День Гая Фокса

I. Patria

— Наконец-то, хоть один умный человек. Эдвард Лэнгфорд кивнул охраннику и жестом попросил профессора Вотерстоуна сесть на единственный в камере стул. За жизнь лорд Лэнгфорд повидал много заключенных и отправил на казнь еще больше и уже ничему не удивлялся, но этого профессора пребывание в тюрьме буквально убивало. Очки, которые из уступки не отобрали, были в пыли и грязи. Лицо осунулось и пожелтело. Сквозь крошечные окна с железными перекладинами пробивался слабый свет, тут и в очках мало что увидишь. Железная койка с тонкими одеялами, сиротливое ведро. Коридоры наполнял скрежет засовов и грубые окрики надзирателей. Каша, водянистая и на вид безвкусная, застыла в жестяной миске на полу. Лэнгфорд сделал вид, что листал личное дело профессора, хотя ему было все равно, за что он тут оказался. Заключение профессора было единственной хорошей картой, выпавшей Лэнгфорду в этой игре. Если бы все сложилось иначе, Лэнгфорду пришлось бы убирать профессора лично, а забот у него было и так много. Известие о смерти княжны нужно было доставить государю. Так как госпожа Орлова, Царствие ей Небесное, знала очень много секретов разного уровня разрушительности, Лэнгфорду ничего не оставалось, кроме как в течение утра активировать всю сеть рядовых коллег, пешек и тех, кого шантажом заставляли заниматься тем, чем они занимались, и проинформировать государя о потере важного агента. Ответ государя пришел с ужасающей скоростью — через сутки — и содержал одно слово с угрожающей точкой в конце: «Пиздец.» «Пиздец indeed», — написал Лэнгфорд в ответ, потому что английский был теперь для него ближе, чем русский. Княжну отпевали в греческой православной часовне у Финсбери-Серкус. Тело должны были переправить в Россию в течение недели. Похороны господина Хартвелла прошли тихо и скромно, в церкви Святого Георгия. На службе были все ныне живые коллеги Хартвелла. Все, кроме одного. Но этим Лэнгфорд займется чуть позже. Сейчас нужно как-то помягче намекнуть профессору, что его ожидает смертная казнь. Место, куда нужно было вписать приговор, в деле Вотерстоуна оставалось пустым: Лэнгфорд заполнит его по своему усмотрению, и никто не посмеет возразить. Потому что когда у большой империи много врагов, контрразведка получает право избавляться от них — настоящих или выдуманных — как ей угодно. — Мистер Вотерстоун, я представляю контрразведку Ее Величества. Вы будете повешены как государственный изменник. Не очень изящно, но времени в обрез. Профессор молчал, а потом хрипло спросил: — Вы шутите? — Боюсь, что нет. У следствия есть все основания полагать, что вы принесли двух учеников Итона в жертву дьяволу. Сохранились также архивные записи одной масонской ложи, в которой указано, что на территории колледжа проводились ритуальные убийства лошадей. Вы в этих ритуалах участвовали. Кроме того, вы регулярно похищали пожертвования христианскому приюту и, разумеется, направляли эти деньги на нужды слуг Сатаны. Лэнгфорд поднял глаза, и лицо профессора выразило такой шок и такое непонимание, что Лэнгфорд сразу понял: Господи, да он не виноват. Он совсем не понимает, о чем речь. Не говорить же ему: вы спали с русской агенткой, которая решила избавиться от вас с помощью дипломатической переписки высшего уровня. В следующий раз выбирайте себе партнеров с осторожностью. На выходе из Ньюгейта Лэнгфорд мысленно поставил галочку напротив одного из дел из бесконечного списка. Позаботиться о профессоре: сделано. Приговор подписан, а решение контрразведки способен изменить только один человек в стране. Вряд ли у профессора Вотерстоуна есть знакомые в Букингемском дворце. В кэбе Лэнгфорд вспомнил, каким молчанием отреагировал на его слова профессор. Хм. Если не он убил детей из Итона, то кто? Какое запутанное дело. Вычислить убийцу мальчиков гораздо сложнее, чем вычислить убийцу княжны. * — Добрый вечер, и с Рождеством Христовым, — сказал Лэнгфорд женщине, которая открыла дверь. — И вас, — покашляв в кулак, сказала женщина. — Вы типа