День Гая Фокса

Вода в реке казалась особенно тяжелой — как будто стала гуще, чернее. Погода не решалась быть ни дождем, ни морозом, как сам Альберт не решался быть чем-то определенным для Джона. Он сегодня просто сокурсник или осторожный друг? Нужно подумать. Воздух был влажным, пропитанным сыростью листьев, плесенью старых стен и дымом из кухонных труб. По дорожке вдоль берега — размякшей, усеянной обрывками листьев — шагали две лошади, неторопливо, с характерным чавкающим звуком. Джон ехал чуть позади, держась ближе к середине тропы. Он был в старом плаще с отложенным воротом, одетый в целом безукоризненно, но выглядел усталым. Его взгляд блуждал среди облетевших ив, будто ища что-то на воде. Может, отражение, а может — след. Альберт ехал впереди. Нюкта под ним была беспокойна, как обычно: то вздрагивала, то мотала головой. Альберт сдерживал ее с чуть более избыточной силой, чем прежде; пальцы в кожаных перчатках напрягались и болели. Он несколько раз дергал левую перчатку, будто она натирала, хотя кожа уже успела принять форму руки. — Ты заметил, — заговорил Джон, поравнявшись, — что в этом году осень будто не собирается заканчиваться? Голос его был слегка ленивый, по-привычному приглашающий к продолжению диалога. Не вопрос, а подброшенное наблюдение. Альберт не сразу ответил. Он смотрел вперед, в легкий туман, где едва проступали очертания колледжа. — Не знаю. Мне кажется, она уже закончилась. Теперь — гниение. — Как поэтично. — Джон усмехнулся, но почти беззвучно. — И очень в твоем духе. У тебя талант к слову, и если бы ты не был таким, гм, правильным, мог бы писать что-нибудь в «Спектейтор», да? — Правильным? — спросил Альберт без выражения. — Не скромничай. Моя матушка узнает все слухи быстрее телеграфа. И знаешь, что ее всегда безумно поражало? Что ты за все время в нашем достойном колледже не попал ни в одну грязную историю. — Что же, у дорогой леди Паулер скоро появится тема для пересуд. — Вряд ли, — заметил Джон. — Полиция очень осторожна. Не хотят никого пугать. — Я имел в виду свою интрижку, — Альберт слишком резко дернул поводья, и Нюкта зло расфыркалась. — Не убийство. — Оу. Альберт на мгновение засомневался, правильно ли было называть это «убийством». Но про разбитую голову слышали, кажется, уже все. — Есть версии? — Что? — Версии. — Джон чуть тронул поводья, чтобы его лошадь сперва снова сблизилась с Нюктой, а потом и обогнала ее. — Мистер Коллинз любит говорить, что ты хороший стратег. У тебя есть версии, стратег? — Пока нет, — Альберт наклонил голову, устало открыл и закрыл глаза. — Тогда могу рассказать свою. Нюкта вздрогнула и сбилась с шага. Перчатка на левой руке чуть сползла, и Альберт снова принялся теребить ее, будто пытался стереть с ладони что-то невидимое. Что-то красное. — Я слушаю. — По секрету, — Джон наклонился ближе, свесившись с лошади, стал тихо говорить на ухо. — Я думаю, это кто-то из своих. — Блестяще, — похвалил Альберт. — Мальчиков из закрытого колледжа убил кто-то из закрытого колледжа. — Я так и знал, что ты начнешь умничать, — вздохнул Джон. — Но поэтому ты мне и нравишься. Альберт заставил Нюкту затрусить вперед. Разговор принял ненужный поворот слишком рано. — Так что, — Джон снова поравнялся с ним. — Расскажешь, как нелегкая занесла тебя — тебя! — под юбку миссис Коттикут? Альберт почти сказал ему спасибо за смену темы. — С ней интересно. — О, Боже, — Джон громко рассмеялся, снова обогнал Альберта. — Даже не начинай. Женщина бывает интересна только в одном случае: это переодетый мужчина. Так что либо у миссис Коттикут есть секрет, либо ты меня обманываешь. — Ты сам на это напросился, — Альберт убрал волосы со лба, заправил отросшие кудри под котелок. — С ней хорошо. Он вспомнил руку у себя в брюках, вспомнил, как приятно было просто откинуться на чужое плечо и двигаться-двигаться-двигаться. — Ты покраснел, — Джон сказал это с острожным удивлением. — Да. Всегда краснею, когда о ней вспоминаю. Я впервые встретил… человека с таким сочетанием нежности и силы. — Миссис Коттикут?.. — Нет, леди Паулер. Джон усмехнулся: — Я тебя и стукнуть могу. Как на фехтовании. Возникла мысль попросить