хоть сколько-то покрыть потребности людей в еде и не разориться самим... В общем, в Ирландии середины XIX века творился настоящий хаос, а сама страна напоминала бурлящий ведьмин котел. — ...И только представь, как на этом фоне смотрелась процветающая ферма моих предков, — скупо улыбался Джеймс. — Закопав залог счастья в землю, Джон распространил благословение феи не столько на себя, сколько на свою территорию. И этот ход был весьма удачным — всё росло как сумасшедшее, а скот давал отличный приплод. Пышная капуста и свекла размером с кулак, сочная морковь, томаты, лук и репа, а главное — картофель, который не сгнил, как у соседей, удивлял всю округу. Народ шутил, что в землю Барнсов можно палку воткнуть, и та зацветет, а затем и урожай даст — но в этой шутке была только доля шутки. Их ферма была на диво плодородной, позволяя снимать по три и даже четыре обильных урожая в год. Часть съедали, часть сажали, но всё остальное можно было продать втридорога — и деньги у Барнсов водились. Амбары ломились от запасов, домашней птицы было столько, что пришлось строить второй птичник, свиньи толстели, дожидаясь момента, пока их не заколют, а на заливных лугах паслись овцы... И на фоне этой пасторальной картинки — голодающие соседи, продающие последнее, чтобы заплатить налог англичанам, и буквально дерущиеся за места батраков у Барнсов, которые могли заплатить хоть деньгами, хоть продуктами для их детей и родных. — Примерно с таких вот сценариев, зависти и ненависти, начинаются многие истории со скверным концом, — осторожно обронила Ада, но ошиблась. Сержант покачал головой, горько ухмыльнувшись: — В этот раз беда пришла не со стороны, а изнутри. Джонатан и Джошуа росли в полном довольстве и сытости, ни в чем не зная нужды. И, сравнивая себя с окружающими, переживающими тяжелые времена, чувство превосходства волей-неволей закрадывалось в голову — ведь они же были лучше. Умней, красивей, здоровей, богаче, удачливей — тут у кого угодно голова закружится, а ровни для них в округе не было. Братья всю жизнь провели в деревне, так что ни конкурентов, ни тех, кто мог бы осадить их гордыню, рядом не находилось, и это существенно повлияло на характер. Джонатан окончательно задрал нос, видя себя хозяином и повелителем окрестных земель, — он учился управлять работниками, шпынял батраков и раздавал авансы хорошеньким селянкам. Рук не пачкал, в поте лица не трудился, и при том, что родился сыном фермера, рос настоящим маленьким барчуком. К счастью, у Джошуа это проявилось меньше: отец и дядья постоянно брали его то на выпас, то на поля — его готовили к роли помощника старшего брата. Поэтому он должен был знать, как работает хозяйство, сколько требуется закупать зерна и семян, где лучше пасти скот, у кого брать качественный инструмент, и хорошо разбираться в людях — куда уж без этого. Поэтому в отличие от Джонатана он был менее зашорен, не варясь в собственном соку, и критическое мышление себе все же отрастил. Парни взрослели, их начали брать в город, знакомя с партнерами и показывая, как проходят торги на ярмарках, чтобы они потом не растерялись, немного обвыкнув среди местного общества. Джошуа это пошло на пользу — он крутился как белка в колесе, стараясь успеть везде и всюду, а вот Джонатана ждал сокрушительный удар. — Он узнал, что не является самой крупной рыбой в этом пруду? — проницательно предположила блондинка. Джеймс только кивнул, вытянув длинные ноги: — И даже мелким окунем не является. Одно дело — быть первым парнем на деревне, а другое — повращаться в кругах горожан, где кого только нет. Богачи, промышленники, политики, иностранцы, обедневшие аристократы — но гонору там на десяток графов Ольстер хватило бы! И сын разбогатевшего фермера внезапно оказался где-то в конце пищевой цепи, серьезно прищемив раненое самолюбие. С Джонатаном могли общаться вежливо, а могли и нет, посмеивались за спиной над провинциальной одеждой и недостаточно изысканными манерами, при этом с удовольствием гуляя в пабе за его счет, считая Барнса недалеким дурачком... но он им не был. И преотлично замечал и взгляды, и шепотки, и постепенно зверел, молча негодуя. Ярмарка закончилась, Джексон с сыновьями вернулись обратно, но семена уже были посеяны. И очень скоро взошли. — Что случилось? — Вполне ожидаемое — Джонатану стало скучно. После городской суеты, вереницы приятелей и развлечений, деревня казалась ему унылым болотом. Подспудное недовольство копилось день ото дня, парню хотелось вновь отправиться в город, отчего он бесконечно упрашивал отца, но тот не стал потакать сыну. Бездельники могли сколько угодно развлекаться в тавернах, но напряженность в стране никуда не делась, а на дорогах было опасно, особенно, если путешествовать одному. Джонатан действовал отцу на нервы, Джексон не соглашался, разрываясь между семьей и хозяйством, попутно лавируя между селянами и рабочими, стараясь и дела вести, и ненависти у них не вызывать — как говорится, на волшебство надейся, а сам не плошай... Так прошла осень, наступила зима, и случилось несчастье — умерла супруга Джексона. Застудилась, находясь в гостях у подруги, не стала лечиться, уповая на крепкое прежде здоровье, но то ее подвело — и пневмония свела женщину в могилу за считанные недели. Супругу мистер Барнс любил, а после похорон и сам не выдержал, слёг с сердцем. Думая, что настал его последний час, он позвал к себе старшего сына и по давней традиции рассказал о подарке фэйри, что приносит благополучие их земле. Как выглядит, где лежит... Стоит ли говорить, как Джонатан загорелся чудесной вещицей? — Он ее забрал? — Ада бросила на шатена напряженный взгляд, нервно облизнув губы, и полностью погрузившись в эту удивительную историю. — Хотел, но Джексону стало лучше. Медленно, но верно он поправлялся, даже не замечая, какие мысли бродят в голове у старшего сына. А тот увидел ключ к решению всех своих проблем, поражаясь, как глупо предки распорядились столь драгоценным сокровищем. Типичный конфликт дедов и детей, но факт остается фактом. Джонатан считал, что залог счастья, надетый на шею человека приносит более... концентрированную удачу, чем если его закопать, рассеяв флёр удачи по большой территории, и тем самым ослабляя его. — Но зато, таким образом, удача сопутствовала всем членам семьи, живущим на ферме, их земле, и тому, что на ней росло, разве не так? — поинтересовалась Адалин, и Джей согласно кивнул. — Вот, ты понимаешь. Джонатан же хотел владеть чудом единолично, да еще и использовать его с большей пользой, чем на ферме коровам хвосты крутить и грядки полоть. Он считал, что в большом городе можно было бы шикарно устроиться, имея подобный туз в рукаве, а родственники в деревне... ну и им можно было бы денег подбрасывать на хозяйство от барских щедрот. А самому сколотить целое состояние, играя на бирже или в казино. Или вкладываться в любые, откровенно убыточные предприятия, чьи акции продаются по бросовой цене, а затем с помощью чудодейственной удачи залога перепродавать их за тысячи фунтов стерлингов... В общем, парень домечтался до славы Ротшильдов, при том, что особо трудиться не желал, — сержант уничижительно фыркнул, насмешливо кривя губы. — Когда дедушка рассказывал о своем брате, мне он всегда представлялся кем-то вроде Пацюка из гоголевской повести «Ночь перед Рождеством». — Это перед которым стояла целая миска вареников, но он их даже в рот положить не желал, и те сами залетали? — прыснула целительница, забавно морща нос. — Ага, а ему только жевать и глотать оставалось, — хмыкнул Барнс, укоризненно качая головой. Есть предки, которыми и спустя века гордишься, а есть уникумы, чьи фортели заставляют