музыкант? — Нет, — немного смутился Лэнгфорд. — Я хотел бы увидеть мистера Холмса, если можно. Заметив в глазах женщины замешательство, он добавил: — Майкрофта Холмса. — Ребенок! — заорала женщина внутрь дома. — Это к тебе! Она даже не пригласила его пройти. Какая непрофессиональная горничная. Ну, придется постоять тут. Снег так и не пошел, но изредка покрапывал дождик. К тому моменту, как Майкрофт подошел к двери, у Лэнгфорда заметно намокло пальто. Майкрофт сразу предложил ему войти и пройти к камину. Из гостиной слышались голоса и редкий смех. — Извините, что вот так врываюсь на праздник, — сказал Лэнгфорд, доставая из-за пазухи сверток. — Но я позволил себе поинтересоваться, как ваше здоровье. И кое-что передать. — Спасибо, — Майкрофт принял сверток, в котором было вино и конфеты. — Дети обрадуются конфетам. — Надеюсь, и вы обрадуетесь вину. — Я могу не успеть попробовать, — Майкрофт посмотрел в сторону, и Лэнгфорд повернулся тоже. Из-за двери в гостиную кто-то выглядывал, но Майкрофт зыркнул так, что человек испарился. Они помялись еще немного. Лэнгфорд решил сделать ход: — Как вы восстанавливаетесь после встречи с цыганами? Такова была их легенда. О, та история, которую Майкрофт придумал для прикрытия, просто великолепна: он не был на летучках разведки потому, что его отделали цыгане. Было не подкопаться: даны довольно точные описания цыган, их быта и выражений, которые они выкрикивали. С отчетом об обыске квартиры княжны было сложнее. Лэнгфорд лично выдал Майкрофту разрешение на тот обыск и надеялся, что такой молодой человек начнет увиливать. Но Майкрофт написал ровно все, как было: что княжна убила мистера Хартвелла и ранила его. И что у него есть все основания полагать, что княжна была русской шпионкой. В день, когда нашли трупы, Лэнгфорд опередил полицию буквально на час: он проверил комнату и понял, что у Майкрофта не было сил рыться в вещах княжны, он буквально уползал из той проклятой квартиры. Хорошо. Лэнгфорд сжег пару бумаг, которые могли быть истолкованы двояко, но в остальном в той квартире не хранилось ничего, что указало бы на него. — Останетесь? — суховато предложил Майкрофт. — Боюсь, что нет. Работа. — Работа, — эхом повторил Майкрофт. Лэнгфорд протянул руку для рукопожатия. В этот момент из гостиной выглянула уже другая голова, и побитого вида мальчик, поразительно похожий на Майкрофта, крикнул: — Тебя ждем, жиробасина! Лэнгфорд мобилизовал весь свой многолетний шпионский опыт, чтобы у него не дернулись уголки губ. Доля правды в этом была: Майкрофт действительно слегка поправился. Ах, вот что делает материнская любовь. — Мой брат Шерлок, — сказал Майкрофт обреченным голосом. — Прошу его извинить. Шерлок с деловым видом прошел вперед. На лице у него остались пятна от ужина. Он вытер их рукавом и вдруг замер. — Симпатичное колечко, — сказал Шерлок. — Где взяли? — Изыди отсюда, — устало отозвался Майкрофт. — В Самарканде, — ответил Лэнгфорд. — Был там по работе. — О? — не унимался Шерлок. — На кого работаете? — Достаточно, — отрезал Майкрофт. — Спасибо вам за визит, лорд Лэнгфорд. Я вернусь к своим обязанностям как только смогу. Шерлок оттопырил пальцами уши и свел глаза в кучу. Уже за дверью Лэнгфорд слышал, как братья переругивались, а еще один голос спросил: «Это был музыкант?» В кэбе Лэнгфорд вдруг поймал одну мысль, которую до этого считал безумной. Княжна сказала, что ее любовника-профессора ударила цыганка. И предположила, что это именно она, в попытке обокрасть несчастного, увидела письма. Почему Майкрофт Холмс выбрал цыган в качестве прикрытия? Мог бы придумать что угодно. Неудачная охота? Нет, у него нет права охотиться. Могут ли цыгане подтвердить его алиби? А если да?.. Насколько он с ними близок? Настолько, что цыганка передала письма ему? Ключ к тому, что произошло в ночь убийства Тавернера, был очень и очень близко. Лэнгфорд нащупал во внутреннем кармане пальто револьвер. Лес рубят — щепки летят. Государь намекнул, что нужно обрубить все болтающиеся концы. Пора навестить тех цыган.