Майкрофта обучить его паре приемов, пусть предмет спортивной славы Итона покажет Альберту мастер-класс. Вряд ли Майкрофт откажет. В ответ Альберт пустил Нюкту дальше, слыша за собой еще вопросы: — Что значит нежности и силы? Эй, Мориарти! А что твои братья про это думают? Вопрос отравил воздух вокруг, как яд, и Альберт услышал всплеск воды — густой и плотный звук. Мать вылезала из реки, выставив руки вперед, а потом разогнулась грациозно, но медленно из-за тяжелого от воды платья. Галстук мертвой змеей обвивал ее шею, свободный конец развевался на легком ветру. То тут, то там ее платье вспыхивало искрами, но они быстро затухали. — Хороший вопрос, — мать наклонила голову, и из ушей полилась вода. Она пригладила волосы, как делала это при жизни, сложила руки на груди, будто в молитве. — Что твои «братья» про это думают? Альберт хотел ответить ей, но рядом стоял Джон — стоял и молчаливо смотрел на чужое замешательство. — Мне этот больше нравится, — мать подняла пышные мокрые юбки, шагнула вперед, вдавливая каблук в мокрую траву. — Чем тот. Другой. Я при нем рта открыть не могу. Альберт тоже потерял способность говорить. Горло сжалось, как при простуде. Подумать только, проболей он тогда еще неделю, может, он бы никогда и не встретил своих братьев. — Так что, сынок, — мать подошла к спешившемуся Джону, вульгарно положила локоть тому на плечо. — Что твои братья подумают, когда узнают, какой ты? Что ты так яро проповедуешь отказ от… М-м-м, как ты это называешь? От «грязи»? Что хочешь избавить мир от ненужных, недостойных людей, но ты — самый ненужный и недостойный из них. Что ты оберегаешь братьев от естественного любопытства, а сам только и хочешь снова взять в рот у своего безродного дружка. Джон бесполезно махал рукой у Альберта перед носом и что-то тихо спрашивал. — Я говорю это только потому, что ты это знаешь, — мать подошла поближе, два противоположных запаха — гари и воды — ударили в нос. — Ты знаешь, что среди плохих людей ты — худший. И ты знаешь, во что ты втянул этих несчастных крысят из приюта. Посмотри на Уильяма, — на имени мать сделала ироническое ударение. — Он так рад снова быть ребенком, что бросился в объятия Шерлока Холмса так быстро и бесповоротно. И так неосознанно. Думаешь, им понравилось убивать так, как тебе? Думаешь, Уильям не вспоминает мальчика, у которого забрал имя? Думаешь, ты когда-нибудь сможешь ему отплатить? Пойми, что ты совершенно один. Если бы не операция для младшего, «Уильям» свернул бы тебе шею. Или младший прирезал бы тебя. Как твоя мать, — она наигранно всхлипнула, — я желаю тебе только добра. Поэтому, пойдем со мной. Мама вытянула мертвую руку вперед, и у Альберта закружилась голова. Можно прямо сейчас набрать камней в карманы и утопиться, освободив себя от этой пытки. Нюкта мгновенно почувствовала отсутствие давления и силы, рванулась вперед. Ослабевшие руки отпустили поводья, и Альберт повалился вправо. Нюкта несла его через низкие полуоголенные кусты, через поле — по крайней мере, все это добиралось до помутившегося сознания яркими вспышками боли. Одна нога застряла в стремени. Альберт хотел вытащить ее и упасть, но не мог пошевелиться. Принцесса нагнала Нюкту быстрее, чем она бы понесла Альберта дальше, туда, где в поле встречались бы камни. Джон в движении схватил поводья, и Нюкта заржала, выпуская разочарованный лошадиный крик. Все закончилось. Спину неприятно саднило. Джон спешился и подошел ближе. Он тяжело дышал: — Да уж, Мориарти. Тебя бы в цирке показывать. Альберт пару минут полежал, потрогал щеки. На них остались мелкие царапины от острых листьев. — Номер «укрощение строптивой»? Джон усмехнулся в ответ, подал руку. — Ты точно не думал начать писать? У тебя что ни фраза, то Шекспир. — Извини, — сказал Альберт, поднимаясь с помощью Джона. — За то, что было на Рождество. — Ничего, — Джон, немного колеблясь, стер у Альберта с щеки красное пятнышко. — Ты перепил, с кем не бывает. Хороший момент для поцелуя, подумал Альберт с ноткой издевательства над самим собой. Вспомнил, как Майкрофт толкнул его к обокраденному шкафу в церкви Святой Троицы, как они грязно друг друга трогали, и чувство вины, тяжелое, как церковный колокол, покатилось из глаз. У него нет права ни на какие чувства, но он был влюблен и ничего не мог с этим поделать. Он действительно подвел братьев и когда-нибудь за это ответит. Вот оно. Все дело в цене. Джон обнимал его, одной рукой поглаживая волосы, а другой — спину. — Знаешь, — говорил он Альберту в макушку. — Когда ты подошел ко мне на Рождество, я честно хотел оттолкнуть. Но подумал о своем отце. Он тоже закончил Итон, — Джон сглотнул. — И у него здесь был лучший друг. Если помнишь, а ты наверняка помнишь, ты же все знаешь, — генерал Хаттерсли. Он погиб в Канпуре. Индусы скинули его, еще живого, в колодец, и он задохнулся под грудой тел. Я никогда в жизни не видел, чтобы мой отец плакал, но когда мы получили новости о генерале Хаттерсли, он заперся в кабинете и рыдал там, как мальчик. Мне стало любопытно, и я вскрыл его запертый ящик в столе, прочитал их с Хаттерсли переписку времен Оксбриджа. — Не продолжай, — Альберт пошевелился у Джона в руках. Тот улыбнулся и продолжил: — Да-да. Лучше бы я этого не читал. Но все встало на свои места. Я благодарен Богу и отцу за то, что отец выбрал мою мать и они дали мне жизнь, но… Он никогда не писал моей матери с такими чувствами, с какими он писал генералу Хаттерсли. Тогда я решил для себя, что, возможно, любовь иногда скрывается в самых неожиданных местах… и неожиданных формах. — Господи, — Альберт вытер щеки тыльной стороной ладони. — И кто из нас еще поэт? — Я просто хочу сказать, — вздохнул Джон, — что тебе не за что извиняться. В конце концов, я ведь и сам тебя не оттолкнул. — Так вот почему ты не хотел рассказывать мистеру Бродбенту про восстание сипаев. — Альберт успел подумать, что Джон и в самом деле принял желаемое за действительное. Но, возможно, лучше оставить все как есть. — Идем обратно, — Джон тщетно пытался успокаивать Нюкту, стучавшую копытом и выдиравшую клоки земли. — Думаю, это была прекрасная прогулка. * — Как прошло? — спросил Уильям из-за книги. — Ужасно, — Альберт отправил котелок в полет до кровати. Сел на стул, расслабленно раскинув ноги. — Я упал в обморок при Джоне Паулере. Но он любезно согласился никому не говорить. Альберт еще посидел, слушая, как карандаш Уильяма бегал, подчеркивая что-то в книге. Потом поднялся, заглядывая брату через плечо. — Скажи, — начал он тихо, — мне есть смысл сжечь все шарфики? — Конечно нет, — Уильям стал серьезным, отложил карандаш, который был кем-то заметно искусан. — Это только усилит подозрения инспектора. На данный момент, как я и предлагал, мы оставляем все как есть. — Если я попаду в тюрьму, вы пострадаете больше всех, — напомнил Альберт. — Я знаю. И я хочу, чтобы ты доверился мне. Я уже кое-что придумал. Это Уильям попросил Льюиса отдать спицы миссис Коттикут. Конечно, кто еще. Альберт немного разозлился на себя за глупость. — Дай угадаю. Это один из тех планов, где чем меньше людей знает, тем лучше? — Именно. Уильям вернулся к книге, ни разу не приблизив карандаш ко рту. — Насчет Шерлока Холмса, — сказал Альберт, и Уильям на незаметную секунду перестал писать. — Я не против вашей дружбы. Просто… будьте осторожнее. — Он с тобой не говорил? — спросил Уильям, сохраняя свое привычное невозмутимое выражение лица. — А должен был? — Собирался. Но думаю, — Уильям улыбнулся легко и немного смущенно, — тебе этот разговор не понравится. — О Боже. Как иногда тяжело быть старшим братом. Уильям подвел какую-то особо длинную черту в книге. Закрыл ее, выпрямился на стуле. И сказал голосом, который Альберт в последний раз слышал от него в приюте: — Спасибо. Я так и не сказал тебе этого. Но спасибо, что ты спас Шерлоку жизнь. Я сделаю все, чтобы никто и никогда не узнал. Уильям вдруг снова улыбнулся, опустил глаза. — Он чудовищно добр. Он сказал мне, что ты мог бы с ними поговорить. Альберт против воли открыл рот. Неудивительно, что Уильям и Шерлок сдружились. Первый тоже был неприлично добрым для этого мира человеком. Настолько, что был готов навсегда запятнать себя. Я никогда не смогу отплатить тебе, подумал Альберт. Я никогда не смогу повернуть время назад. И поэтому, пожалуйста, никогда не оставляй меня. — Альберт, что ты… — слова Уильяма затерялись у Альберта в груди, пока последний прижимал к себе брата. — Ну-ну, — сказал Уильям после неловкой паузы. — Я-то точно никуда не денусь. — Давай попросим Шерлока Холмса взорвать Итон. — Ты что, нельзя. Он же согласится. — Это и был мой план. Они рассмеялись, все еще не отпуская друг друга. * Свет еще не проник в комнату, но за шторами уже начинал шевелиться бледный, пепельный рассвет. Адель Холмс пробудилась не от звука, а от особого, незаметного глазу движения в воздухе — как если бы само утро легонько коснулось ее щеки. В последнее время она часто ощущала такие прикосновения, словно из другого мира. Она сперва подумала, что это отец пытался ей что-то сказать, но ответ как будто был неверный. Она лежала в постели с высокими, набитыми перьями подушками. Несколько мгновений смотрела в потолок, сероватый в предутренней полутьме. Пощупала руками чепец на голове — единственное средство сохранить ее волосы в каком-то подобии порядка. Если его не надеть, утром на голове образуется катастрофа. Забавно, что самым кудрявым в семье в итоге был именно ее старший сын, который терпеть не мог что-то, что не мог контролировать. Адель почти чувствовала себя виноватой перед Майкрофтом за этот подарочек. Агата, которая никогда не отличалась пунктуальностью, уже оставила на столике кувшин с водой — для умывания. Адель начинала день с уединенной молитвы за всех тех, кто был ей дорог. Потом она медитативно расчесывалась, прикладывая большие усилия для того, чтобы щетка проходила через волосы. Может, все-таки просить Агату помогать ей расчесываться? Ха-ха. Адель помнила, с какими лицами маленькие Майкрофт и Шерлок встретили предложение мыться и одеваться с помощью Агаты. Вопили и протестовали оба, один громче другого. А ведь когда-то, в более сытые времена, у них был даже дворецкий. Старина Дэвон, где он сейчас? И зажил ли его химический ожог, полученный из-за доброты: Шерлок как-то сделал простодушного и безотказного Дэвона объектом своего очередного эксперимента. На кухне уже пахло поджаренным хлебом и крепким чаем. Майкрофт, если в доме не было отца, редко завтракал в гостиной и, как обычный мальчик, предпочитал есть на кухне. Он сидел у окна, спиной к свету. Читал газету. При ее появлении он коротко кивнул и не произнес ни слова. Молча налил ей чаю из фаянсового чайника, не глядя, с машинальной точностью. — У меня что-то на лице? — поинтересовался Майкрофт, откладывая газету и принимаясь за утренние письма. Адель, кажется, уже пару минут пялилась на него. — Да нет. Как обычно, только легкое пренебрежение к простым смертным. После Тауэра Майкрофт изменился: замкнулся, словно запер дверь. Ни ключа, ни отмычки. Энэида тоже не торопилась делиться с Аделью подробностями встречи с королевой. Адель сделала глоток, и в горло вместе с чаем проникла неприятная догадка. Она не решалась нарушить тишину — казалось, каждое слово могло разбиться, как тонкий фарфор на каменном полу. Вместо этого она положила себе на тарелку немного овсяной каши, чуть пересоленной, и смотрела на сына. Он не ел. Только пил чай, развернув перед собой письмо, как щит. Но тут произошло что-то забавное. Майкрофт никогда не читал что-то во второй раз. Его ум позволял запоминать все с первого. А здесь он прочитал письмо, потом посмотрел куда-то вдаль — и снова стал читать. — Что там? — спросила Адель, не прожевав. — Ничего, — ответ был, наверное, слишком быстрым. — Шерлок написал какие-то бредни. — А можно мне? — Нет, это личное. Адель надулась, но не стала протестовать, и Майкрофт словно пожалел о своей резкости, потому что пояснил уже помягче: — Мужские разговоры. Я сегодня занят, поэтому скоро ухожу. — Учеба? — Нет. — Как мило с твоей стороны всем со мной делиться. — Я уже много раз говорил, — Майкрофт улыбнулся уголком губ, — что манипуляции не действуют на меня с тех пор, как мне исполнилось семь. — Никакие? Про стакан воды? — Нет. — Про то, что я тебя рожала? Два часа, между прочим! И ты был огромный! — Нет. — Ладно, — вздохнула Адель. — У меня закончились аргументы. Иди и делай что хочешь, — она обиженно вернулась к каше. Майкрофт