Фруктовая корзинка

Ган продолжал навещать Бума по ночам. Ночь через две — чаще не получалось, зато этот жадный маленький омега, который очень любил деньги, очень многое рассказывал своему щедрому клиенту. Про то, что деньги семьи Бума практически исчерпаны, а банда больше не хочет платить за мужа умершего главаря. Что дети Бума отданы в приют. Что когда дедушка омеги не сможет оплатить счёт, пациента отключат от аппаратов и дадут умереть. Ещё медбрат рассказал то, что слышал об истинных — сказки в основном, ничего такого, разве что среди сказок мелькнуло однажды имя профессора Таватсона, которое зацепило Гана. Он должен был узнать правду. Профессора отыскать оказалось очень легко, а проникнуть к нему в дом — и того проще. Увидев высокого и сильного альфу с высокомерным и суровым лицом, Ган чуть не передумал, но сжав в кармане складной охотничий нож, всё же решился. — Кто вы? — голос Паначая даже не дрогнул, когда он увидел в кабинете выступившего из тени человека с лихорадочно блестевшими глазами, взъерошенного, не слишком опрятного и красноречиво держащего что-то в кармане брюк. — Неважно, док. Мне нужна твоя голова. — Вы охотник за головами? — Чушь не пори. Ты же спец по истинности, да? Мне сказали, что ты прям самый спец. — Допустим. Садитесь. Хотите выпить? — Э, нет. Сам сядь, я постою. — Ган, несмотря на возбуждение, трезво оценивал обстановку и понимал, что сидя он окажется в опасном положении. Паначай послушно сел в кресло. О том, что он волнуется, можно было бы судить по лихорадочному пульсу венки, выступившей на виске, но Гану она была не видна. — Хорошо. Я вас внимательно слушаю. Зачем вам моя голова? — Мне нужно всё, что ты там знаешь об истинных. Я тут вроде нашёл своего. И он мне нужен живым. — А что с ним? — В коме. Уже несколько месяцев. И говорят, его скоро отключат от аппаратов. А он мой. Не их, не этого тупого Ау, а мой. — Ган зарычал, едва сдерживая раздражение. Кадык Паначая нервно дёрнулся. — Давайте, вы расскажете мне обо всём, а я пойму, что именно вам необходимо. — Ладно. Я постараюсь покороче. Из рассказа Гана следовало, что истинного у него украли, заменив фальшивым омегой с похожим запахом, поэтому он долго ни о чём не подозревал. А когда узнал — истинный был уже в коме. И теперь он должен получить своё. Паначай слушал Гана очень внимательно, оценивая не только услышанное, но и поведение того, кто фактически вломился к нему. Было понятно, что оба — и альфа, и омега, принадлежали к изнанке общества, были преступниками. Только вот удивляло то, что по словам Гана омега был замужем и даже имел двоих детей. Значит, связи с истинным он либо не имел вовсе, либо отказался от неё. И это делало историю этих двоих в разы интереснее. — Вы встречались с истинным ДО его комы? — Да, док. У нас разные районы, но мы не раз пересекались на встречах. Я должен был забрать его сразу, когда он ещё не вышел замуж за своего грёбанного слабака мужа. Но тот мне помешал. — У вас с омегой были близкие контакты? — Я не спал с ним. Мне подсунули сучонка с похожим запахом, я отвлёкся, а Ау тем временем заморочил Буму башку. С-суки. — Подсунули? — Скай. Гнилой персик. Никчёмный придурок. — Ган улыбался, когда произносил ненавистное имя. Чем больше он убеждался в связи с Бумом, тем сильнее ненавидел Ская. Винил его в произошедшем. Мечтал отомстить. Паначай, услышав знакомое имя, вздрогнул. После инцидента с беременностью Ская и отказом от терапии доктора Йима Паначай поневоле пересмотрел своё отношение к омегам. Пришлось признать, что он, должно быть, неправ в своей предвзятости. Что омеги не делятся на два вида, что они могут быть сильными, могут быть слабыми, что они просто могут быть, не касаясь его самого. Не задевая, то, что до сих пор так и не отпустило. Уже в терапии с другим специалистом, бетой, Паначай понял, что это он не отпустил свою боль и превратил её в оправдание и щит. И через полгода, когда смог признать свои ошибки — всё увидел иначе. И понял, о чём говорил Скай на самой первой их встрече. И стал уважать его, видя, как изменила и исцелила омегу истинность. Он нашёл и переписывался теперь с ещё одной парой истинных, которые жили далеко на юге страны, на границе с Малайзией, пожилой