II. Hush, baby, baby, baby, baby, baby, no, no, no, no, don't you cry

Дорогая Миссис Холмс, Прошу принять мои самые искренние извинения за недавний прискорбный инцидент с вашим сыном. Прилагаю письмо дирекции Итона о том, что, по их мнению, случилось в Датчете: мальчики упали с крыши церкви по неосторожности. У меня нет основания не верить. Хотя между нами нет ни родственных, ни иных официальных уз, я считаю своим долгом признать: я не проявил должной бдительности и не сумел отговорить его от намерения покинуть стены колледжа без присмотра. Один лишь промысел Божий уберег Шерлока Холмса и моего брата, Уильяма Джеймса, от беды, и мысль о том, что происшествие могло окончиться куда трагичнее, до сих пор тяжким грузом лежит на моем сердце. Виноват я не меньше, чем они. Позвольте заверить вас, что впредь я буду внимательнее следить за тем, чтобы молодые джентльмены не подвергали себя опасности. Я питаю глубокое уважение к вашему сыну — юноше храброму и отзывчивому, хотя порой и чересчур порывистому. Я готов посодействовать — любыми путями — вашему приезду в колледж. Уверен, никто не откажет матери в праве навестить сына. Сейчас у него все хорошо, как и у моего брата. Они быстро встали на ноги, буквально за пару дней, и вчера они уже катали друг друга на инвалидной коляске, пока не врезались в стену. Я изо всех сил стараюсь воспитывать в них побольше скромности. Но, полагаю, вы знаете своего сына как никто другой. Я молюсь о здоровье вашей семьи. Я сожалею, Ваш покорный слуга, Альберт Дж. Морирати Альберт! Спасибо, что ты написал. Почему-то Бог не хочет оставить мою семью в п ок ое (размыто от слез). Я приеду как только смогу. Майкрофт сказал, что если передать это письмо с бездомным мальчиком, дойдет быстрее. Надеюсь, ты получишь это утром. К обеду я буду в Виндзоре, поездов пораньше попросту нет. Желаю тебе оставаться сильным. Майкрофт испугался больше меня, когда узнал новости, и нам даже пришлось дать ему опиум, чтобы он не уехал в Итон. Но ему надо полежать. Расскажу при встрече, как у него дела. Я не видела на нем такого грустного лица очень давно. (другим почерком) Не знаю, что разочаровало меня больше: новости или твой незамысловатый шифр. P.S. У меня все прекрасно, и я абсолютно точно не грустный. Дорогой Альберт, Я совсем забыла пригласить тебя к нам на Рождество, когда мы увиделись. Уильям — просто золотце, я рада, что у него все хорошо. На тебе не было лица. Я не удивлена встрече с самым главным дядькой — извини, я забыла, как называется должность. Спасибо, что побыл со мной, пока они меня отчитывали. Если честно, я ожидала, что Шерлока выгонят раньше. Они уже пытались, но мой муж всякий раз находил способ переубедить их. Мне так его не хватает. Я предлагаю подумать обо всем этом после Рождества. Но уверена, мы найдем для Шерлока прекрасную школу. Мне было так стыдно слушать твои жалобы на Майкрофта, что я просто стояла и пищала… Не обращай на него внимания. У него сейчас непростое время, и он так ерничает и грубит потому, что переживает. А еще, по секрету, он тут почти не встает с постели и уже слегка округлился… После твоего первого письма он снес с кухни все, что содержало хотя бы каплю сахара. Приходи. Приходите все втроем. * — Вопрос на оценку чуть выше «неудовлетворительно», — монотонно говорил профессор Китс, — такой: «Кто участвовал в греко-персидских войнах?» — Греки и персы, — сказал рядом Джон, и Альберту пришлось на него шикнуть. — Я чертов гений. — Вопросы на оценку выше будут посложнее. Кто хочет довольствоваться минимумом — прошу ко мне