сгорать от стыда до сих пор. Но из песни слов не выкинешь, и Ада должна знать, что среди его семьи были и такие кадры. — Надо полагать, Джексон такие инициативы сына не оценил? — Верно, он и слышать об этом не хотел. Считал, что пока подарок феи хранится в тайне, подальше от глаз людских, то все будет в порядке. Но если нарушить волю Джона Барнса, вытащив залог на всеобщее обозрение, то секрет быстро перестанет быть таковым. И это не говоря уж об охочих до легких денег бездельников, которые явно пожелают прибрать вещицу к себе. Джексон категорически запретил Джонатану даже думать об этом, и остро пожалел, что вообще рассказал, но он ведь тогда думал, что умирает! Вот и доверил тайну старшенькому, не ведая о его гениальных прожектах и страстном желании утереть всем нос. На время сын притих, и прадед было понадеялся, что все обошлось, но на Белтайн грянуло. Адалин сидела тихо, как мышь, боясь пропустить хоть слово, и Джеймс сполна удовлетворил ее любопытство. — Приход весны ирландцы празднуют шумно и пышно, так что по традиции Джексон с сыновьями отправились на главную площадь, где эриннах жгут костры и танцуют джигу, а эль и пиво льется рекой. И в середине праздника они совершенно не заметили, что Джонатан куда-то исчез. Подумали, что он загулял, или с девицей на сеновале уединился — дело-то молодое... Но вернувшись домой, тотчас обнаружили, что крышка в подпол открыта настежь, земляной пол перекопан, а залог счастья пропал. Как и сам Джонатан. Джексон и Джошуа бросились искать его, но пока они разбудили перепившихся работников, пока объяснили все селянам, было уже слишком поздно. — Его не нашли? — Нашли, в Шепчущей чаще, — голос мужчины приобрел мрачные нотки. — Вот только опознали не сразу. Джонатан лежал в центре ведьминого круга ничком и был похож на древнего старика. Седовласый, с глубокими морщинами, и гримасой ужаса на лице. Он был мертв, а в судорожно сжатой ладони нашли смятый медный комок. Когда Джексон опознал в старике — сына, а в комке — крохотную медную чашу с травяным узором и кельтскими рунами, его хватил удар. У него отнялись ноги, и он сильно сдал, поняв, что лишился и первенца, и источника семейного благополучия. — Но зачем Джонатан пошел в чащу? Разве он не должен был спешить в город, строить свою новую счастливую жизнь? — наклонила голову Ада, чувствуя, что упускает некую важную деталь. Сержант лишь печально усмехнулся: — У ирландцев есть необычайно живучее поверье, что с сидами и фэйри можно договориться. Вот только исход этой беседы всегда непредсказуем. Волшебные создания могут заключить сделку, одарить милостью или наказать так, что неповадно будет, поэтому лишь единицы рискуют испытывать судьбу. Джонатан видимо хотел поторговаться с феями, получив еще более крупный куш, точно зная, что те тоже будут праздновать приход весны в ведьминых кругах, но просчитался. Может, он надеялся, что залог счастья поможет ему при сделке, но кто сказал, что на малый народец действуют эти чары? А может, та самая Розмари присутствовала там, и ей не понравилось публичное напоминание о своем позорном плене в охотничьих силках? И она отыгралась на возгордившемся Джонатане? В любом случае, что бы парень ни хотел там выпросить у магиков, он жестоко просчитался. Судя по внешним признакам и резкому старению, фэйри заставили его до упада плясать в кругу, забирая годы жизни, и уничтожили волшебный дар того, кто был слишком жаден. Не каждый может вовремя остановиться, вот и Джонатан не сумел. — Сочувствую, Джейми, — эмпатка утешающе сжала пальцы шатена, и тут же сделала логичный вывод. — Так получается, благословение с ваших земель исчезло вместе с уничтоженной чашей? — Да. Не сразу, но день за днем сверхъестественная удача покидала ферму Барнсов. Сначала сгнил весь урожай картофеля, точно так же, как и у соседей, потом овощи и фрукты перестали буйно плодоносить, а затем и поголовье скота уменьшилось. Джошуа разрывался между хозяйством и уходом за отцом-инвалидом, но с каждым днем становилось все хуже. Лендлорды внезапно «вспомнили» об огромном частном хозяйстве у них под боком, и начали заламывать немыслимые налоги, стремясь вернуть земли под свою руку. Разбойничьи шайки несколько раз грабили амбары Барнсов и поджигали то, что не смогли унести. На стадо овец напали волки, задрав парочку, и ладно бы только это — но они напугали остальных, и большая часть отары упала с обрыва, когда овцы пытались убежать от хищников... Словно с исчезновением чудесной чаши прорвало плотину бед и напастей, и они дружно накинулись на тех, кто раньше успешно избегал неприятностей. Шли месяцы и годы, но как дед не крутился, постепенно ему пришлось затягивать пояс все туже. Сначала Джошуа распустил работников, затем продал часть земель — Барнсы уже не могли обрабатывать прежнюю территорию, и с каждым годом приходилось все тяжелей. Сельское хозяйство неуклонно хирело, люди уезжали в город на заработки, а деревня медленно умирала, уступая повальной индустриализации. Джеймс все говорил и говорил, невидяще глядя вперед — его голос был ровным, но Ада чувствовала внутренний надлом и сожаление за свою семью, чье положение становилось все более отчаянным. — Затем скончался Джексон — и последние годы перед смертью он почти не говорил, лишь едва слышно шептал молитвы на гэльском, да спрашивал Джошуа, не отыскал ли он Джонатана? Ведь не мог же он их ограбить и бросить, Джексон не так воспитывал своих мальчиков, это просто невозможно, немыслимо... Еще через год Джошуа женился на моей бабушке Бригитте — девушке из соседней деревни, что полностью вымерла — через их территорию начали строить железную дорогу, и землевладельцы просто подвинули фермеров, выселив их на улицу. Два года мистер и миссис Барнс еще пытались как-то выжить, едва обеспечивая себя самих, но затем местный лорд счёл целесообразным строить мясокомбинат, и убыточная ферма стала бельмом на глазу. Но она по-прежнему была в собственности Барнсов, так что барон Холлден предложил выкупить недвижимость, а видя, что Джошуа медлит с ответом, не спеша заключать выгодную сделку, просто поднял налоги еще раз. Битва была проиграна, даже не начавшись. — Власть имущие редко играют честно и очень не любят уступать. — Это точно. Деду пришлось согласиться — хотя видит Бог, это решение его наживую резало. Расставаться со своей землей, с налаженным упорным трудом хозяйством, с поколениями предков, похороненных на местном кладбище, ему было просто невыносимо. Джошуа и Бригитта покинули Холлиган, но какая-то частица его сердца всегда тосковала и помнила изумрудно-зеленые холмы, бурную речку в низовьях и пронзительно-голубое небо, раскинувшееся от края до края горизонта, что не было перечеркнуто ни проводами, ни высотками. Дедушка очень любил свою родину, — шатен усмехнулся, искоса поглядывая на целительницу, и продолжил: — Но бабушку он любил больше, и ради благополучия своей маленькой семьи был готов на все. Отчаянно торговаться с лордом, заставив его выплатить полную цену земли и дома. Пытаться устроиться в чуждом и шумном для него городе. Безуспешно искать работу и хвататься за любую возможность — образование-то у него было минимальным, а для работы на ферме требовались совсем иные навыки, чем были востребованы в Дерри. И наконец, поддаться уговорам супруги поискать счастья за океаном, ведь города в Ирландии буквально трещали по швам от приезжих, и найти не то, что хорошее — хотя бы сколько-нибудь приличное место просто невозможно было. — Когда они покинули страну? — негромко спросила Адалин, почти наяву видя перед собой шумный портовый город, не утихающий ни днем, ни ночью. Пропахший рыбой и солью, беспокойный и голодный, он не смог стать домом для Барнсов — лишь временной остановкой в пути. Бескрайний простор блестящего стальной синевой залива, крики чаек в вышине и вторящие им грубые голоса извозчиков, спешащих по каменным улочкам старинного городка с домами в строгом георгианском стиле. И люди. Сотни, тысячи ирландцев, ищущих лучшей доли. Кому-то посчастливилось осесть в Дерри, а кто-то сразу отправлялся в порт, рискнув испытать свою судьбу за океаном. Громадные пассажирские суда и лайнеры, пароходы и рыболовецкие шхуны, почтовые пакетботы и военные корабли, прибывающие по реке Фойл — и две едва различимые в толпе пассажиров фигурки, до рези в глазах смотрящие на берег Ирландии в последний раз, ведь Джошуа и Бригитта больше никогда туда не возвращались. Их новым домом стала Америка. — В 1887 году они сели на пароход и пересекли Атлантику, еще не зная, что их было уже трое, — Джей коротко улыбнулся, и добавил: — Впрочем, учитывая, как страшно тошнило бабулю во время плавания, дед быстро догадался о скором пополнении в семействе. Корабельный врач подтвердил его предположение, и в том же году родился мой отец, Джордж — уже в Нью-Йорке. Но сначала было выматывающее плавание в тесных каютах среди таких же замученных соседей, сильный шторм, едва не потопивший «Либерти», и долгожданная земля, один вид которой заставлял чувствовать счастье. Бесконечная очередь таможни и тщательный досмотр, оглушающее присутствие Большого Яблока, по сравнению с которым Дерри казался захолустной деревней и скромные меблированные комнаты в Бруклине, до самых родов ставшие Джошуа и Бригитте домом. К счастью, дед успел найти постоянное жилье, потому что жить с младенцем в полупоходных условиях общежития для приезжих — испытание не для слабонервных. Цены, конечно, кусались, и на те деньги, за которые в Ирландии был продан приличный кусок земли с фермой, в Штатах можно было купить лишь довольно неплохую трехкомнатную квартиру и отложить немного на черный день. В таком крупном мегаполисе вечно требовались рабочие руки, так что, повертевшись тут и там, Джошуа, к своему удивлению, устроился на консервный завод, а бабушка шила и вязала на дому, определив под это дело гостиную. Потянулись славные, мирные дни. — Но они все равно скучали по родине, — откликнулась Ада, расслышав за деланно-беззаботным тоном сержанта отчетливые нотки грусти. Джеймс обнял ее покрепче, прижавшись щекой к белокурой макушке. — Всегда. Бабушка быстро нашла себе подруг, и всячески старалась влиться в местное общество, заглушая тоску новыми впечатлениями, но у деда это получалось со скрипом. Община ирландцев в Бруклине была одной из крупнейших в Нью-Йорке — многие знали друг друга, вместе ходили на службу в католическую церковь или за покупками на рынки Вайкскофф-авеню, праздновали день святого Патрика и Пасху. А еще устраивали вечера национальных танцев для знакомящейся друг с другом молодежи, пока старики играли в карты и кости, хрипло споря друг с другом на гэльском о политике или современных нравах... Дед был завсегдатаем подобных сборищ, стремящихся сохранить частицу Ирландии даже в далекой от нее Америке, и меня с собой брал. Он говорил, что похож на выкорчеванное дерево — и никак не может прижиться в почве Нового Света, как бы я не убеждал его в обратном. В детстве я обожал слушать его рассказы, в которых Ирландия представлялась мне сказочной страной за океаном, полной удивительных чудес, и волшебных созданий, к которым и наша семья имеет отношение, пускай и весьма далекое... Он умер от старости, разменяв восьмой десяток, в окружении своей семьи, но мне безумно его не хватало. Именно дед научил меня никогда не сдаваться, даже если жизнь бьет тебя наотмашь. — И ты усвоил его уроки, — едва слышно шепнула эмпатка, извернувшись, и оставив легкий поцелуй на чуть колючей щеке. — А твои родители? — аметистовый взгляд девушки вопросительно скользнул по любимому лицу. — Отец тоже, пускай они с дедом частенько не сходились во мнениях, — усмехнулся Джей, припоминая жаркие споры своих стариков на уютной кухоньке со светло-зелеными обоями и пышными геранями на подоконнике. — При всей своей внешней схожести, характеры у них были разные, и устремления тоже. Если Джошуа был поборником старых традиций и всего ирландского, то Джордж был очарован американской мечтой, в чем дед всегда винил его образование, поражаясь, в кого же он родился у них таким головастым. — Он ведь был бухгалтером? — напрягла память целительница. — Начинал простым помощником бухгалтера, а потом — да, сам занял эту должность, а впоследствии и заведующим продовольственного склада стал. Большой человек, — иронично обронил Барнс, но Ада видела тепло и гордость за отца, что благодаря своему уму сумел занять достойное место, став кем-то большим, чем сыном эмигранта. — Еще в Дерри, помыкавшись в поисках работы тут и там, дед понял важность образования, поэтому часть оставшихся от покупки квартиры денег отложил. На них он и отправил папу на курсы счетоводства, заметив его талант к точным наукам. А дальше уж все было в руках Джорджа, и он не подвел. В Бруклине мы считались одной из самых зажиточных и благополучных семей, все соседи обзавидовались и совсем не тонко намекали о желании породниться, словно невзначай знакомя отца со своими дочками и племянницами. Но папа только хмыкал, всегда будучи сам себе на уме, а женился на Уиннифред Коннолли, швее из Филадельфии, приехавшей на заработки в Нью-Йорк. Отец как-то зашел к ней за новым костюмом, когда его повысили, и где-то в процессе обсуждения ткани и фасона брюк, умудрился очаровать неприступную красавицу, подкупив ее нашим фамильным обаянием. Так мои родители и познакомились. Через полгода они поженились, а еще через год родился я. Видишь? Когда Барнсы встречают свою истинную пару, в вопросе брака мы не медлим, — насмешливо поддел блондинку сержант, но она едва ли обратила на это внимание, думая, не ослышалась ли. Брови Адалин взмыли вверх, и она совершенно растерянно произнесла: — Эм-м-м, постой-ка... Но ты же говорил, что твою маму зовут Вайолет? — солнечный луч скользнул среди листвы раскидистого каштана прямо в глаза целительнице, и она совсем по-детски зажмурилась, забавно морща нос. Глядя на нее, Джеймс почувствовал прилив нежности, на которую, как ему казалось, его сердце давно уже не было способно. Погладив чуть зарумянившуюся щеку девушки, он сложил пальцы козырьком, закрывая Аду от нахального солнца, и ощутил сильнейшее дежавю — забирая ее с румынской базы, именно с этого заботливого жеста началась их история. Эмпатка уловила сложные эмоции замершего на миг мужчины, и широко улыбнулась, явно подумав о том же самом, но не дала сбить себя с мысли, повторив свой вопрос. — Уиннифред Вайолет Коннолли, в замужестве Барнс, — эхом отозвался Джей, тем временем мысленно примеряя свою фамилию на Адалин. Выходило славно. — Как ты понимаешь, моя матушка тоже была дочерью ирландских эмигрантов, которые хотели сохранить частичку родины хотя бы в именах, но промахнулись. Мама любила Ирландию, но терпеть не могла свое первое имя, считая его слишком тяжеловесным и грубым, а сокращение от него — просто дурацким. А уж когда вышла повесть Алана Милна «Винни-Пух», в рекордные сроки ставшая безумно популярной в США, она его просто возненавидела, потребовав от всех знакомых называть ее Вайолет, и точка. Как видишь, непереносимость имен у нас семейная. Чуть помолчав и лукаво усмехнувшись, шатен развел руками, доверительно шепнув своей собеседнице: — Полагаю, что упитанный медведь здесь тоже сыграл немалую роль. Мама была чуточку склонна к полноте и обожала сладкое, но когда очередное платье становилось слишком тесным в талии, она решительно отказывалась от всего сдобного и вкусного, садясь на диету, и покусала бы любого, кто рискнул бы назвать ее пышкой. Но похудев до прежних объемов, руки Вайолет вновь тянулись приготовить сливовый пудинг, бармбрэк с цукатами или песочное печенье «Трилистник», в чем мы ее только поощряли. Отца безмерно веселило это противостояние воли и моды, но он снисходительно относился к маленьким женским причудам. Джордж любил маму любую, и какая разница, если она набрала пару килограммов? Вайолет для него все равно была прекрасней всех на свете. Да и, кажется, сегодня мы уже выяснили, что у дамы должно быть за что подержаться, — голос сержанта обрел мечтательную хрипотцу, серые глаза ярко заблестели, а руки словно невзначай огладили формы блондинки, многообещающе задержавшись на ее бедрах. Звонко рассмеявшись, Адалин тряхнула головой, не став поддаваться на мурлыканье этого Кота Баюна, и настойчиво вернула загребущие руки обратно на талию, игнорируя душераздирающий вздох в районе своего бюста. Погрозив пальцем Барнсу, что не упустил возможность оставить поцелуй на тонко пахнущей ванилью ладошке, отчего ему целительницу хотелось съесть, Ада преувеличенно строго заявила: — Не отвлекайся, я хочу знать о твоей семье все-все. А мы еще даже до твоих сестер не дошли! — Слушаю и повинуюсь, — притворно склонил голову Джеймс, но затем продолжил рассказ о тихом счастье Вайолет и Джорджа Барнсов. О совместных планах за завтраком и собранных ланчах мужу на работу, чтобы не питался всухомятку и мог угостить коллег домашним пирогом-стаутом. О походах в Центральный парк по выходным или на воскресную мессу, где мистер Барнс раскланивался со знакомыми, галантно приподнимая фетровую шляпу, а миссис Барнс держала его под локоть, демонстрируя подругам-сплетницам новое креповое платье и шляпку с атласной лентой в тон. О вечерах радиопередач, которые супруги благоразумно чередовали между собой: и когда звучала запись бейсбольного матча, Вайолет спокойно вязала в кресле, а когда транслировали «Нарисованные сны» или «Пьесы Арча Оболера», уже мистер Барнс шуршал газетой, даже не хмыкая на слащавые обороты мыльных опер. Об аккуратных стежках на рукаве любимого твидового пиджака Джорджа, который неудачно зацепился за гвоздь, — Вайолет просидела над ним половину дня, но уже на следующее утро супруг мог надеть пиджак, безупречные швы на котором было не сыскать и под лупой. О самом Джеймсе, который впитывал эту атмосферу любви и счастья, мечтая, что когда-нибудь и он сумеет найти столь понимающую супругу, разделив с ней и свои мечты, и планы, — на меньшее юный Барнс был просто не согласен. И, наконец, о потрясающей новости о прибавлении в семействе, которая перевернула мир Баки с ног на голову. — Но ты был рад? — уточнила Адалин, наслаждаясь размеренным рассказом шатена, и упорно отгоняя от себя тоску по своим родителям. Маму она не помнила вовсе, бабушки-дедушки умерли рано, а отец всего себя посвятил дочери, так что семья Арджент была еще меньше. Но хоть Джеймсу повезло. — И рад, и шокирован одновременно. Почему-то мне казалось, что у меня непременно будет брат, и я уже прикидывал, как буду его защищать, чему учить, куда возьму на рыбалку, поставлю удар и расскажу о боксерских стойках... Но когда родились Рэйчел и Ребекка, я только и мог, что таращиться на них издалека, — Джеймс растерянно улыбнулся, виновато пожав плечами. — Двойня, да еще девочки — они же совсем другие! Такие маленькие, они казались ужасно хрупкими и поначалу, у меня так тряслись руки, что мама и бабушка даже не давали мне их держать — я бы непременно уронил сестер. Но время шло, и я привык к их внимательным серым взглядам, цепким пальчикам, лепечущему детскому языку, постепенно складывающемуся в слова. Научился их держать, купать и переодевать, кормить из бутылочки и вставать по ночам, чтобы не пришлось подниматься маме — она и так уставала. Пережил колики и температуру, режущиеся зубы и первые шаги — и кто бы мог подумать, что младенцы бывают такими шустрыми! — позабавлено фыркнул давним воспоминаниям сержант, слегка качая головой. После чего многозначительно подытожил, бросая на девушку внимательный взгляд: — Так что с детьми я обращаться умею. Губы Адалин дрогнули, складываясь в нежную и полную понимания улыбку: — Прекрасная строчка в резюме для будущего отца — без шуток. Я буду иметь это в виду. Шатен тихо выдохнул, довольно кивнув, что его навыки были оценены невестой, и откинулся спиной на ствол каштана, вынуждая Аду, сидящую в его объятиях, переместиться вместе с ним. Теперь целительница почти лежала на мужчине, чувствуя вибрацию рокочущего баритона, зарождающуюся в его груди, что было безумно приятно и на редкость успокаивающе. Прижавшись щекой к кудрявой макушке, Джей продолжил рассказ: — Я был старше девчонок на двенадцать лет, так что чем-то само собой разумеющимся стало присматривать за ними, нести ответственность в отсутствие родителей, защищать от хулиганов. Отвечать на тысячу вопросов, учить простейшим вещам, дуть на разбитые коленки и заплетать косички... а затем переплетать их, потому что «они же кривые, Баки!» — Ада тихо захихикала, ярко представляя юного Джейми в окружении двух малышек, громко требующих то одно, то другое. — Учился быть старшим братом в полной мере этого слова, в общем-то, и мне это нравилось. С возрастом стало заметно, что, несмотря на то, что Рэйчел и Ребекка были похожи как две капли воды, характеры у них сильно отличались. Рэйч была тихой и усидчивой, вдумчивой одиночкой и эдакой вещью в себе. Любила шить и постоянно крутилась рядом с раскройным столом мамы, слушая пожелания ее клиенток как откровение свыше. Фасоны, вытачки, оборки, фестоны — эти словечки так и мелькали в ее речи. Рэйчел с малолетства отличала стачные швы от двойных выворотных, вечно таскала у бабушки клубки с нитками из корзины для вязания, нарядила всех своих кукол, а затем взялась за соседских, а ее одежда всегда была самой красивой и нарядной, даже если ее перешивали из старых платьев матери... Можно сказать, она нашла свое призвание с ранних лет, буквально горела им, и не так сильно нуждалась в чужом обществе, мыслями вечно пребывая в мире моды и фантазируя об очередном шедевре портняжного искусства. — Что с ней стало в будущем? — откликнулась эмпатка, почувствовав едва уловимые нотки грусти и горечи, потянувшие со стороны Барнса. Тот опустил глаза и прикусил губу, говоря очень тихо и словно нехотя. — Уже после войны она окончила школу и поступила на вечерние курсы в Институт Пратта, по специальности швея-универсал. Днем помогала маме в ателье, а по вечерам бежала туда, благо, что было недалеко — тоже в Бруклине. Выпустилась с отличием и на танцевальном вечере познакомилась с Деймондом Проктором, художником по костюмам в голливудском театре «Pantages». Он прославился своими бродвейскими шоу и водевилями, а также тем, что именно там ежегодно проходит церемония вручения премии «Оскар». У Рэйч и Деймонда вспыхнул роман, и он увез ее с собой в Лос-Анджелес, хотя родители были не в восторге. Проктор не казался им надежным человеком, и они не хотели отпускать дочь так далеко, но Рэйчел всех переупрямила, и все-таки отправилась покорять Калифорнию. — Все сложилось хорошо? — Ада осторожно потормошила замершего в раздумьях Джеймса, чей лоб прорезала тревожная морщинка. И его можно понять: огромный город на другом конце страны, огни Голливуда, местная богемная тусовка и люди творческой профессии, у которых семь пятниц на неделе и ветер свищет в голове. Неудивительно, что мистер и миссис Барнс беспокоились. — К счастью — да. Проктор, вопреки сложившемуся мнению, оказался порядочным человеком, нашел для Рэйчел ставку помощника по костюмам, а через год они поженились, — сержант внезапно ухмыльнулся. — Или, что гораздо вероятнее, сестренка просто не оставила ему других вариантов. Характер у нее был железным даже в детстве, упрямства хватило бы на десятерых, так что Проктор, поди и не пискнул под каблуком моей дорогой Рэйчел. Она родила сына и дочь, работала в «Pantages» даже выйдя на пенсию, и заменила супруга на должности, когда Деймонда разбил инсульт в девяностых. Полностью реализовала себя, став незаменимым специалистом в театре, прожила хорошую жизнь. Сейчас у меня есть двое внучатых племянников, Скотт и Кимберли, я пытался говорить с ними, писал в Калифорнию... Но все наше общение свелось лишь к поздравительным открыткам на День Благодарения и Рождество. В лучшем случае. Адалин беззвучно охнула, утешающе погладив сержанта по напряженному плечу. Голос мужчины был ровным, лицо — спокойным, но эмоции выдавали Джеймса с головой — ему было больно. Но пускай и так, он пытался оправдать родственников, которые не желали видеть его в своей жизни даже в роли воскресного дядюшки, вежливо послав куда подальше. — Я понимаю, правда, понимаю, почему все вышло именно так, — торопливо сказал он, заглядывая блондинке в глаза. — Я для них больше страница в учебнике истории, нежели реальный человек, а после вываленных в Сеть архивов Гидры, теракта в Вене и разборок со Старком в аэропорту «Лейпциг-Галле», мало кто захочет признаваться в родстве с печально знаменитым Зимним Солдатом, киллере с восьмидесятилетним стажем и кошмаре разведок всех стран мира. — Тебя же оправдали по всем пунктам! — Да, но мы все равно слишком далеки друг от друга, и дело вовсе не в расстоянии, — грустно улыбнулся шатен, стойко выдерживая очередной удар судьбы. — У них спокойная и размеренная жизнь, работа в сфере управления и PR, бранчи с коллегами из офиса и воскресные поездки на выставки современного искусства и в модные клубы. Я туда не вписываюсь, — словно почувствовав, что Адалин хочет что-то сказать, сержант добавил. — И я не могу винить гражданских, что они не хотят лишиться своего нормального и законопослушного мира, привлекая внимание моих врагов, Гидры, и просто желающих поэкспериментировать на родственниках того самого Барнса. Им проще сделать вид, что мы однофамильцы, и посылать мне открытки по почте... «Чтобы заткнуть свою совесть», — мрачно резюмировала про себя Ада, но мудро не стала проговаривать это вслух, хоть и подмывало. Ну как так-то, а? У Джеймса ведь никого больше нет! Брат их бабушки чудом выжил в плену и спасся, привел память и свою жизнь в порядок, с горечью узнав о смерти и родителей, и сестер. Но эти Скотт и Кимберли даже не хотят позвонить ему раз в месяц, или связаться по Скайпу, чтобы банально спросить, все ли у их родственника хорошо? Разумеется, Джей не станет никого грузить своими проблемами, но даже такое, не обязывающее ни к чему общение могло бы здорово ему помочь, особенно в период реабилитации. Чтобы не чувствовать себя таким одиноким, чтобы знать, что где-то там в Калифорнии у его племянников все в порядке, чтобы радоваться их успехам и повышениям, чтобы доктор Рейнор не кривила свой морщинистый рот в усмешке, некогда пеняя сержанту, что кроме номеров Сэма и Страйка, в его телефоне больше никого нет!.. Адалин оборвала себя, решив не кипятиться почем зря, и уважать решение Джеймса, но галочку в уме насчет Прокторов поставила. Совладав со своим темпераментом, и не позволив вырваться нецензурной тираде, прочувственно описывающей это страусиное поведение и малодушное закрывание глаз, целительница шумно выдохнула, и гораздо более настороженно поинтересовалась: — А твоя вторая сестра? Ребекка? Джейми улыбнулся так, словно солнце вышло из-за туч, и охотно пояснил: — Малышка Бекка... я ее просто обожал. Не пойми меня неправильно, я любил обеих своих сестер, но Бекс всегда занимала особое место в моем сердце. Она любила меня обнимать, ходила хвостом за мной и Стивом, таскала мне обед в доки, лихо отбривая разных нахалов и никогда не лезла за словом в карман. Она упорно одевалась в мои старые брюки и рубашки, несмотря на ужас мамы, была заводилой в нашем дворе, по выходным пропадала в «Эббетс Филд», в деталях пересказывая все бейсбольные матчи, что я пропустил из-за работы, и уморительно жаловалась, что девушки не могут служить снайперами, когда я получил назначение в 107-й пехотный. Она была... — Барнс задохнулся, не в силах описать эту удивительную маленькую женщину, но его глаза блестели слишком ярко и говорили Адалин гораздо больше любых слов. — Ты любил ее. — Всем сердцем, — развел руками шатен, обескураженно улыбаясь. — У нас была особая связь, какой у Бекки не было даже с Рэйчел, и она часто шутила, что это мы должны были родиться близнецами. Сестренка понимала меня с полуслова, хорошо относилась к Стиву и частенько навещала нас с маминым пирогом и свежими новостями, когда я съехал от родителей. В январе сорок третьего она провожала меня на войну, и моя храбрая, волевая Бекка при прощании плакала так, что сердце разрывалось. Словно знала, что мы больше никогда не увидимся. Бекс писала мне на фронт чаще, чем родители, знала всех моих сослуживцев поименно и даже познакомилась с Ревущими посредством переписки, когда Стив вытащил меня из плена в Аззано. В ответ она сообщала мне все весточки из дома, писала о наших общих знакомых, и это помогало мне держаться и идти вперед, несмотря ни на что. Постоянный голод, холодные леса, грязные сырые окопы, кровь, тысячи трупов в тлеющих городах — и письма Бекки, как лучик надежды в царящем вокруг аду. Я знал, что делаю все это не напрасно. И пока я защищаю Родину, нацисты не появятся на пороге моего родного Бруклина, не сравняют наш дом с землей, не зальют улицы кровью, не убьют родителей и не замучают сестер... — Джеймс умолк, прикусив щеку и бурно жестикулируя, но Ада поняла его без лишних объяснений. Действительно, вести из дома могут стать настоящей путеводной звездой, если ты сгораешь в горниле войны, не зная, выживешь ли завтра или погибнешь, оставив после себя лишь безымянную могилу и сухие строчки соболезнований от командира. — А когда я сорвался с поезда и упал в пропасть... шестнадцатилетнюю Ребекку, решившую отправиться на мои поиски, останавливали всем миром. Бабушка, родители, друзья — ее трижды ловили в порту, спорили до хрипоты, вынуждая остаться дома, а не рвануть во все еще оккупированную Европу, потому что командование не стало тратить ресурсы на поиск одного солдата на территории противника... — сержант плотно сжал губы, мотнув головой и отгоняя нахлынувшие воспоминания о белом снеге с алой кровью на нем. Его, Джеймса, кровью. — Но даже так, она забросала Стива и ребят письмами, заставив восстановить операцию буквально по минутам. Она в пух и прах разругалась с Филлипсом насчет секретности и военной цензуры, так и заявив, что ее не интересует имя мудака, которого мы брали, но она хочет знать, где пропал ее брат, и почему никто и пальцем не шевелит, чтобы найти меня! Она обложилась картами и вычислила квадрат, где я мог упасть в пропасть, она писала старосте Мюльдорфа — это небольшая австрийская деревня близ того горного хребта в Альпах, где меня подобрали гидровцы, — пояснил шатен, дернув уголком губ. — Сестра писала ему письма и слала мои фотографии с номером жетона и описанием того, во что я был одет на последней миссии, сулила приличную награду в случае любой информации... Бекка ни на секунду не допускала мою смерть. — Невероятно... — шепнула Адалин, часто моргая и словно наяву представляя лихорадочные поиски мисс Барнс, не желающей сдаваться и признавать брата погибшим, когда весь мир твердил обратное. Джей светло, ностальгически улыбнулся, крепче обнимая эмпатку, и на мгновение дрогнувший голос мужчины подтвердил: — Да, Бекка была невероятной. Много позднее, я читал ее письма ко мне, и узнал, что она даже и не думала о моей гибели, истово веря, что ее старший брат сумеет выкрутиться, обхитрить судьбу, как и всегда. Что я могу быть ранен, контужен или в плену — но не мертв, ни в коем случае. Конечно, Гидра сработала оперативно, и меня так и не нашли, но Ребекка единственная искала меня, и это трогало до глубины души. Сестра ни разу не посетила мою пустую могилу в Эвергринсе, на все вопросы журналистов категорично отвечала, что я не погиб, и даже добилась того, что и по прошествии лет в военном ведомстве я числился без вести пропавшим. Она подала в суд на Смитсоновский музей, захапавший мои вещи вместе со скромным имуществом Стива из нашей бруклинской квартирки, и выиграла дело, на всю страну заявив, что пока она своими глазами не увидит тело брата — он жив, и точка. А они — обыкновенные воры, и не имеют прав на присвоение моего личного имущества. — Ого! — Не то слово, — фыркнул сержант, забавно морща нос. — К сожалению, отсудить пожитки Роджерса ей не удалось, но зато мое добро дождалось меня в целости и сохранности. Одежда, книги, коллекция монет, которую я начал собирать еще совсем мальчишкой, все мои медали, письма, отцовская бритва — настоящий Золинген с деревянной рукояткой, и швейцарский нож, подаренный еще дедушкой... Сотрудникам музея пришлось делать копии для экспозиции их выставки Ревущих и Капитана Америки, но Бекка не согласилась продать им ни клочка бумаги, ни мою старую форму. Она хваталась за любой слух, любую возможность, но несмотря на все ее усилия, я безвозвратно канул в тех снегах. Если бы кто-то поддержал Ребекку в поисках, может, все сложилось бы иначе, но для всех окружающих я был мертв, и от отчаяния у сестры опускались руки. Но в глубине души, она не смирилась с этим, не теряя веры в меня. Шли годы, сестренка закончила колледж, и стала ветеринаром, как всегда и мечтала. Впрочем, если вспомнить, сколько раз я вытаскивал ее и Стива из подворотен, где шпана издевалась над щенками и котятами — даже не удивлен. Бекка прививала чувство правильного, наблюдая за мной и Роджерсом, поэтому терпеть не могла подонков, чем бы те ни занимались. Травля животных, приставания к девушкам, хамство старшим — она не гнушалась подойти и пристыдить негодяев, надрать уши малолетним пакостникам, вызвать полицию или соответствующие службы. Сестра подписала кучу петиций в пользу прав женщин, вступила во Всемирную федерацию защиты животных и всегда очень остро реагировала на творящуюся рядом несправедливость. — Думаю, она взяла вас в качестве своего морального компаса — пример-то перед глазами был замечательный, — понимающе кивнула блондинка, в голове которой рисовался образ юной, но решительной барышни, до безумия похожей на Джеймса. — Скорее всего, — изрядно смутившись, отозвался сержант. — Ее внутренний огонь притягивал людей, поклонников у нее была тьма-тьмущая, но замуж она не стремилась. Позднее, Бекка забеременела от своего возлюбленного, но когда тот не стал брать на себя ответственность, и свинтил с какой-то певичкой из Джерси, только пожала плечами, написав в своем дневнике, что «мужик с возу — бабе легче». И что генофонд у этого умника был хорошим, а уж воспитать сына хорошим человеком она сумеет. Родившегося мальчишку, здорового и крепкого, она назвала Джеймсом. Джеймсом Барнсом-младшим. — Лестно? — Немного. Но в этом случае имя слишком сильно повлияло на судьбу парня. Джеймс рос в тени воспоминаний обо мне, и хотел соответствовать, быть достойным. Он стал кадровым офицером, правда не снайпером, а пошел в разведку, и многого достиг. Несколько командировок — в Иран, Ливан, Гренаду, все с блестящими результатами, и множеством наград. Но в 1991 году Америка вела войну в Персидском заливе, освобождала Кувейт, оккупированный Ираком, и Джеймс не вернулся. Согласно официальному рапорту — пропал без вести. Но пара его сослуживцев уверена, что он погиб, уводя шахидов от лагеря с ранеными. Тело так и не нашли, хоронили пустой гроб. Ребекку очень подкосила его смерть, тем более что семьей Джеймс так и не обзавелся. Она даже внуками утешиться не могла. Адалин, сочувствующе сжала ладонь сержанта, тихо вздохнув. Да, и так тоже бывает — служба у военных весьма опасная, и гарантировать возвращение солдата никто не в силах. — С тех лет, Бекка полностью посвятила себя работе. Она выкупила ветеринарный кабинет, и со временем расширила его до частной клиники. В 2000-м она закончила строительство соседнего здания, устроив в нем приют для животных «Добрый след». Ты наверняка его видела, бежевое здание на углу Кингстон-авеню. — Это где детский музей рядом? — напрягла память Ада, рисуя карту Бруклина в голове. — Верно, через два дома от него. Моя сестра хотела помочь всем этим хромым ретриверам, лишайным мейн-кунам и зашуганным спаниелям, любить их, выхаживать и дарить заботу, и у нее получилось. Этот приют — один из лучших в Бруклине, и сестренку там до сих пор вспоминают теплым словом. Ее фото висит в центральном холле, — добавляет сержант, и Ада понимает, что тот навещал детище мисс Барнс, а может быть, даже думал о четвероногом друге. Внезапный порыв души заставляет целительницу загореться идеей, и она торопливо выпаливает: — Хочешь, навестим его вместе? Может, даже и официально. — Ты серьезно? — Почему бы и нет? Здоровых животных берут охотно, а вот больным или инвалидам приходится ждать своего человека годами! Но если Панацея вылечит всех покалеченных зверей, а один ловкий в обращении с сетевыми слухами Зимний Солдат пустит информацию, что такая живность приносит своим владельцам здоровье и удачу... обыватели разберут их, как горячие пирожки! — Хм, и даже не соврем — кошки и собаки действительно хорошо влияют на самочувствие людей, это научно доказанный факт, — Барнс коротко улыбнулся, а его глаза посветлели, словно летнее небо после грозы. — Ты, правда, хочешь это сделать? — Да, — уверенно кивнула Адалин, поглаживая крупную кисть мужчины. — К моему большому сожалению, я уже не смогу узнать твою сестру, но мне кажется, что ей бы это понравилось. Мы сможем почтить ее память, проявив заботу к делу всей ее жизни. Долгую минуту шатен пристально смотрел в аметистовые озера любимых глаз, после чего молча поцеловал хрупкие пальцы и прижался к ним щекой, крепко зажмурившись. — Спасибо. Ей бы такое точно понравилось, — хрипло сказал он. — И ты тоже, я уверен в этом. Они обнялись и на мгновение замерли в тишине, наслаждаясь этим простым, но глубоким моментом единения друг с другом. Но эта история была еще не закончена, поэтому Адалин бросила пытливый взгляд на своего солдата: — Что стало с Ребеккой? — Она так и не сошлась ни с кем другим, но никогда не была одинока. Ее окружали многочисленные друзья и коллеги, ученики и регулярно прибывающие волонтеры. Ее звали на конференции и званые вечера, в театр и кино, на выставки животных и симпозиумы ветеринаров. Бекс жила полной жизнью, и оставила в ней яркий след, повлияв на судьбы многих людей и животных — куда уж без них! Но, оказываясь дома, в тишине своих мыслей, она всегда возвращалась ко мне — словно чувствовала, что я все еще жив. — После стольких лет? — Всегда, — едва слышно шепнул сержант, пряча повлажневшие глаза. — Она писала мне письма, несмотря на то, что их некому было отправить. Носила мою фотокарточку в крохотной ладанке на шее, старую, еще довоенную. Вела дневники, делясь своими переживаниями и рассказывая историю нашей семьи после моего исчезновения. Она собрала несколько огромных фотоальбомов, тщательно подписав снимки, и тратила приличную сумму на звонки в Калифорнию — но вытребовала-таки у Рэйчел целую стопку фото ее детей и внуков, начиная от рождения и заканчивая снимками с их рабочих корпоративов. Ребекка забила мою комнату вырезками из газет и учебниками новейшей истории, словно зная, что мне придется учиться всему заново. А еще она оформила завещание на мое имя, пользуясь тем, что в военном ведомстве я значился не погибшим, а пропавшим без вести, — добавил Джеймс, и у эмпатки сошлись все кусочки мозаики. Господи, как же давно она это планировала? Сколько лет ждала и надеялась, стараясь не поддаваться беспросветному отчаянию, когда уже все, абсолютно все похоронили Джеймса? Глухой, охрипший от волнения голос Барнса, вторил мыслям Адалин: — Бекка верила, что я вернусь, до своего последнего вздоха, но я фатально опоздал. Она умерла в апреле 2014 года, в почтенном возрасте восьмидесяти пяти лет, и хотя я видел ее фотографии, мне никак не удавалось представить свою дерзкую, улыбчивую сестрёнку в образе этой седовласой старушки. Рэйчел скончалась в Калифорнии три недели спустя, а в мае грянуло «Озарение» и я оказался на свободе. Больше всего на свете я жалею, что так и не успел увидеться с ними. Заглянуть в глаза своих любимых женщин, единственных, кто помнил меня прежним, и поблагодарить за всё. Сказать спасибо Ребекке за то, что сделала, и за то, как неистово она ждала меня. Кто знает, может именно ее вера поддерживала меня на расстоянии всё это время? Давала силу и надежду? Джеймс сжал побледневшие губы, и пронзительные до дрожи слова повисли между ними, словно красная нить всей жизни Ребекки Вайолет Барнс: — ...Жди меня, и я вернусь, Всем смертям назло. Кто не ждал меня, тот пусть Скажет: — Повезло. Не понять, не ждавшим им, Как среди огня Ожиданием своим Ты спасла меня. Как я выжил, будем знать Только мы с тобой, — Просто ты умела ждать, Как никто другой*. Ада часто-часто задышала, чувствуя слезы, подступившие к глазам, и прильнула к сержанту, чье сердце громко грохотало в груди. Только эти строки могли так по́лно выразить судьбу этой удивительной женщины, чей брат сумел не только выжить, но и вернуться. Вернуться домой, в родной Бруклин, проделав столь длинный и сложный путь длиной в семьдесят лет. Длиной в целую эпоху. Минуты молчания текли медленно и размеренно на фоне умиротворяюще шелестящих деревьев, и когда целительница, наконец, сумела выдохнуть, не рискуя горько расплакаться здесь и сейчас, Джей невесомо коснулся губами ее виска, уводя возлюбленную от печальной темы. — Но особенно я благодарен Бекке за то, что она сумела сохранить нашу семейную реликвию, — серебряный взгляд опустился на парные кольца, и шатен робко дернул уголком губ. — Фамильные, дедушка передал их отцу, а тот собирался отдать мне, но, поскольку я не спешил связывать себя узами брака, родители хранили их у себя до поры до времени. Сестра не оставила их моим племянникам, и я рад, что смог надеть это кольцо тебе. Они особенные, правда, — Джеймс заговорщически улыбнулся. — Дед Джошуа думал, что они принесут удачу в браке, потому что их переплавили из остатков той волшебной чаши, два века хранившей мою семью. Неверящий взгляд Адалин прошелся по изящному украшению, плотно обхватывающему ее безымянный палец. — Правда? — Абсолютная, — уверенно кивнул шатен, ласково целуя тонкую ладонь. — Да, сюда добавили и золота, и серебра, но частичка старинного залога счастья по-прежнему остается с семейством Барнс. Мы не верим, что вся магия ушла безвозвратно — что-то да должно было остаться. Можно назвать это совпадением, но дедушка и бабушка жили душа в душу больше пятидесяти лет, ни разу серьезно не поругавшись. Мои родители любили друг друга до самого последнего дня, а теперь мы носим эти кольца. Круг замкнулся. Вот такая история у моей семьи, Ада. Порой счастливая, а порой горькая, как сама жизнь, но теперь и ты знаешь ее. — Спасибо, что рассказал мне, — эхом отозвалась Адалин, признательно глядя на жениха ярко блестящими глазами. — Я благодарна тебе за это, и клянусь — однажды мы расскажем эту историю нашим детям. Они будут знать свои корни, а родственники никогда не станут для них просто безликими фотографиями из семейного альбома. Нет, они познакомятся и с первым сержантом Барнсом, с его любимой Эрин, и всеми Барнсами после них. С Джексоном и Джонатаном, прадедушкой Джошуа, переплывшим океан, с Бригиттой, Джорджем и Вайолет, Рэйчел и Ребеккой. Теперь мы вместе будем их помнить, а значит — они продолжат жить в наших сердцах. Вместо ответа солдат сжал ее в объятиях, вложив в них все бушующие внутри чувства, без слов показывая, что принимает ее клятву. Долгий, чувственный поцелуй скрепил это молчаливое обещание, после чего пара неспешно направилась к своим лошадям, пасущимся на лугу, заросшем душистым разнотравьем. Закатное солнце заливало землю ало-оранжевым светом, бликуя на антрацитово-черной шкуре Урагана, и золотило светлую гриву Герцогини. Их всадники устроили догонялки до самого ранчо Антонио, задорно смеясь и подначивая друг друга. Сердца грохотали в унисон стремительной скачки, а на душе возлюбленных было необыкновенно легко. Сегодня Ада и Джеймс стали еще немного ближе, ведь доверие — это первый шаг к достижению цели. А цель этих людей — стать счастливыми вместе.

***

05 декабря 2024 год, особняк «Collina Solitaria», остров Панарея, Италия. — На третий раз точно получится, — бормотала себе под нос блондинка, пытаясь решить невыполнимую задачу. А именно, как впихнуть десятки пузырьков, флаконов, баночек и тюбиков, покрывающих широкий стол густой россыпью, в одну небольшую сумку. Тихий присвист сержанта, прислонившегося к двери залитой солнечным светом кухни, отвлек ее от каверзного занятия: — Ты решила ограбить магазин синьоры Кармеллы? — Вовсе нет! Просто... чуточку увлеклась, — Ада вскинула глаза, сдув со щеки кудрявую прядь, и слегка порозовела, безуспешно пытаясь принять невозмутимый вид, попутно подгребая разноцветное полчище баночек к себе поближе. — В Нью-Йорке такое не продается! — воскликнула целительница в оправдание твоего транжирства, но устоять перед качественной и натуральной итальянской уходовой косметикой не сумела бы ни одна женщина. Душистое апельсиновое мыло, увлажняющий крем на основе оливкового масла, сыворотка для сияния кожи и скраб из виноградных косточек, маски из местной голубой глины с водорослями и гигиеническая помада с аргановым маслом, миндальная пена для ванн и шампунь с маслом абрикоса для мягкости локонов... Эмпатка обожала ухаживать за собой, а Джеймсу нравилось касаться губами бархатистой кожи любимой или зарываться носом в шелковые кудри, тонко пахнущие цветами, которые так приятно было пропускать между пальцами. Поэтому мужчина никогда не протестовал против трат на «красоту», умещал свои принадлежности на одной полке ванной, по-джентльменски оставив три другие для бутылочек Адалин, и лишь беззлобно подшучивал, находя все эти женские ритуалы по уходу за собой довольно милыми и самую малость завораживающими. Так что вдоволь наухмылявшийся шатен сел рядом с невестой, уверенно подвинув к себе растолстевший ридикюль, и показал мастер-класс по укладке максимального количества вещей в имеющийся объем. После чего впечатленно приподнял брови, взвесив получившуюся торбу в правой руке. — Дамская сумочка — лучшее оружие ближнего боя! Один удар — и противник в нокауте. А это что? — внимание Барнса привлек маленький серебристый квадратик, забытый на столе. — Крем против морщин с гликолевой кислотой «Hydra Végétal»?! — сержанта аж перекосило. — Жуткое название, может, вернешь это обратно? Зачем он вообще нужен, уж морщины-то тебе точно не грозят? — Что? — недоуменно нахмурилась девушка, не припоминая такой покупки. — Ах, это! Это пробник крема, мне его дали бесплатно за объемный заказ. А будешь дразниться над моей честно полученной халявой, я намажу его на тебя — от снайперского прищура у кое-кого уже наметились «гусиные лапки»! — целительница подколола жениха, ярко улыбаясь и ловко устраиваясь на коленях мужчины, но пришедшая в голову мысль заставила замереть на месте. — Что уже надумала? — проницательно спросил Джеймс, с легкостью читая выражение любимого лица. Ада прикусила губу. — Джейми... Благодаря моей мутации и твоей сыворотке, мы обречены на долгую-долгую жизнь, и стареть будем очень медленно, но когда-нибудь это все равно произойдет. Однажды моя красота поблекнет, в волосах будут заметны белые пряди, морщинки украсят лицо и шею, а на бедрах прибавятся лишние килограммы. Спина согнется под тяжестью прожитых лет, и тогда мне действительно будет нужен и крем от морщин, и антицеллюлитный скраб, а может быть, даже россыпь таблеток и трость. Губы сержанта тронула ласковая улыбка, но он казался совсем не впечатленным этой перспективой их совместного будущего. Потеревшись своим носом о носик Ады, он нежно провел костяшками руки по ее высокой скуле и, любуясь аметистами невероятных глаз, задумчиво ответил: — Полагаю, что к этому моменту я и сам стану седым как лунь, беззубым и громко ворчащим на наглую молодежь стариком. Буду ковылять каждый день до аптеки и обратно, показывая средний палец гневно сигналящим водителям на пешеходном переходе, часами дремать в своем кресле перед зомбоящиком с Каспером на артритных коленях и просить тебя вязать мне стильные пояса из собачьей шерсти с узором в виде снежинок. Тебе придется любоваться моим уже не таким смазливым лицом до самого конца, но что-то мне подсказывает, что ты совсем не против такой перспективы? Адалин мгновенно вскинулась, решительно переплетая свои пальцы с прохладным металлом бионики: — Не против! Ведь это же все равно будешь ты. В подрагивающем голосе целительницы слышался целый океан чувств, и Барнс довольно улыбнулся в ответ, пристально глядя на нее. — Вот и я ничего не имею против. Ведь это будет прекрасная старость, с женщиной, которую я люблю. Ада растроганно заморгала, стараясь прогнать непрошенные слезы, чувствуя, как громко грохочет сердце в груди, а дыхание перехватило, да так, что сейчас она не сумела бы выдавить из себя ни словечка. Эмоции захлестывали через край, поэтому девушка отчаянно прижалась к Джеймсу, ощущая под пальцами частые удары сердца мужчины, вторящие каждому слову. — Я тоже тебя люблю. В горе и радости, богатстве и в бедности, болезни и здравии, и даже смерть не разлучит нас, — шепот клятвы целительницы прозвучал так уверенно и весомо, что Джеймс поразился звенящей в них силе, хотя и не сомневался в искренности Адалин. — Всегда, — эхом отозвался сержант, растворяясь в океане цвета индиго напротив. Кто из них первым потянулся ближе? Возлюбленные даже не заметили этого, поглощенные друг другом, упоительным поцелуем и волшебством любви, связавшим их души вместе. Горячечный шепот, пылкие слова признаний и руки, лихорадочно скользящие по стремительно теряющим одежду телам. Ада и Джеймс были счастливы как никогда в жизни, и это мгновение хотелось остановить навеки, чтобы любоваться им снова и снова, продлевая незабываемый момент до бесконечности. Вечер накануне отъезда прошел превосходно, словно чествуя солнечную Италию, будто впитавшую атмосферу любовной неги и покоя, но отпуск неумолимо подходил к концу. На следующий день пара решила попрощаться с гостеприимным островом и его жителями, подарившими им множество восхитительных воспоминаний, устроив долгую прогулку напоследок. Панарея... Это удивительно мягкая и теплая зима, которую они даже не ощутили в этом благословенном месте, словно с головой окунувшись в бесконечное зеленое лето. Это тени апельсиновых деревьев на площади Виа Виттория и яркие широкие платья на загорелых красавицах, строящих глазки проходящим мимо кавалерам. Это темный вулканический песок пляжа, о который плещется прозрачная вода цвета ультрамарина, сменяющаяся насыщенной бирюзой на мелководье. Это бездонная синева неба до самого горизонта, где солнце, зависшее в вышине, словно льется на тебя золотой патокой, согревая самую душу. Это шумные, блестящие рыночные ряды и бойкая речь итальянцев, бурно жестикулирующих каждому своему слову. Это узкие каменные улочки с гранитной брусчаткой, словно застывшие в Средневековье, и высокий, мелодичный звон, раздающийся с церковной колокольни ровно в полдень. Это бескрайние изумрудно-зеленые холмы и безмятежный покой веков и тысячелетий, который не в силах нарушить простым смертным. Это нежная сладость джелато на кончике языка и терпкие ноты ароматного красного вина, что делают каждый пережитый день лучше прежнего. Это потрясающие звездные ночи под чернильно-черным, бархатным небом и жаркий шепот признаний, безоговорочно пленяющий сердца женщин и мужчин. Это синьор Флавио, довольно подглядывающий на них хитрыми черными глазами, молодцевато подкручивающий усы и долго жмущий руку сержанта: — Посватался наконец, да? Я так и знал, что наш Солдатик неспроста привез с собой столь очаровательную синьорину! Возвращайтесь к нам, вам всегда будут здесь рады! Это озорник Марчелло, показательно вздохнувший при виде помолвочного кольца на руке Адалин и тайком вручивший ей ярко-алый цветок азалии, покуда Барнс отвлекся на минутку. — Если передумаете, я буду ждать вас. Всего-то лет десять осталось — я быстро расту, правда, — тихо шепнул смуглый мальчишка, зачарованно любуясь прекрасной леди, словно сошедшей со страниц волшебной сказки. — И на Панарее тоже жду. Обещайте, что приедете снова! — Обещаю, — Ада наклонилась и оставила невинный поцелуй на щеке тотчас зарумянившегося пострелёнка, а мгновенно возникший рядом с эмпаткой шатен подозрительно прищурился на эту парочку. Особенно на Адалин, ловко прячущую азалию за спиной. Так-так. — Что обещаешь? — обманчиво-мягко поинтересовался сержант, показательно приобнимая белокурую женщину и посылая предупреждающий взгляд малолетнему нахалу, не убоявшемуся самого Зимнего Солдата. Марче лишь выше задрал подбородок, салютуя синьору Барнсу, дерзко подмигивая Адалин и ловко ввинчиваясь обратно в толпу прохожих. — Вернуться сюда, — целительница примирительно погладила ладонь мужчины, ласково потеревшись щекой о его плечо. — Когда Господь создавал рай, то он точно брал Панарею за эталон. В жизни не видела места чудеснее. Кажется, я оставила частицу своего сердца среди этой благодатной земли. — Тогда мы просто обязаны вернуться, — тихо хмыкнул Джеймс, коротко целуя податливые губы и нежно мазнув кончиком носа по кудрявому виску. — Ведь отныне твое сердце принадлежит мне, и я не лишусь ни единой его крупицы. — Обещаешь? — Клянусь, — решительно отозвался Барнс, и Ада мгновенно поняла, что они сейчас не только о возвращении в Италию говорили. Впрочем, ее полностью устраивали оба варианта, ведь сердце Джейми тоже принадлежало ей. Уже сидя в самолете и провожая взглядом удаляющийся остров сквозь круглое окошко иллюминатора, девушка точно знала — они с сержантом непременно вернутся. Ведь к la bella Italia просто невозможно остаться равнодушным. Это место, где природа и культура сплетаются в удивительную гармонию, очаровало их раз и навсегда. Решено — однажды они приедут на Панарею снова. Слишком невероятна эта цветущая, благоуханная, вечнозеленая земля.