День Гая Фокса

Вероятно, подумав о ботинках Уильяма Джеймса Мориарти, вы представите себе идеально начищенную пару обуви, которая просто вопит о благочестии и образованности своего владельца. На самом деле, все несколько сложнее. Шерлок Холмс никогда не доверял людям со слишком чистой обувью. Они все либо белоручки, либо психопаты. Иногда — не будем называть имен — это сразу два в одном. Шерлок приметил обувь Уильяма еще тем сентябрьским днем, когда они впервые встретились и впервые подрались. Это были потертые от прогулок ботинки человека, готового к действию, а не к созерцанию. Ни у кого из братьев Мориарти не было чистой обуви. Даже у Альберта. Его обувь всегда была покрыта пусть и совсем тонким, но слоем пыли, будто он любил погулять на улице в течение учебного дня. Ботинки Льюиса тоже не отличались безупречностью: на них были подсбиты носы. Верный признак страстного футболиста. Ну а обувь Шерлока Холмса… Вы когда-нибудь видели дохлую крысу? Нет, к обуви это не относится. Просто вопрос. Уже почти зимнее солнце висело в небе, отбрасывая золотистое сияние на пожухлую траву, когда Шерлок и Уильям поднимались на крутой холм. Танцевальные туфли Уильяма болтались у него на груди, связанные шнурками. Шерлок стянул спортивные ботинки просто за компанию. Воздух был густым от запахов и звуков: на кухне готовили еду, на спортивной площадке бегали, прыгали и орали. Орландо Уоллес, получивший высшую оценку за контрольную по химии, счастливо завывал где-то вдалеке. — Так что? — спросил Шерлок. — Альберт больше не наказывает тебя за прогулы? Уильям сделал вид, что призадумался. Было о чем. Слухи о двух трупиках прокатились по колледжу, как… Сейчас объясним на пальцах. Представим, что слухи и сплетни — это как химическая реакция между двумя веществами, скажем, водородом (H₂) и кислородом (O₂). Эти два элемента могут существовать в воздухе без особого взаимодействия, но как только они вступают в реакцию, возникает взрыв (H₂ + O₂ → H₂O + энергия). Главным катализатором стала таинственность. Полиция не сказала, что это были Мэйфэйры. Но кто понял, тот понял. Шерлок сразу обозначил, что он могила. По правде говоря, он до сих пор чувствовал себя немного виноватым. Если бы он был повнимательнее в тот день… Шерлок уже представил, как старший брат немедленно окрестил бы этот случай «грубой ошибкой в наблюдении». Кстати, надо пойти к викарию и заказать молебен за одну гадкую душонку. Шерлок сделал вежливую паузу в гадостях в знак уважения к пребыванию брата в Тауэре. Но терпение было на исходе. Что бы написать в записке для викария? «Помолитесь за Майкрофта, которого мы потеряли. Он больше не шкерится под кровать, потому что Адель со скалкой ищет его по всему дому. И больше не ржет, как конь, потому что не может из-под этой самой кровати вылезти». — Альберт и сам в последнее время гуляет, — наконец родил ответ Уильям. — Не думаю, что у него есть повод меня в чем-то упрекнуть. Шерлок сел на траву, вытянул ноги вперед. — Скажи, у тебя есть гениальный план по разрешению всей этой великолепной ситуации? Уильям сел рядом, потирая шею — одежда для танцев была сильно противнее обычной формы. — Есть. — О, черт. У меня тоже. Давай выясним, чей лучше. — Мой, — совершенно серьезно ответил Уильям, и сердце Шерлока пропустило удар из-за этой совершенно наглющей самоуверенности. — Правда? — Шерлок поднял бровь, преувеличивая свое недоверие. — Не забывай, на моей стороне законы природы. На твоей... алгебра. — Это прекрасная союзница, — с излишней серьезностью заметил Уильям. — А что смешного? Шерлок не успел сообразить, что улыбался. Это была естественная реакция, когда он смотрел на Уильяма. О, пожалуйста, кто-нибудь, киньте в Шерлока Холмса вилку для орехов. Такая же есть? У аристократов много ненужной белиберды. Вилка для орехов вполне звучит как… Уильям вытянул руку вперед, смахнул со лба темные волосы. — Какой-то ты красный. На мгновение легкий ветер, казалось, затих, и никто из них не говорил. Расстояние между ними было не совсем таким, как раньше. Шерлок не мог назвать