сейчас. Кто остается писать экзамен, пожалуйста, занимайте места, начнем через полчаса. Альберт остался сидеть, и Джон, который вышел вперед, покрутил пальцем у виска. — Не обижайся, — сказал Джон позже днем, когда они пришли готовиться к следующему экзамену, — но я не понимаю, для кого ты вообще эти экзамены строчишь. У тебя ведь нет отца и все такое… Отругать тебя никто не может. — Я хочу много знать, — Альберт оперся о письменный стол, сложив руки на груди, но тут же дернулся. О, Господи, нет, все хорошо. Это ведь Джон. Он ни за что не сможет прочитать его язык тела, как Уильям, который моментально заметил, что Альберт постоянно вставал впереди стола, как бы закрывая собой и стол, и его внутренний ящик. Альберт отмолчался, а что ему было сказать? Да, извините, я тут храню медальон убитой мной матери, а еще у меня совершенно точно никогда не было секса по переписке, а почему вы спрашиваете? — Ну книжку почитай, — засмеялся Джон. — Если так хочешь быть умным. Альберт вздохнул. Джон был первым человеком в Итоне, кроме братьев и Шерлока, который оказался в его комнате. Братьям он был всегда рад, а Шерлок разрешения не спрашивал. — Тут мило, — сказал Джон. — Я ожидал, что тут… будет несколько мрачнее. — Например? — Ходят слухи, что ты хранишь тут трупы. Но тут так чисто, что это может быть только труп горничной. — Откуда тебе знать, — сощурился Альберт, — что я не убийца? Джон лег на кровать Альберта, раскинув руки в стороны. — Мне все равно. — Предлагаю сделать расписание. Учимся где-то час… Джон завыл. — …Час. И ни минутой меньше. Отдыхаем минут пятнадцать и начинаем снова. — Давай учиться пять минут и отдыхать час. Поиграем в карты. Или ты расскажешь, как дела у тебя и вдовы. — Нет. — Ты когда-нибудь удовлетворял ее орально? А то тоже ходят слухи… — Я выгоню тебя. — Мориарти, перестань. Давай лучше поговорим о насущном. — С каких пор это насущное? — Ну, отношения полов. Чем не самый насущный… — Джон не договорил, потому что в него прилетела книга Scriptores Romani. Джон поймал ее у самой головы, повертел в руках. — Это твоя? Нет библиотечного штампа. — Да, мы с братом по ней учились. — «С братом?» — С Уильямом. — Что же вы младшего обделили? — У Льюиса есть экземпляр. — Альберт старался говорить непринужденно. Он очень расслабился рядом с Джоном после того, как тот помог ему вытащить Уильяма и Шерлока из передряги. Иногда из Альберта против воли вырывалась правда. Ему еще столькому нужно научиться, чтобы он стал достойным Уильяма и его прекрасной цели. А пока что он просто блоха. Неосторожная, завравшаяся блоха. Да, они с Уильямом действительно учились по этой книге. Но с другим Уильямом. * — Я не понимаю, — Уильям раздраженно тряхнул головой, его взбалмошные кудряшки качнулись. Один рыжий волос спланировал на тетрадь. Альберт постарался убрать его так, чтобы не поморщиться. — Мы же только что прошли правило. — Я не об этом, — Уильям снова тряхнул головой. — Зачем мне учить латинский? Я британец. И говорю по-английски. Альберт промолчал. Он зачем-то обозначил себе крайне высокую планку, и разбуди его посреди ночи — будь то потоп или пожар — и попроси просклонять существительные третьего склонения (в согласном, гласном и смешанном варианте), он не сделает ни одной ошибки. — Хорошо, — Альберт терпеливо нашел нужный параграф в учебнике. — Давай посмотрим еще раз. Уильям продолжал дуться, сложив руки на груди и отстукивая знакомый ритм указательным пальцем правой руки. «Правая рука, — лениво думал Альберт. — А ведь это все, что осталось от Цицерона… Голова и правая рука». — К 