смял загадочное письмо в руке и бросил его в камин. Потом подошел и, неловко наклонившись, поцеловал ее в висок. * Джим проснулся не от звука и не от света — его будил запах. Тот особенный, сырой, постылый дух утреннего Лондона, где сажа, дым и моча сливаются в один единственный привкус, который невозможно забыть, если хоть раз дышал им на рассвете. Маленький Джимми — никто, в сущности, точно не знал, сколько ему лет, и это было прекрасно, — распахнул глаза и на мгновение ничего не видел: ночь в узком проулке у Чаринг-Кросса не ушла до конца. Он лежал, съежившись, под мокрым мешком от угля, прижав к груди узелок из тряпья — там были три вчерашние газеты и жестяная кружка с монетами, что звенели особенно обидно, когда были редки. Джим поднялся, потирая колени: ночной холод выел их до синевы. Брюки держались на веревке, куртка была в пятнах — когда-то она, может быть, принадлежала какому-нибудь клерку, а теперь висела на мальчонке, как мешок. Глаза у него были живые, цепкие, но он уже давно научился держать их полуприкрытыми и мутными — так он казался слепым. Это был его способ выживать. Джим стоял у выхода из метро, удачно открытого еще шесть лет назад, у Бейкер-стрит, и звенел в жестянку, голосом наполовину ребенка, наполовину — уличного актера, выкрикивал: — Таймс! Эко! Вчерашняя… простите — с-с-сегодняшняя, миледи, — све-е-е-е-ежачок! Газеты были мятые, с подмоченными углами. Он сушил их у вентиляционного люка, где теплый воздух из подземки поднимался к поверхности и отдавал теплом — и смрадом. Мальчик разыгрывал слепоту искусно: иногда натыкался на фонарь, иногда чуть не падал, но всегда — точно в нужный момент, когда мимо шла богатая дама с перчатками и лавандой в запахе. Иногда монетка падала в кружку. Иногда — грубое «проваливай», и сапогом по ребру. Он не огрызался. Уличные мальчишки не огрызаются — они молча затаиваются, как крысы, и иногда им подворачивается случай отомстить. Джим знал, когда меняется патруль, когда прохожих больше у газетных киосков, когда пекарни выбрасывают черствый хлеб. Он знал, где можно согреться у забора, за которым горел мусор. Он знал, в какую подворотню нельзя соваться, если не хочешь, чтобы из-за угла выскочил Гарри-кривой и отнял все, что ты с таким трудом заработал. И Джим точно знал голос человека, который подошел к нему сейчас. Манеры, конечно, изменились, но кое-что осталось: как он держал руки в карманах, как изредка опускал голову — все та же уличная настороженность, узнаваемая среди «своих», как знак. — Привет, Джим. Джим сделал вид, что человек стоял справа, и повернулся туда, изобразив шутливый поклон. — Перестань, Джим, у тебя зрение лучше, чем у меня. Мне нужна твоя помощь. — Слепой Джим вас не припоминает, сэ-э-э-эр. — А так? — Майкрофт Холмс бросил монеты в кружку, и Джим радостно затанцевал: — О-о-о, Май-Май Холмс! Сколько лет, сколько зим. Эк тебя раздуло, как корову! Ты же был как тростиночка, — Джим выставил свой тонкий мизинец вперед. — Смешно, — хмыкнул Майкрофт. — За это дам еще денег. Пойдем, для тебя есть работа. Джим не очень хотел покидать свое рыбное место. Сегодня люди были более рассеянные и добрые, чем обычно, и он уже продал несколько вчерашних газет. Но с другой стороны… Майкрофт Холмс вместе со своим лохматым братом очень плотно зарекомендовали себя в уличной среде Лондона. Вся семья Холмсов пользовалась у парней с улицы уважением. Отец не жопился на бабло, мама могла дать еды, Шерлок — дать самостоятельно сделанной водки, ну а Майкрофт мог дать пизды. Есть несколько способов завоевать репутацию среди мальчишек-бродяг. Первое — ты постоянно и эффективно крадешь, делишься, не пиздишь еду и деньги у своих. Второе — ты не крадешь, но ты спасаешь. Майкрофт мог вырвать любого мальчика из рук полицейских. Он мог побить старших, поскольку, когда переехал в Лондон, был уже семнадцатилетним. Он видел человека в первый раз, но уже знал, как и куда нужно ударить. Самому Гарри-кривому когда-то давно досталось от Майкрофта. Теперь он учился в каком-то университете — Кембридж или, может, Оксфорд, Джимми путался в названиях. Но для улицы это не имело значения. Улица не прощала