момент, когда случайные и нет прикосновения Уильяма стали выглядеть для него почти провокацией. Все веселое вдруг стало… с подтекстом? Это точно была вина Альберта и его взрослых разговоров. Да, козел отпущения найден. Все, что Шерлок мог сделать, это ни в коем случае не показывать Уильяму признаки своего ненужного взросления. Поймите, поцелуи — это еще туда-сюда. Это в целом ничего не значит. Они делали это полушутя, иногда неловко сталкиваясь зубами, иногда — со звуками. Шерлок резко свел ноги. Тело как будто налилось свинцом. О, прекрасно. Надо сменить тему. — Ты передал реестр ядов миссис Коттикут? — спросил он, надеясь, что Уильям больше не дотронется до него. Уильям кивнул, заправил волосы за уши. С этим реестром тоже было приключение. Майкрофт, отъехавший в Тауэр, заранее позаботился обо всем. Пока Шерлок спал после их обмена любезностями в гостиной, Майкрофт написал записку и сунул ее брату в рот. Дурачок так хотел, чтобы Шерлок взял реестр с собой в Итон, что даже не стал использовать никакой шифр. Либо он дурачок, либо он очень не хотел подвести того, кто и попросил его вернуть этот талмуд в Итон. — Я доверил это дело Альберту. Он у нас теперь в близких отношениях с миссис Коттикут. — Ты ей веришь? Ну, только честно. — Не совсем. — А я совсем не верю. Ни одной женщине. — Правда? — хитро улыбнулся Уильям. — А маме? — Это другое. — «Это другое», — передразнил Уильям в манере, которая значила, что он сейчас бросится вперед. Шерлок выставил локоть вперед, отражая удар, а потом, не особо понимая, что делал, вывернулся и подмял Уильяма под себя, схватив за самый нелепый элемент танцевальной формы — галстук. Теперь в воздухе повисло тихое напряжение, едва уловимое изменение. Шерлок чувствовал это по тому, как чужое присутствие становилось тяжелее, плотнее, неприличнее; как дразнящая улыбка дрогнула всего на долю секунды, прежде чем Уильям снова взял себя в руки. Шерлок не хотел позволять своим чувствам вырываться, не хотел делать ничего плохого, ничего такого, что разрушит их дружбу, пусть уже не совсем невинную. Но рука сама потянулась к открытой шее. Уильям дернулся от прикосновения холодных пальцев к коже, едва заметно округлил глаза. В голове Шерлока кто-то старательно колотил все, что попадалось под руку. Особенно досталось рассудку и логике — эти бедняги уже валялись по углам ринга в полнейшем нокауте. Что-то древнее и темное надавило на спину, заставило Шерлока наклониться ниже и коснуться пульсирующей жилки на шее самым кончиком языка. Кожа Уильяма после танцев была горячей и соленой на вкус, и в голове этот кто-то взял гигантскую кувалду, замахнулся — и ломанул по всем остаткам здравого смысла так, что Шерлок прижался ближе, открыл рот пошире, и стал остервенело и неумело целовать. — Шерли, — Уильям пошевелился под ним. — Мне больно. Шерлок знал — чувствовал, как натянул галстук, как иногда кусался, но нечто мешало ему остановиться. — Мне больно, — повторил Уильям уже строже, и больно стало Шерлоку: его толкнули коленом в грудь, отбросили подальше. — Извини, — сказал Шерлок не своим голосом. — Извини. Это все Альберт. Кстати, где он сейчас? Уильям не сразу ответил: лежал, приподнявшись, и мерил Шерлока каким-то новым взглядом. Но потом облизал губы и проговорил: — Наверное, у конюшен. Он собирался покататься на лошадях с сокурсником. А зачем тебе Аль… Но Шерлок уже побежал вниз по холму, неловко махнув рукой на прощание. Черт, а у него, кажется, появляется привычка убегать всякий раз, когда природа их отношений становится все более размытой и противоречивой. Уильям задал хороший вопрос. Зачем Шерлоку Альберт? Во-первых, граф Мориарти девчонку-то за руку никогда не держал. Ну, кого вы хотите обмануть. Это очевидно почти так же, как реакция крепкой водки с медью. Мальчики, уже переспавшие хотя бы с проститутками, ведут себя нагло, самоуверенно и высокомерно. А Альберт, хоть и сочетал в себе эти качества в разных пропорциях, все-таки приобрел их другими путями. Но вариантов больше не было. Шерлок пошатался у конюшен, заглянул внутрь. Лошади фыркали в стойлах, их окружал запах сена, травы и нечистот. Доверившись интуиции, Шерлок решил намотать круг, и не зря. За конюшней он услышал знакомый голос. — Я надеюсь, Джон, — говорил Альберт, — что это останется между нами. — Конечно, — ответил другой голос, но тоже знакомый. Это точно был тот тип, который ночью видел Шерлока и Альберта во внутреннем дворе. Шерлок громко хмыкнул, но чудом не выдал себя. Альберт выглядел так, словно его кто-то долго и старательно валял по траве. Сухая зелень в волосах, следы на рукавах и коленях. «Джон» был не лучше: растрепанные волосы, немного красные щеки. И вы туда же, мрачно подумал Шерлок. У него возникла еще одна странная мысль — а что бы сказал мистер Диккенс? — но он решил на ней не сосредотачиваться. Все его намерение поговорить с Альбертом о проблемах созревания вдруг улетучилось. Почему-то стало неприятно и — совсем немного — завидно. Он побегал вокруг футбольного поля, и это немного помогло освежить голову. В нее сразу потекли гениальные идеи. В комнате Шерлок, едва сдерживая смех, достал чистые листы. Он не до конца понимал, что именно он хотел устроить, но какая-то часть его мозга с восторгом пищала: это будет интересно. Дорогой Меня-Оправдали, — начал писать Шерлок, На случай, если от тюремной баланды у тебя поехала крыша, то напоминаю: я, волею печального рока, твой младший брат. Я умнее, красивее и сильнее тебя, и так было всегда. Адель просила меня иногда тебе писать, потому что этого больше никто делает. Этим письмом я сжалился над тобой. Новостей нет. Кроме того, что я чертовски умен и продолжаю блистать своими умениями. Недавно мне представился очередной шанс применить дедукцию. Попробуй и ты, только осторожнее, а то лопнешь. Дано: юный граф Мориарти и его сокурсник по имени Джон. Что я увидел: следы земли на коленях, рукавах, волосах у графа и общая растрепанность у Джона. Что я услышал: граф попросил Джона сделать так, чтобы «это осталось между ними». Единственное, чего я не смог понять, так это в каких позах они это делали и насколько долго. Может, ты подскажешь? Без уважения, твой брат Мистер Святой * У брата Альберта была интересная черта: он недооценивал по-настоящему сложные вещи и раздувал незначительные. Когда Льюиса приняли в Итон — и причины этого решения до сих пор оставались загадкой, — он сказал Альберту, что ударил другого мальчика. — Надо было еще и уши ему отгрызть, — отозвался Альберт, помешивая чай. — Сколько раз? Льюис задумался. — Много. — Что ж, — Альберт отложил ложку в сторону, с безупречными манерами поднял чашку к губам. — Тебя вызовут к тьютору, но ничего больше. Скажи мне, когда. Я пойду с тобой. Но мальчик не пожаловался. Вот как это началось: Льюис вытирал пыль в классе, потому что никому другому этого делать не полагалось. Дверь открылась и закрылась, за спиной послышалось шуршание ткани. Одноклассник Льюиса по имени Энтони Фокс гордо снял штаны. Хотя гордиться там, на скромный взгляд Льюиса, было особо нечем. — Отсоси мне, — сказал Энтони с таким видом, будто очень долго репетировал. — И я дам денег. Льюис отжал тряпку, развесил ее на подоконнике. Спрятал волосы за уши. — Ладно, — ответил он. — Но я стесняюсь. Закрой глаза. Льюис слабо верил, что это сработает, но Фокс оказался тупее: зажмурился, сжав кулаки. Льюис потянулся за шваброй. Он сломал Фоксу одно или два ребра, разбил губы и готов был даже отрезать ему кое-что своим любимым ножом — но остановился. Наверное, на первый раз хватит. Уже потом, когда тьютор отпустил их, Альберт сказал: — Я тобой горжусь. Но оказалось, что отпустили только Льюиса. Кто-то должен был ответить за драку, кого-то должны были побить. Альберт носил рукава спущенными где-то неделю. Льюис столкнулся с чувством, которое было трудно распознать: благодарность вперемешку с теплом. Неужели ему действительно было дело до эмоций Альберта на его счет. Льюис ночевал у Альберта в течение нескольких дней. Обычно этим занимался Уильям — Льюис неохотно, но привыкал к этому имени, — но он тогда работал над своей книгой. При всей любви к брату, спать со светом было неудобно, да и сам Уильям не любил, если Льюис молча терпел неудобства. К тому же, брату Альберту нужна была помощь: порой он очень плохо спал, метался по подушке, кого-то звал и — совсем-совсем редко — плакал во сне. Льюис помогал ему своим присутствием. И любопытство брало верх. В одну из ночей Льюис дождался, пока Альберт уснул, и закатал чужие белоснежные рукава. Как выглядят следы от розг, в Итоне знают все. Это резкие длинные линии. Но было и еще что-то. Льюис посмотрел пару секунд, запоминая, и накрыл Альберта одеялом. — Когда ты начал курить? — спросил Льюис потом, чувствуя, что он сделал недостаточно для Альберта. — Не помню. Довольно рано. А что? Тоже хочешь? Льюис покачал головой. Их маленькие разговоры плохо клеились даже спустя время. У Уильяма получалось лучше, с самого начала получалось лучше. Настоящее сближение случилось после заседания Спиритического общества. Альберт как мог изворачивался, чтобы туда не ходить, но нельзя убегать вечно. Уильям ушел за водой и чем-то сладким, а Льюис остался в комнате. Присел на ковер, не зная, что ему делать. Спина Альберта все еще беспомощно подергивалась, и Льюис положил руку поверх зеленого жилета. Тело под рукой вздрагивало, тряслось, а потом стало успокаиваться. — Спасибо, — сказал Альберт в ковер. Повернул голову, показывая красную от ворса половину лица. — Иногда я чувствую себя лишним, — Льюис решил, что лучший способ помочь — это поделиться с Альбертом чем-то личным. Показать, что он наконец-то ему доверяет. Они посидели так и молчали, пока глаза Альберта из бездонных колодцев превращались обратно в острые драгоценные камни. Он втянул носом воздух, приподнялся на руках — медленно и осторожно. — Ну что за ерунда, — сказал Альберт, убирая мокрые от слез волосы с лица. — Ты не лишний. Я думаю, что ты и есть причина, по которой твой брат согласился принять мое предложение. Льюис и сам так думал. А еще он думал, что Альберт непременно потянет их туда за собой — туда, откуда он с таким трудом возвращается в реальный мир. Но Льюис никогда не боялся привидений. И он готов защитить брата. И одного, и второго. С того момента Льюис стал наблюдать за тем, как Альберт общался с другими мальчиками. И он никогда не видел ничего, кроме презрения — губы Альберта складывались в ту улыбку, которую он надевал всякий раз, когда его начинало подташнивать. Были, конечно, и те, кто не понимал тонкой игры полунамеков и недомолвок. — Эй, — однажды позвали сзади, и Льюис оглянулся, положил книгу на колени. — Ты младший Мориарти, да? Я думаю, ты мне поможешь. Судя по внешности, это был Джон Паулер, на которого Альберт регулярно жаловался. Что само по себе необычно: Альберт никогда и ни на что не жаловался, а про своих поклонников предпочитал не упоминать. Возможно, тут действительно была какая-то странная симпатия. Причем с обеих сторон. Но Паулер не вызывал в Льюисе чувство угрозы, скорее, легкую головную боль. Бояться нечего. Льюис кивнул, оценивая, насколько вежливым будет снова уткнуться в книгу. — Твой… брат оставил это во дворе, — Паулер выудил из сумки незаконченное вязание и две длинные блестящие спицы. Вязание выглядело по меньшей мере уродливо. — Я не трогал, — заметил Паулер, уловив взгляд Льюиса. — Оно таким и было. — Знаете, — вздыхал Альберт позже, когда Льюис отдал ему вязание, — если в бочку дерьма добавить ложку меда, это все равно будет бочка с дерьмом. — Льюис, закрой уши. — Уильям закончил что-то писать в тетради и потянулся. Потом Льюис послушно закрыл уши и подумал о том, что Альберт назвал Джона Паулера «ложкой меда». На Рождество эти двое целовались. Альберт по секрету рассказал Уильяму, а Уильям по секрету рассказал Льюису. Альберт очень смутился и не разговаривал с ними целых двадцать минут. — От этого дети бывают, — серьезным голосом сказал Уильям и подмигнул Льюису. Лицо Альберта примерило на себя все известные науке цвета и снова стало белым. — Я тебе больше ничего не расскажу, Уилл. — И не надо. И так весь Итон говорит о том, что сердце графа Мориарти растаяло. — Хороший выбор, — тихо сказал Льюис. Братья посмотрели на него с одинаковым недоумением. — О чем ты? — спросил Альберт. — Этот Паулер не выглядит уродом. Уильям легонько улыбнулся, а Альберт разозлился. Сразу выпрямился, стал делать вид, что смотрел в окно. В этом, наверное, была его проблема: Джон ему нравился. По очевидным причинам Альберт нажил себе с десяток врагов и не нажил ни одного друга в Итоне, но теперь у него, кажется, появился шанс. Интересно, как выглядела их школьная жизнь в письмах, которые Альберт с завидной регулярностью отправлял вынужденным опекунам. Вряд ли там упоминались избиения, домогательства и… Льюис не знал, как назвать то, что происходило с Альбертом. Иногда он просто покидал этот мир, уходил в какой-то свой. И никто, никто — даже Уильям — не знал, что он там видел. Когда Альберту исполнилось восемнадцать, у них стало побольше денег — по крайней мере, у самого Альберта. Он стал писать опекунам гораздо реже, но не пропускал ни одного письма в новом графике. До полного вступления во все права ждать еще три года, но и той степени свободы, что появилась, как будто было пока достаточно. Все поменялось довольно резко. Для себя Льюис решил, что все изменилось со дня шахматного турнира. Альберт перестал даже здороваться с Паулером, хотя до этого регулярно снимал шляпу, жал руку или даже говорил о погоде. — Поговори с ним, — не выдержал Льюис за ужином. Если Альберт игнорировал Паулера, последний ловил Льюиса в коридорах и задавал ему вопросы: как дела у «брата», не слишком ли он ушибся на фехтовании («я старался быть с ним аккуратнее, но 'твой брат' все равно потянул запястье»). — Я не хочу, — признался Альберт. И добавил что-то странное: — Опять все пойдет не так, как нужно. Это он, наверное, про поцелуй, — догадался Льюис. От всех этих историй у него немного болела голова. Уильям попросил Альберта навестить миссис Коттикут и передать ей то, что она хотела. Альберт согласился сразу, это было ожидаемо. Но приглашения с собой Льюис не мог предвидеть. Дом четы Коттикут выглядел ухоженным, но староватым — как почти все в этом графстве, не считая здания колледжа и редких резиденций королевских особ. Это не было жилищем богатой вдовы, у которой на полках скапливались драгоценности. Ни зеркал в золотых рамах или потрескавшихся статуэток, на которых пылился вековой налет. Каждый уголок казался наполненным отголосками прошедших лет, просто в более примитивном виде. Полы скрипели, как старые книги, чьи страницы давно пожелтели, а окна тускло пропускали свет, из-за чего комнаты казались туманными и скрытными. На минуту Льюису тут даже понравилось. Вдали, на втором этаже, из редких мгновений тишины доносился звук звенящего колокольчика — там жила мать миссис Коттикут, если Льюис правильно запомнил. — Зря я дала тебе адрес, — засмеялась миссис Коттикут, проводив их в гостиную. Она весело шуршала простым черным платьем. — Спасибо, — Альберт сам взял у Льюиса пальто и немного неловко передал его миссис Коттикут. Льюис потупил взгляд. Никто и никогда не поверит, что эти двое — любовники. — Вы… одни? — спросил Альберт, усаживаясь в кресло. Оно оказалось большеватым для него: он провалился вглубь, смешно подняв ноги над полом. Льюис улыбнулся. Сам он устроился в соседнем кресле поменьше, от смущения даже не спросив разрешения. Льюис посмотрел на цвет обивки и попытался встать. — Сиди, — сказала миссис Коттикут, рукой толкнув его обратно. — Я принесу себе табуретку. Я одна. Не считая мамы. Чаю? Альберт пожал плечами. Он выглядел так, словно умер бы, если бы встретился взглядом с женщиной. Передал ей реестр ядов, как будто это был простой список покупок, а не нечто, что связывало их. Миссис Коттикут положила руку на реестр, но не проронила ни слова. — Настоящий, — заверил ее Альберт, и она неловко повела плечом. — Я знаю. Они в легком молчании пили чай. Миссис Коттикут звякнула чашкой, сказала: — Твой брат не производит впечатление обманщика. Редкое качество для мужчины. Она посмотрела на Льюиса и уточнила: — Другой брат. Тот, который… — Уильям, — сказал