парой, вырастившей сыновей, воспитавшей внуков и сейчас присматривающих за многочисленными правнуками. Он собирался оставить на время свои исследования и уехать пожить рядом с ними, позволяя сердцу и душе окончательно зарубцеваться. Но к нему пришёл Ган. — Истинность это связь. — холодно сказал Паначай. — Узы, которые можно разорвать только изнутри. И если омега смог это преодолеть, никто не в состоянии восстановить разорванное. — Ты меня за идиота держишь? — Ган вынул зажатый в кулаке нож из кармана. Этот заучка, импотент паршивый смел врать ему в лицо?! Пора было изменить расклад сил в свою пользу. — Омега подчиняется альфе. И истинность заключена в альфе, во мне, он обязан подчиниться. Омеги тупые, они ничего не могут, пока не трахнешь их как следует и не вложишь в их крохотные мозги правильные мысли. Давай, скажи, как вылечить моего омегу, что я должен сделать, чтобы он ожил. — Что я за это получу? — Паначай держал лицо, хотя от услышанного его затошнило. Но показать это означало бы смертный приговор. Пусть и не врач, и не психолог, он видел психическое расстройство в человеке (человеке ли?) перед собой и понимал, что сумасшедший истинный с несформированной до конца связью реально опасен для окружающих. Не следовало дразнить хищника, нужно было усыпить его бдительность. — Я заплачу тебе. — отозвался Ган и снова сунул нож в карман. Он, наконец, сел напротив хозяина дома, развалившись на выставленном в середину комнаты стуле. — Хорошо заплачу. Как только он откроет глаза. — Ясно. Я должен его увидеть. — Э, нет! Так не годится. Ни один альфа не должен приближаться к моему омеге. — оскалился бандит. — Хорошо. Тогда скажу так. Истинность — это само по себе лекарство. Она исцеляет. Сперва тело, затем — душу. — профессор вспомнил фотографии новобрачных Фаттира, опубликованные в светской хронике. И их совместное фото перед самыми родами. Сперва тело, потом — душу. Или и то, и другое одновременно. Но для исцеления должна иметься душа. У существа перед ним души точно не было. Странно, но Паначай не боялся Гана, хотя понимал, насколько он опасен. — Значит, я могу его забрать, и он просто выздоровеет? — широкая безумная улыбка легла на лицо бандита. — Они и тут пытались меня надурить, ублюдки. Ненавижу. Ты! — он заглянул в холодные глаза Паначая. — Ты точно мне не врёшь? — Если позволите. — Чай привстал со своего места и увидел, как в руке Гана блеснул нож. — Я дам вам мои наработки по истинным. Это официально опубликованные материалы, поэтому они могут подтвердить, что я не лгу. — Давай. — Хорошо. — Чай поднялся с места и прошёл к шкафу с рабочими книгами и материалами. Сразу за ним была панель вызова охранной службы. Альфа рассчитывал, копаясь в шкафу, незаметно нажать тревожную кнопку. Но Ган заметил непонятное движение руки за шкаф и мгновенно оказался рядом с хозяином дома, приставив нож к его горлу. — Ублюдок! Ты что творишь? — Ни… Ничего. Я хотел снять с охраны этот сейф. — Это шкаф, придурок. — Он… — говорить было тяжело, худощавый безумец оказался сильным, и нож в его твёрдой руке очень давил на нежную кожу. — Он сделан под шкаф. Мои работы имеют… определённую ценность. — Так. — Паначая, наконец, отпустили. Но нож всё ещё был в руках Гана. — Отойди от шкафа. У тебя есть что-то про это не в сейфе? — Есть. — Чай потёр ноющую шею и вернулся к столу. Открыл ноутбук и под пристальным наблюдением бандита послал на печать файл своей лекции о природе истинности. — Вот. Можете забрать с принтера. — Я ухожу, но вернусь в любой момент, если ты вдруг решишь про меня кому-то рассказать — тебе не поздоровится, обещаю. — Ган выскочил в дверь, предварительно свалив Чая сильным ударом по лицу на пол вместе с его креслом. Когда тот немного пришёл в себя после удара, смысла вызывать охрану уже не было. Паначай хотел бы помочь неизвестному омеге, но у него не было ничего, кроме имён. Ау и Бум. И Скай, которого он знал. И понимал, вспоминая состояние омеги, на что способен этот буйнопомешанный. Однако, надо было что-то делать. Потирая гудящую голову, Чай написал Прапаю Фаттира. *** Сбежав из дома профессора, Ган затаился, решив пропустить один визит к Буму, чтобы не быть пойманным. Он читал и перечитывал заумный текст, половину слов из которого просто не понимал. Но из того, что до него доходило, следовало то, что сказал профессор — истинность исцеляла и даже восстанавливала утраченное иногда. Теперь было понятно, почему гнилой персик оказался плодовитым. Что ж. Это вполне соответствовало планам Гана на счастливое будущее с Бумом. Теперь его нужно просто-напросто украсть из больницы, привезти сюда и не отходить от него до тех пор, пока омега не восстановится. Гану стало очень сложно сохранять душевное равновесие, и он вскрыл заначку с наркотой, чтобы хоть немного утихомирить возбуждение и тревожность. Следующие несколько дней прошли как в тумане. А потом заначка кончилась. Оказалось, в наркотическом угаре Ган провёл почти две недели. Он, немного приведя себя в порядок, кинулся в больничку, но выяснил, что сегодня не та смена. Тогда просто пошёл и попытался залезть в окно палаты Бума, но к его ужасу на кровати лежал какой-то альфа в бинтах и на растяжках. Остатки разума, подорванные наркотиками и перевозбуждением, оставили Гана. Он сбежал от больницы и принялся шататься по ночным улицам, собираясь отыскать профессора, которого подозревал в похищении своего омеги. На самом деле, Бум умер неделю назад, его сердце не смогло дальше биться несмотря на аппаратную поддержку. И разорванная им когда-то связь не оповестила Гана о потере. Да и не смогла бы — сквозь толщу сумасшествия и наркотиков. Ган бродил по улицам третий день, когда его внимание привлёк знакомый запах. Засыпающий на ходу, не евший уже пару дней, Ган был похож на пьяного нищего забулдыгу, но бешенство, гнавшее его беспорядочно по городу, немного утихло к этому времени. Аромат персика, сладкий и яркий забил ему ноздри, заставив остановиться и замереть. Что-то щёлкнуло в голове. Он решил, что нашёл того, кого искал все эти дни, того, кто ответит ему за всё. Осторожно словно хищник, он осмотрелся, впервые придавая значение тому, что его окружало. Какая-то детская площадка в каком-то парке, окружённая высокими, остриженными в виде забора, кустарниками. И за нею — он. Персик. Тот самый неблагодарный щенок, сбежавший из его дома. Тот самый, который должен прислуживать ему и его омеге в их доме. Он ведь, наверняка и шёл сюда, чтобы забрать своё по праву, а Бум заждался его там, дома, устав подогревать ужин… Или завтрак? Неважно. Остекленевшие глаза с расширенными зрачками рассматривали одетого в белый костюм с розовой кружевной блузой Ская, похожего на нежный персиковый цвет. Он склонился над детской коляской, в которой сидели два близнеца. Поправив детям завернувшиеся на пухлых ножках носочки, Скай отошёл к скамейке, на которой оставил пару пакетов и сумку. Телефон звонил, и по рингтону он уже знал, что звонит муж. Последнее время Прапай выглядел встревоженным… — Пи Па-ай! — Где ты? — торопясь ответить, Скай нажал громкую связь, и голос Прапая раздался на всю площадку. В коляске тут же загулили близнецы, слыша отца. — Я вышел погулять с Аруном и Артитом. Кокосики расшумелись, а я не хотел тебя будить. Мы здесь, недалеко, дошли до парка через улицу, немного проветримся, пока не жарко, потом зайдём за твоими любимыми бу… — Скай, радость моя! Я же просил тебя не ходить без меня никуда! — голос альфы был переполнен волнением и любовью, и почему-то именно это зажгло разум Гана. Разрушить. Он должен это разрушить, потому что оно разрушает его самого! Он сделал первый шаг к Скаю, стоявшему к нему спиной. — Пи Па-ай, перестань, я не один, здесь кругом люди, ну что может случи… — шею омеги обвила жилистая рука, а в бок что-то кольнуло. Телефон выпал из руки в детскую коляску, в ноздри шибануло вонью немытого тела, гнилью и запахом прелых листьев. Таким кошмарно знакомым запахом. Глядя на близнецов расширившимися глазами, он вслушивался в шипящий на ухо шёпот: — Дёрнешься или заорёшь, я их убью. Ты пойдёшь со мной. Тихо. Скай кивнул. Он сейчас должен был увести Гана от детей. Любой ценой. На телефоне есть GPS, Прапай найдёт малышей быстро. Главное — увести от детей. Молча. Покорно. Нужно испугаться, чтобы он поверил. И Скай подумал о том, что видит сыновей в последний раз. Уводя его с площадки, Ган улыбался безумной улыбкой и вдыхал всей грудью миндальную горечь.