предательства. Но для Холмсов улица делала исключения. Ладно, подумал Джим. Так и быть. Кожа Майкрофта не имела той землистой желтизны, какая приобретается от холода, грязи и голода. Тем не менее, он не кичился, не отделялся, и все, что он делал — делал тихо, будто знал цену каждому действию. Джим с удовольствием вонзил зубы в булку и заговорил, чавкая: — И как я его узнаю? — Спой. — Старина, ты должно быть шутишь. — Нет. Ты постоянно толкаешься рядом с Бейкер-стрит, где играют уличные музыканты, и только за последний час я слышал «Зеленые рукава» раз пять. — Пение стоит дороже, — Джим залпом выпил остывшую воду. Чай он терпеть не мог. — Обсудим твою работу, когда ты ее сделаешь. — Я беру свои слова назад, — покачал головой Джим. — Ты жирный, как дама внутри кринолина. — Передай ему это, — Майкрофт улыбнулся и протянул конверт через стол. Джон положил на него руку так, будто это было что-то незаконное. — Можешь сунуть туда нос, если хочешь, все равно письмо зашифровано. — А как твой пацанчик его поймет? — Не сможет — это будут его проблемы. — А че ты сам не поедешь? — Я бы поехал, если бы мог. Все твои затраты на дорогу я возмещу. И Майкрофт протянул руку, без брезгливости и без сомнений. Наверное, это-то окончательно и купило Джима. Ну, а еще тот факт, что перед тем, как подойти к Джиму, Майкрофт Холмс столкнулся с какой-то красавицей на улице и бессовестнейшим образом ее обчистил. — Лады, — Джим плюнул на свою ладонь и тоже вытянул ее вперед. — Ток завтра. Я седня уже занят. Вечером Джим сидел у лестницы, ведущей в подвал какой-то лавки. Под ногами была гниль и вода, но ветер туда не добирался. Скоро пора было выбирать вокзал для ночлега. Джим подумал, что, наверное, были в этом свои плюсы. По пути в Итон можно будет обчистить какого-нибудь богатея. Он прошептал что-то — может, молитву, но скорее отрывок из недавнего заголовка — что-то про Суец… Суэц… Газеты шуршали в памяти, как будто город Лондон листал их, безжалостный и безобразный, как сама улица. * Утро в усадьбе начиналось с мягкого скрипа половиц в коридоре. Ирина просыпалась под шум шагов Лизы, несущей таз с водой для умывания. Сквозь легкие шторы в детскую, высокую и прохладную, проникал солнечный свет, ложился косыми полосами на деревянный пол, скользил по стенам и золотистым завиткам резной мебели. У Ирины тогда было все. Уроки французского, вышивание, танцы, даже латинская грамматика — больше в шутку, чем всерьез. Отец как-то пошутил, что Иришка-то все на лету схватывает, пусть потехи ради займется мужским предметом. А мама была строгой, хотя и ласковой, и каждый вечер лично проверяла, как дочь вышивает, как держит осанку, как спрягает глаголы. И руки непременно должны всегда грациозно выглядеть, нельзя махать ими или оставлять их болтаться вдоль тела. Мечты тогда были детские — все о далеких странах. Точно так же, как она получила все по праву рождения, она все и утратила. В день, когда мама упала в обморок на прогулке. Ударилась об угол резной лавки, которая навсегда подарила маме шрам в виде буквы «с» на щеке. Мама была беременна. Весна в том году выдалась ранняя. Мама была нездорова уже недели две — лежала в спальне, куда никого не пускали. Ирина приносила цветы, записки, хотела войти — но ее только гладили по голове и уводили. Теперь же вся усадьба будто встрепенулась. Люди носились по коридорам, в столовой накрыли богатый обед, а отец вышел в сад с таким лицом, будто выиграл войну. Он громко говорил, смеялся, хлопал камердинера по плечу. Через полгода светлейшая княжна отселила свою единственную дочь почти на самый верх, этажом ниже, чем слуги. Сын требовал больше заботы, чем взрослый ребенок, поэтому княжна перестала повязывать Ирине в волосы блестящую голубую ленту. Лента была скоро втоптана в пол, растерзана красивыми белыми туфельками с тяжелой подошвой. Ирина неловко плюнула вниз, но не умела этого делать: слюна печально повисла на подбородке, и от этого девочка расстроилась еще сильнее. Отец теперь надолго задерживался у колыбели, забывая вечером почитать ей «Капитанскую дочку». Мама все время спала или кормила младенца, и от нее пахло чем-то новым. Чужим. Когда пришел портной с мерками для нового платья, Ирине сшили простенькое, а весь шелк и кружева ушли на приданое брату — пеленки, накидки, подушки. Она часто сидела у окна одна, смотрела, как в саду гувернантка катает коляску с братом. Иногда Ирина ночью подходила к двери детской, тихо прислушивалась, как спит брат. В груди жгло странное чувство: не злость, не ревность — какая-то щемящая потеря. Будто ее место в мире стало уже, тише, холоднее. Она училась жить в тени. Так продолжалось долгих десять лет. В пятнадцать она готовилась отселяться к бабушке. В доме побольше, конечно, должен был жить брат. Он уже интересовался оружием и скручивал головы птицам. Отец замечал, но все ему прощал. Ночами Ирина не спала, а ворочалась и плакала. В какой-то момент она решила покончить с собой, долго стояла у открытого окна во время дождя, и в простудной горячке к ней пришла мученица Маргарита Антиохийская. Положила ей руку на лоб, покачала головой. И сказала, что именно ей нужно сделать. А в тот прекрасный в своей значимости день брат выманил Ирину прогуляться до какого-то розового куста. Она подумала, это бред: нигде там не росли розы. Но брат и правда нашел. Розы были пыльные, помятые, но все-таки розы. Они с братом сидели в высокой траве и смотрели на бутоны. Брат, в конце концов, потянулся сорвать, но она шлепнула его по руке, предупреждая. — Ай-яй-яй. Он зло потер ладонь, насупился и отвернулся. А она откинулась на вытянутых руках назад, глаза в небо, мысли — в себя. Пальцы нащупали что-то островато-грубое. — Ты не виноват, — сказала она. Брат все еще пялился на розы, не оборачиваясь. — А? — Ты не виноват. Удар пришелся ему прямо в темечко. Острый угол камня пробил мягкую детскую голову, из раны хлынула кровь. Ирина видела кусочки мозга, налипшие на камень, и чтобы ее не стошнило, она стала отвлекаться и спрягать глагол amare. Аmo. Аmas. Аmat. Аmamus. Аmatis. Аmant. Я люблю. Ты любишь. У нее так и не хватило сил никого обвинить в выдуманном надругательстве. После убийства она разорвала на себе платье и приползла домой, испачкав кровью брата пространство между бедрами. Слухи о том, что она «нечиста», избавили ее от ненужного сватовства. Отец смерть наследника так и не пережил. Мирно и спокойно сошел с ума, и Ирина закрыла ему глаза, когда отец тихо умер в постели. Ее спасло завещание, по которому, за неимением родственников-мужчин, все доставалось ей. Абсолютно все. Мать была сослана к бабушке при первой возможности. Письма от нее копились и копились, но Ирина разрешала служанкам сжигать их. Получив деньги отца, она открыла школу: учила деревенских девочек читать, писать и шить и с большим удовольствием приказывала местным мужикам избивать тех, кто подглядывал за ее ученицами, когда те ходили купаться на реку. Вот хороший урок, который должны усвоить все девочки: если хочешь выиграть, нужно играть. В шпионаж она пришла самым дурацким образом: влюбилась. Он был неприятен, грубоват. Можно сказать, он был уродом. Правую руку ему оторвало взрывом на войне, один из его рукавов всегда свободно висел — пустое пространство от кисти до плеча. Но это увечье делало его еще желаннее, она и сама не знала, почему. Тайный советник без пишущей руки, такая невидаль. Ваше высокопревосходительство. Consiliarius intimus. Ему нужна была пишущая рука, и Ирина ею стала. Писали ему по разным поводам, но в основном по военным. Некоторые письма отличались от других — сложные, витиеватые, на первый взгляд лишенные смысла. А потом поток этих сложных текстов прекратился. Господин тайный советник сказал, что это значило только одно: их агент в Англии погиб. И правда, через какое-то время русские перехватили шифровку, в которой англичане с присущим им равнодушием предупреждали немцев о разгуле русского шпионажа. И правда, с чего бы? Полным ходом шло противостояние в Азии, британцы все не могли забыть поражения в битве при Асландузе, хотя прошло уже много лет. Ирина думала не очень долго. Что еще делать? Она уже не девочка, а ее тайный советник на ней не женится — держит траур по покойной жене и никогда из него не выйдет. В своей роли она оказалась удивительно хороша. Из-за огненных волос ее часто принимали за ирландку, хотя и это, понятное дело, какой-то бред. Рыжих ирландцев она за всю жизнь видела двух или трех. Лорд Кларендон, тогдашний министр иностранных дел, был человеком осторожным и опытным, но в свои шестьдесят семь он мог разве что, как школьник, спустить в подштанники, пока она стояла перед ним обнаженная. От него было мало толку, и Ирина довольно быстро переключила свое внимание на маркиза Галифакса. У того прямо на лице было написано, какой он идиот, как легко она его получит — и как он ее хотел. Немецкий советник, который привез те злополучные письма в Англию, жрал цианид и умирал у нее на руках. Раскусил во рту капсулу. Но это, в общем-то, было необязательно. Писем при нем уже не было. Они бы даже не пытали его, это бесполезно. Бедолага! А мог бы лет через пять преспокойно выйти на пенсию. То, что Теневой кабинет смущен, Ирина поняла своим способом: маркиз Галифакс все никак не мог кончить. Последние полчаса она уже не скрываясь зевала и поглядывала на напольные часы. Глубокой ночью она спросила, что же его беспокоит, и он вывалил это на нее, прерываясь на извинения и раскаяния в ребячестве и трусости: разведка принесла ему, как тайному советнику, несдержанное послание от «одного европейского монарха». Ситуация складывалась в ее пользу: Галифакс видел письма, но их содержание смутило его настолько, что он не сразу побежал показывать их своей королеве. Королеву Ирина видела раз или два и не сказала бы про нее ничего дурного. Милая женщина. Но у них были разные интересы. На более высоком уровне у нее была задача не допустить сближения Великобритании и Северогерманского союза, но такую огромную задачу нужно было разбивать на более мелкие. Главной проблемой стал Тавернер. Он был известный любитель всего немецкого, от покойного принца до фасонов одежды. И ей страшно, нет, чертовски повезло. Сначала разведка, в полном недоумении от увиденного, ринулась в Теневой кабинет. Это была ошибка с их стороны, но ее можно объяснить. Будь Галифакс ниже хотя бы на одну ступень, и письма сразу попали бы к Тавернеру. Союз с немцами стал бы вопросом времени, учитывая влияние Тавернера на королеву. Но все сложилось иначе. То ли Бог, то ли просто безалаберность. Ирина старалась убедить любовника продавливать свою линию, но этот болван поступил по-своему: придушил несчастного Тавернера, дав этой истории новый виток. И вот где начинается самое интересное. Ирина вращала небольшой волчок на библиотечном столе, стараясь привести мысли в порядок. Она была совершенно уверена в том, что Майкрофт Холмс толкнул ее сегодня в городе. Как бы случайно задел плечом, сказал по-русски с сильным акцентом: — Извините. Изь-винь-йи-те. — Неплохо, но с согласными что-то не то! — вслед крикнула ему Ирина по-английски. Вернувшись домой, она не досчиталась кошелька, который всегда держала не в сумочке, а в кармане пальто — на случай, если бездомные дети подойдут просить милостыню. Она рассмеялась, прислонившись к дубовому гардеробу. Господи, этот мальчик действует, как какой-то частный сыщик, с помощью краж и «случайных» столкновений. И ей почему-то очень весело. Она видела мистера Холмса редко — в те разы, когда он одиноко ждал экипаж после собрания Теневого кабинета, а она ждала своего маркиза в другом экипаже. Вторую половину дня она провела в библиотеке, ловя на себе недоуменные взгляды мужчин. Ах, ну подумаешь, ну глупая русская, не подозревает, что нельзя женщинам в храм знаний. Но если делать все с достаточной наглостью и притвориться немного тупой, мужчины отступают. Ей стало интересно, кто такой мистер Холмс и почему Галифакс, хоть и постоянно использовал мальчика то для аналитики, то для написания докладов Ее Величеству, немного его побаивался. В архиве библиотеки не было ничего. Ноль. Но, возможно, найдется что-то в Итоне. Кажется, у нее появился повод навестить Эндрю. И, кажется, впервые за долгое время у нее появился повод бояться. В кошелек она утром положила ту самую шифровку о Египте, предназначенную для ее упрямого коллеги. Майкрофт Холмс сделал свой перый ход — и ход этот был правильный. Теперь ее очередь.