Альберт. — Да. Неловкость уже можно было резать ножом и подавать к чаю в качестве десерта. Льюис решил, что лучшего времени не будет. Он молча поковырялся в сумке и достал сверток. Ни Альберт, ни миссис Коттикут не догадались сразу. Тень паники пробежала по лицу Альберта только тогда, когда содержимое свертка звякнуло о стол. Миссис Коттикут прищурилась, потянула за край свертка. Две блестящие спицы показали свои опасные наконечники. Миссис Коттикут просто смотрела. Ее брови слегка поднялись, а глаза стали внимательными. Как если бы она пыталась не верить, но не могла. Кудрявый пар в чашках быстро угасал, как и спокойствие Альберта. — Вы это возьмете, — сказал Льюис. — Так сказал мой брат. Тот, который… — Уильям, — ответила миссис Коттикут. — Да. Очень непростой мальчик. В воздухе висела не сказанная фраза. Во взгляде этой женщины было не удивление, а скорее… понимание. «Она догадалась», — загорелось в голове, и Льюис сжал нож в кармане. Полиция не назвала имен и не распространяла деталей, по Виндзору хотят только слухи, но она догадалась. — Это ты, — миссис Коттикут посмотрела на Альберта. — Это ты убил тех детей, да? Обивка шаркнула, когда Льюис соскользнул с кресла. Нож оказался у хрупкой бледной шеи очень быстро. Миссис Коттикут подрагивала под лезвием, но не отводила от Льюиса взгляда. — Она не скажет, — это был Альберт, тянул Льюиса за руку — аккуратно, бережно. Тишина заполнила комнату, как заварной крем. — Вы должны молчать, — почти прошептал Льюис. Его голос был жестким и тихим, с оттенком угрозы. Уильям мог предвидеть, что она узнает. И, скорее всего, предвидел. Но Льюис почувствовал, что эта женщина опасна — ровно в тот момент, когда зашел к ней в дом. Секреты между братьями и этой странной «вдовой» становились все более живыми, как упрямое растение, вонзающее свои корни в самое сердце. Альберт снова сказал: — Все в порядке. Миссис Коттикут ничего не скажет. Пожалуйста, кивните. Льюис прижал лезвие плоской стороной к коже, чтобы она смогла кивнуть. Воздух на улице оказался неожиданно свежим, словно сама природа пыталась очистить их от всех тех невидимых следов, что оставались после их визита. Альберт, как всегда, шел немного впереди, молча. Льюис шел за ним, чувствуя, как их молчание становится все более физически ощутимым. Холод пробирался в тело через пальцы, но это было не от улицы, а от чувства, которое он не мог понять до конца. Все, что он только что сделал, — его поступок, его слова, его скрытая угроза, — казались в его голове чем-то, что никогда не должно было случиться. Что-то толкнуло его вперед. И вот они остановились у старого забора, за которым начинались пустые поля. Здесь был одинокий, еле мерцающий бледным огнем фонарь. Альберт обернулся. И в этот момент что-то исчезло — напряжение, которое до этого висело между ними, как тяжелая завеса. — Не стоило, — сказал Альберт, его голос был тихим, но решительным. — Миссис Коттикут не в том положении, чтобы сплетничать. Льюис, чуть наклонив голову, почувствовал, как его грудь сжимается — совсем как если бы он собирался плакать. Он мог бы сказать много вещей — о том, как все это его тревожит, как он беспокоится, чем же это все закончится. Но вместо этого он просто стоял, осознавая, что они оба нужны друг другу. Льюис чувствовал, что в этом теплом молчании и было все, что должно было быть сказано. — Пожалуйста, — продолжил Альберт, на этот раз с какой-то новой ноткой, почти уязвимой. — Не рискуй собой ради меня. Льюис почувствовал, как новое и мягкое нечто вспыхивает внутри него, будто маленькая искра в ночи. — Я не собирался… — он замолчал, пытаясь найти нужные слова, но ни одно не казалось правильным. — Я просто не хотел, чтобы ты остался один. И не хотел, чтобы ты думал, что я не могу тебе помочь. Альберт покачал головой, положил руку Льюису на плечо, улыбнулся: — Ты совсем как Уильям. Тоже говоришь полуправду. Льюис прикрыл глаза, перебирая в голове вариант следующей фразы. Я не хочу, чтобы тебя поймали. Я не хочу, чтобы ты ушел. Я не хочу остаться без тебя. Вот эти были правильными, но почему их так трудно произнести. — Мы втроем в этом, — Льюис ответил, понимая, как же это далеко от истины. — Я сделал то, что должен был. Альберт вздохнул, мимолетно наклонился, чтобы прижать Льюиса к себе, будто котенка. — Спасибо, — сказал Альберт, уже как-то легче, уже без нотки уязвимости. Как будто обрел невидимую силу. — Спасибо, что попытался защитить меня. В ответ Льюис лишь слегка кивнул. Говорить уже было лишним. * — Как я и сказал ранее, — Эдвард Лэнгфорд закурил, быстрым и точным движением погасил спичку. — Мы сегодня здесь, чтобы обсудить опасность немецкого милитаризма. Майкрофт испытал облегчение, которое, он надеялся, не было заметно на его лице. — А я думал, у нас другой повод, — проскрипел лорд Альтхэм. Он был самым старым в комнате, стоять он уже не мог, поэтому сидел в кресле, выставив больную ногу вперед. Молодой лорд Хартвелл быстро посмотрел за спину, прямо на Майкрофта. В самом начале встречи у них случилась неприятная ситуация. Майкрофт поздоровался, но никто не обернулся, а лорд Хартвелл выставил вперед руку с пальто. Он подумал, что пришла прислуга. Майкрофт сделал вывод: показывать себя раньше, чем начинать говорить. Казус уладил Лэнгфорд, которого Майкрофт мысленно окрестил вожаком этой небольшой стаи, собравшейся в дальней комнате клуба «Эдо» в Пэлл-Мэлл. Лэнгфорд был внимательным и опасным; он увел разговор от акцента к японским вазам, которыми с завидной одержимостью был украшен клуб. Хартвелл — молодой и белокурый. Иногда этого достаточно, чтобы составить психологический портрет. Был еще один человек в комнате, чье присутствие казалось ненатуральным и абсурдным. Мисс Кларити Блэквуд — невысокая, темноволосая, стояла у дальней стены, чинно сложив руки на юбке. Судя по тому, как поглядывал на нее Хартвелл, у них была… история. В конце встречи Лэнгфорд жестом подозвал Майкрофта: осторожно повел в воздухе рукой. Красивое золотое кольцо с большим бирюзовым камнем приятно сверкнуло в свете камина. — Мисс Блэквуд тут не для увеселения, — строго заметил он. — Она криптограф. — Не нашлось криптографов-мужчин? — Майкрофт задал самый логичный вопрос в этой ситуации. — Не поверите, — улыбнулся Лэнгфорд, — но да. Несколько месяцев назад мы потеряли сразу несколько талантливых криптографов. Сначала в Америке, потом в Пруссии. Мисс Блэквуд здесь из-за острой необходимости, и мы любезно стараемся не обращать внимания на нюансы, пока она нам полезна. — Кто о чем, а он опять про победу над Армадой, — Хартвелл вклинился в разговор и мрачно зашептал в лицо Лэнгфорду. — Дед опять не принял лекарства. Старый лорд Альтхэм действительно иногда нес что-то похожее на бред; засыпал и так же резко просыпался, тыкая в ковер своей тростью с тяжелым набалдашником. — Лорд Хартвелл, — сухо сказал Лэнгфорд. — Нет у вас уважения к возрасту, имейте уважение к званию. Вы запомнили, что мы сегодня обсуждали? — Нет, — качнул головой Хартвелл. — Моя сфера национальных интересов сейчас лежит во-о-о-он в той области. Он игриво кивнул в сторону мисс Блэквуд, ни на дюйм не сдвинувшейся со своего места. — А мистер Холмс наверняка запомнил, — заметил Лэнгфорд и посмотрел на Майкрофта прямо и с небольшим вызовом. — Запомнил, — Майкрофт даже не стал делать вид, что он что-то искал в своей памяти. Все было на поверхности. — Мы отстаем от немцев в методах криптографии. Кто-то уже несколько месяцев передает информацию о британских военно-морских испытаниях. Шифр, использованный командованием верфи, был взломан. Это сказала мисс Блэквуд. Агент, работавший в Париже под прикрытием, застрелен. — Блестяще, — сказал Лэнгфорд, а Хартвелл хмыкнул, тряхнув головой. Он торопливо попрощался и ушел, впустив в комнату немного света из коридора. Лэнгфорд посмотрел на свою руку и сказал: — Если есть вопросы, задавайте. — Не хочу показаться грубым… — Не покажетесь. Хотите узнать, как он сюда попал? Через отца. Лорд Хартвелл-старший много в свое время сделал для разведки. Министерство иностранных дел обязано ему, поэтому его сын здесь с нами. — Сынок, — вдруг заскрипел лорд Альтхэм. — Подойди. — Это он вам, — Лэнгфорд потушил сигарету и проследовал к креслу. — Заводишь друзей? — без капли вежливости спросил старый лорд. — Нет, сэр, — Майкрофт поклонился. — Стараюсь держаться опытных коллег. Лэнгфорд еле заметно улыбнулся, а Альтхэм рассыпался трескучим старческим смехом: — Этот-то? — он ткнул кончиком трости в сторону Лэнгфорда. — О, этот очень опытный. Спроси его, сколько французских агентов он лично прикончил. Спроси, откуда он. Майкрофт поднял бровь, и Лэнгфорд кивнул. — Откуда вы? — Из Пембрукшира. — А теперь спроси, чем он занимался, пока рос. — Чем вы занимались, пока росли? Лэнгфорд помрачнел, поиграл желваками: — Ваш покорный слуга работал в угольных шахтах. Открывал и закрывал двери в шахту. Лорд Альтхэм снова засмеялся, в этот раз зло и раскатисто: — А в мое время в разведку брали только породистых! Не говоря уже про этих. Он кивнул в сторону камина, и Майкрофт посмотрел на Кларити Блэквуд. Ее взглядом можно было резать вены. — Хотите сбежать? — с улыбкой спросил Лэнгфорд уже во дворе. Они вдвоем курили, и Майкрофт думал о хрипотце, с которой говорил Лэнгфорд. Долгая работа в шахте все объяснила бы. Но кроме этого, речь Лэнгфорда была безукоризненной. — Не думаю, что у меня есть выбор. Он немного помолчал, размышляя над вопросом. — Мисс Блэквуд здесь в безопасности? — Вы о Хартвелле? Не беспокойтесь. Он несдержан, но только и всего. Он немного трусоват, если быть до конца честным. И если получите совместное задание с ним, имейте это в виду. — Я спрашиваю только потому, что не смогу не заступиться за женщину, если неприятность произойдет в моем присутствии. — Ваш отец прекрасно вас воспитал. Получилось. У Майкрофта получилось продавить нужную тему для разговора, и он как бы между прочим сказал: — Мой отец сейчас в Египте. Признаюсь, я думал, что встреча будет несколько более… существенной. Лэнгфорд понимающе кивнул, посмотрел в сторону, где слуги лорда Альтхэма помогали ему пройти за ворота. — Я тоже обеспокоен отсутствием новостей. Но по моему опыту, отсутствие новостей всегда лучше, чем их наличие. — Мы на каждой встрече планируем обсуждать криптографию и женщин? — Нет, мистер Холмс, — Лэнгфорд сказал это так, будто был разочарован тем, что Майкрофт и сам не догадался. — Эта встреча внеплановая. Ничего серьезного мы обсуждать не хотели. — Тогда какой повод? — Вы, мистер Холмс. Мы все немного… удивлены. Из Теневого кабинета — и сюда. Нас всех назначали министры, а вас — лично Ее Величество. Предположу, что даже старый Альтхэм несколько завидует. Сам Альтхэм глянул на них из-под своих тяжелых бровей. Лэнгфорд поклонился, и Майкрофт — с некоторым опозданием — тоже. Любой человек, проносилось у Майкрофта в голове, любой человек здесь имеет право отдать приказ выпороть его розгами, если захочет. Даже положительно настроенный к нему Лэнгфорд, за холодной вежливостью которого скрывалась огромная сила. Майкрофт чувствовал это почти физически, ощущал присутствие опасного и умного мужчины. Может, Дарвин прав, и они все произошли от одного грубого примата, передавшего им способность оценивать других самцов по особым признакам. — Можете забыть об учебе, — сказал Лэнгфорд. — И обо всем остальном тоже. Он показал глазами на свою руку, где не было обручального кольца. Майкрофт покачал головой: — Ничего. Я остался в Оксбридже еще на год, чтобы получить почетную степень. — О? Так вы любите достижения. Это прекрасно. Здесь вам будет раздолье. — Как только все забудут, что я убийца, пусть и оправданный. — Я могу посоветовать вам использовать политические сплетни в своих целях, мистер Холмс. — Лэнгфорд сдержанно кивнул мисс Блэквуд, показавшейся неподалеку вместе с незнакомым мужчиной, внешне напоминавшим ее отца. — Дайте вашим недоброжелателям знать, что для вас нет, — он положил руку на пояс — туда, где в другой ситуации висело бы его оружие, — никаких преград. Они не стали пожимать друг другу руки, прощаясь, но Майкрофт не воспринял это на свой счет. Лэнгфорд и так уже достаточно ему помог. Жалость была бы лишней.