3-му склонению относятся существительные… — Мужского, женского и среднего рода, — сквозь зубы ответил Уильям. — Если в родительном падеже единственного числа у них окончание -is. Память у него была прекрасная, его проблемой оставалась лень. И раздутая самооценка. Оба брата никогда не были скудоумными, хотя ряд людей, включая Рокуэллов, любил пошутить, мол, родители такие близкие родственники, наверное, тяжело мальчикам придется. У них с Уильямом действительно были проблемы — например, крайне долго срастались кости. Несколько лет назад осенью Альберт упал с лошади и сломал ногу. Кость торчала вместе с ошметком мяса, но от шока он не заметил этого, пока не вернулся из леса в колледж. Слуги, которые увидели его, отлучились стошнить. Альберт до сих пор ходил с тростью, словно старичок. — Хорошо, — Альберт перелистнул страницу. — Давай просклоняем вот это слово. Nomen. «Имя». — Но-мен, — гнусаво и кривляясь начал Уильям. — Номинис. Номини. Номен. Номинэ. — Хорошо. А теперь во множественном числе. — Номи… нум? — Нет. Номина. — Давай лучше обсудим ту блондиночку, — Уильям, высунув язык, стал рисовать в тетради. Он не отличался широтой воображения, и в его возрасте рисовал либо кровавые, либо неприличные картинки. — Какую, — Альберт без интереса подпер щеку рукой. — Ого. Ты под каким камнем жил последний месяц? Отец ее с августа обхаживает. Ты в своих приютах дневал и ночевал и такое пропустил. — Я думал, она рыжая. — Не-е-ет. Рыжей герцогине на прошлую Ночь костров оторвало кисть фейерверком. Отец к ней с тех пор не подходил. — Выбери себе, — сдержанно сказал Альберт, — какой-то другой образец для подражания. Уильям похлопал глазами и, к удивлению Альберта, рассмеялся. В ту ночь Альберт плохо спал. В голове поочередно вертелись неприятные видения: то оторванная кисть с опаленным черным кружевом кожи вокруг обрубка, то отец, между ногами которого склонялась то рыжая, то светлая макушка, то Уильям, купающийся в фонтане крови… Последний сон повторялся чаще других. И каждый раз Альберт не видел лица брата и пытался позвать его по имени, но тот не отзывался. Он потер глаза кулаком, зевнул, а потом сел на постели. Часы больше не тикали. Он давно скрутил механизм, чтобы «тук-тук» маятника не мешал спать. Но это не помогло. В малой гостиной все еще витал слабый запах алкоголя. Альберт принюхался. Как будто совсем рядом… Он опустился на колени, игнорируя боль в ноге, и заглянул под диван. О, чудо: прямо под сваленными в кучу расшитыми халатами валялась бутылка вина. Альберт прищурился в темноте, руками отодвигая опавшие лепестки цветов, оставшиеся тут, как и халаты, с вечера. На дне бутылки еще что-то осталось. Он жадно выпил эти капли, вытер рот рукой и беззвучно закатил бутылку обратно под диван. Что-то было не так, и Альберт заметил это, когда не смог подняться по лестнице. Трость со стуком выпала из рук, а сам он только чудом остался на ногах: вцепился в перила. Пальцы ощутили мягкую, мерзкую текстуру, что-то вроде масла или… Зачем он выпил это вино? Что в нем было? В груди стало жарко, и Альберт стал задыхаться. Лестница вся натянулась, как струна, а потом пошла волнами, как будто брошенный вперед хлыст. Альберт точно упал, потому что в виске запульсировало, голова заболела, глаза заслезились. Где-то зазвенел коровий колокольчик, и Альберт ошалело замотал головой. Наверное, это было жертвенное животное, но кто привел его в этот дом? Мимо грациозно пробежал олень, а за ним — красная дымка, повисшая в воздухе, как парфюм. Альберт, прихрамывая, пошел за оленем. Пахло свалявшейся шерстью и мочой; Альберт толкнул дверь в сарай, стараясь не дышать. В одной ночной сорочке было холодно, но Альберту нужно было найти этого оленя, нужно было следовать за ним. В темном углу сарая кто-то чавкал, и Альберт подошел поближе, жалея, что не взял свечу. Трудно описать это лицо, но Альберт узнал его, когда увидел — молодой человек с картин Караваджо, вечно молодой и немного жертвенный, и он яростно пожирал оленя, кишки свисали из вымазанного кровью рта. Под ногами юноши в неестественном положении валялись несколько трупов. Альберт закрыл рот, но его все равно стошнило прямо сквозь пальцы. Олень дергался, он был еще жив и понемногу умирал в адских муках. На шее у оленя блестело мамино украшение. — Она заслужила, — сказал голос в голове. У ног прозвучало хлюпанье: молодой человек бросил переднюю ногу оленя, и Альберт, повинуясь странному инстинкту, поднял ее. Что от него требовалось, было понятно. Старшего сына графа Мориарти нашли в сарае на следующее утро: садовник пришел туда взять вилы, но нашел наследника, всего в блевотине, полураздетого, с растерзанным трупом кролика на груди. Эта история чудом не попала в газеты. Чего не удалось избежать, так это простуды: мастер Альберт три дня и три ночи провел в чудовищной лихорадке, и отец скрепя сердце стал подумывать о том, чтобы заказать гроб. Но Бог щедр на чудеса. И два из них вот-вот произойдут. Альберт кое-как доковылял церкви. Уильям все это время, видимо, стоял один у входа и нервно озирался по сторонам. Заметив Альберта, он тут же сделал вид, что ему все равно, и крикнул: — Где ты был? Альберт снова плохо спал, и от этого ломило кости и болела голова. Он рассеянно кивнул. Сегодня они без родителей, потому что отца пригласил на завтрак кто-то из правительства, и Уильям с прислугой отправился на службу один. Альберт пообещал догнать его на следующем кэбе, только еще немного поспать… Все его мысли занимали два мальчика из приюта. — Почему ты не внутри? — Не хочу без тебя, — неожиданно признался Уильям. — Ты там всегда всех знаешь. На службе, как всегда, читали избранные места из Библии короля Иакова и «Английского сборника псалмов». В конце викарий попросил тех, кто хотел бы пожертвовать деньги военным, возвращавшимся с Новозеландской войны, обозначиться, и Альберт поднял руку. Уильям рядом закатил глаза. — Транжира ты, — сказал он после службы. — Не боишься остаться без гроша? — Нет, я больше боюсь морально разложиться, как большинство наших сограждан, и умереть от сифилиса. Уильям уставился на него с явным раздражением и даже обидой, но ничего не сказал. Лишь бы отец одобрил пожертвование. Братья делили комнаты до тех пор, пока Уильяму не исполнилось десять лет. Альберт должен был научить младшего правильно молиться, так как младшему сыну нужно готовиться к наиболее вероятной судьбе. Вместо молитвы Уильям просто лежал на своей кровати и что-то читал. Альберт плюнул на попытки чему-то его научить довольно быстро. И сам становился на колени у кровати. — Можешь делать это менее развратно, — хихикал Уильям. Он ел ягоды из банки и грязными руками переворачивал страницы. На них отпечатывались липкие красные пятна. — Я молюсь за свою душу, — говорил Альберт, ткнувшись носом в одеяло. — И за твою. Перед сном Уильям беспокойно ворочался, а потом встал и ткнул Альберта пальцем в плечо. — Мне не понравилось, как ты это сказал. — Что? — Альберт зло завернулся в одеяло, потому что ночь — это его священное время, время, когда он безопасно фантазирует о том, что у него другая семья, у него есть лучший друг, очень умный и добрый мальчик, который целует его в губы. — Что ты молишься за мою душу. — Бог любит тебя, Уильям. — Чего?.. — по голосу было слышно, что Уильям сейчас расплачется. — Я тебя ненавижу, Господи, — продолжал Уильям. — Почему ты не можешь говорить по-человечески? Почему ты такой странный? Он ловко отобрал одеяло — вытянуть его из ослабевших пальцев не составило труда — и стал трясти Альберта за плечи. — Отпусти меня. — Больше никогда не говори мне эту чушь. — Отпусти меня. Альберт бессильно толкнул брата, но тот не отпускал. Тогда он с размаху ударил Уильяма ладонью по лицу. Тот всхлипнул и остановился. Понимание, что он сделал нечто страшное, пришло позже. Уильям и был не подарок, но он стал дергать служанок за волосы гораздо чаще, чем раньше. Альберт долго боялся признаться себе, что ему не нужно было бить маленького человека, но, ах, как приятно думать о лучшем мире — и как тяжело признавать, что твое решение сделало мир хуже, чем он был. Уильям нажаловался, но реакция родителей поразила Альберта сильнее, чем его поступок. Он бы с радостью принял любое наказание. Но родители восприняли это как должное, словно это обязанность старшего брата — быть жестоким. Отец не удостоил жалобу Уильяма даже утешением. * — Скажи, — Джон лениво листал учебник, лежа на кровати, пока Альберт строчил сочинение на латинском. — Что делаешь на Рождество? — Есть планы, — ответил Альберт. Отложил тетрадь, поднял наверх руки, размял шею. — М-м. Вы обычно всей семьей здесь. Ну, в тот год так было, когда мы с тобой… — Не в этом году, — Альберт закрыл книгу и повернулся. — Если ты закончил, предлагаю проверить сочинения друг друга. — Мориарти, давай я скажу как есть. Я хочу затащить тебя под омелу. — Ладно, — выдержав паузу, ответил Альберт. — Если что, я согласен на любую роль. Если понимаешь. — Ясно. — Ну заладил как болванчик, — буркнул Джон и вернулся к своему сочинению. — Не очень-то и хотелось. В приятной полутьме комнаты воцарилось молчание. Альберт поерзал на стуле и спросил: — Ты когда-то был с мужчиной? — Пару раз, — оживился Джон. — А ты? Снова скрип. — Нет. Вранье, подумал Джон. Вранье-вранье-вранье. Но в ответ он только улыбнулся.

III. Peace on earth, and mercy mild, God and sinners reconciled

В гостиную вошел Майкрофт с лицом чуть проще кирпича, а за ним полубежал пунцовый Альберт. — Бога ради, — говорил он, пытаясь догнать Майкрофта, — я же сказал, что не знал про Дейзи. Майкрофт притворился, что не услышал. Он дулся на Альберта весь вечер и демонстративно отказался от основного блюда. Зато Шерлок громогласно объявил: «Хороша индюшатина, как будто вкус детства!» Альберт, чтобы хоть немного реабилитироваться, втянул всех в непринужденную беседу. Он постоянно перекладывал салфетку с места на место, пока случайно не задел бокал рукой. Вино под улюлюканье Шерлока разлилось. Уильям начал одобрительно мяукать, и братья посмотрели на него так, будто он кого-то убил с помощью грейпфрута. — Извините, — скромно сказал Уильям. — Мне показалось, это довольно уместно. — Мяукать?.. — уточнил Льюис. За последние месяцы к странностям старших он как будто привык и теперь выглядел как человек, который уже слился с бесконечным вечным. — Ну, да. — Ох, Уилл, — сказал Альберт. — Домяукался до «удовлетворительно» по латинскому. Уильям легко пожал плечами. Его экзамен по латинскому не давал Альберту покоя. Шерлок знал, что там случилось: Уильям из-за вынужденных каникул сдвинул все свои экзамены на один день и за ночь подготовился ко всем предметам, а латинский, как самый легкий, оставил на потом. