Боль ей к лицу

Тюрьма стала домом, и Лилиана привыкла к этому. К холодным стенам, к едва слышному капанию воды в дальнем углу камеры, к звукам шагов охранников, нарушающим размеренную тишину. Она научилась ценить эту тишину. Здесь не было придворных интриг, ненавистных церемоний и притворных улыбок. Никто не пытался использовать её статус или влиять на её решения. Однако одиночество в тюремных стенах было не единственной сложностью. Охрана — грубая, простая, лишённая уважения к тем, кого они считали ниже себя, — находила особое удовольствие в унижении. Лилиана слышала их грубые шутки, их смешки за спиной. "Принцесса в цепях" — так они её называли. Она не отвечала. Она давно научилась не реагировать на оскорбления. Её гордость теперь была тихой, внутренней, как огонь, который не могли затушить ни насмешки, ни холодные стены камеры. Она держалась. Держалась за память о прошлой жизни и за странное чувство спокойствия, которое тюрьма ей всё же дала. Здесь она наконец-то могла быть самой собой — без необходимости притворяться. В эти долгие часы одиночества она начала находить то, что казалось давно утраченным: свою истинную сущность. Лили поняла, что Рилей явно не долетела до общины. Если бы она была там, принцессу бы попытались как-то спасти. Однако ничего не было. Даже намёка на то, что принцесса когда-то существовала. Тем временем наверху про принцессу практически никто не вспоминал. Все были заняты либо королевскими делами, либо своим бездействием, вальяжно гуляя по садам и коридорам. Однако король Гисбах не думал отдыхать. В его руках было письмо, подписанное от руки и с королевской печатью — Каролины, королевы Йольфов. Той самой, которую по плану Гисбаха он должен был усадить за решётку под пятью метрами земли. Но вместо себя, словно чувствуя возможную опасность, королева прислала сестру. — Ваше Величество, что будете отвечать? — задал резонный вопрос один из слуг. И правда, что? Что именно нужно написать Каролине, чтобы заманить её в ловушку, а не устроить возможную засаду для самого себя. Ситуация должна была быть продумана с самого начала, но Гисбах будто сам вставлял себе иголки. — Позови вот эту... как её? — король демонстративно пощёлкал пальцами. — Рилей, — ответил слуга. — Её. Слуга поклонился, после чего удалился из кабинета Гисбаха. Мужчина же, в свою очередь, продолжал осматривать письмо, в котором дипломатическим языком было скрыто беспокойство о удержании принцессы Лилианы, будущей королевы Йольфов. Мужчина резко поднялся с кресла и подошёл к окну. Пейзаж не менялся: серое небо, которое никогда не меняло погоды. Небо фальшиво. Было неудивительно, что демоны, подобно Лили, сходили с ума от одного и того же. Дверь хлопнула, но вместо слуги перед королём предстала королева. — Чего тебе, Кроне? — голос был холоднее его сердца. — Я пришла, чтобы поговорить про принцессу Йольфов, — её голос был взволнован. Гисбах вздохнул, после чего вновь уселся в кресло. С укором и неприкрытым надменным взглядом он окинул жену, после чего холодно произнёс: — Опять? Когда ты уже успокоишься? Кроне не стала бояться мужа. Как бы он ни был жесток, королева всё ещё не потеряла остатки своей воли, не ставшей волей мужа. — Всё, что ты делаешь, — неправильно. — И что я сделал не так? Женщина подошла ближе к столу. Лицо её отображало негодование в перемешку с тревогой. — Принцесса не виновна в твоих интригах. Она не заслужила сидеть здесь! Резко поднявшись, он заставил жену осадить свой пыл. Взгляд его был таким же, каким его видела Лили, — бешеным, злобным. Но теперь перед ним стояла не ненавистная девушка из Йольфов, а родная жена. Однако отношения никак не изменились. — Здесь только я решаю, кто заслуживает, а кто нет! И ни одной женщине не позволено указывать королю! — Лучше это сделаю я, чем тебя заставят за это отвечать враги! Хлопок. Жестоко, крайне бездушно мужская рука ударила королеву по лицу. Кроне смогла устоять на ногах, однако след от пощёчины жёг холодной горечью. Дверь открылась, и в кабинет зашёл Карла, который оказался совершенно не вовремя. — Вам так и нравится заходить ко мне без приглашения, — цыкнул король. Карла сразу понял, что произошло, но идти против отца было ему не под силу. Он никогда не шёл против отца, особенно стоя перед ним. И сейчас, когда принц видел, как больно матери, Карла не стал вмешиваться. — Я не желаю вас видеть. Выйдите отсюда, — после чего жестом показал выйти принцу и королеве. Они не стали мешкать. Как только был отдан приказ, они тотчас покинули кабинет. По пути к выходу навстречу им шла черноволосая девушка в чёрном одеянии, которую Кроне и Карла не знали. Однако королева не собиралась сдаваться так просто. Что-то внутри неё болело за принцессу. Казалось, что женщина видела в ней себя в молодости. Когда совсем юная Кроне даже не знала статуса королевы и могла спокойно жить, не беспокоясь ни о чём. Сейчас всё было не так. Кроне запрещено покидать замок. Как только они вышли, королева остановила сына, прикоснувшись рукой к его предплечью. Карла сразу же остановился, вопросительно глядя на мать, а та, приобретая более серьёзный вид, проговорила: — Выпусти принцессу. Карла не знал, как реагировать на подобное. Пойти против воли отца, общества, ради прихоти матери? Возможно, но это имело последствия куда страшнее, чем выговор. — Отец узнает, и не сносить мне головы, — сухо сказал Карла. — Я не прошу выпустить её из замка, всего лишь поднять её сюда. Она не должна вянуть в стенах темницы, — на вздохе высказалась королева. Она понимала, что оставить Лилиану здесь — значит дать ей завянуть. И тюрьма будет не нужна, клеткой станут окна и стены. А охраной — всё светское общество. — Карла... Сын, прошу тебя, — устало сказала она. Кроне знала: её сын не такой, как его отец. В нём есть благородство и сострадание, хоть Карла и старался скрывать это. — Я что-то придумаю.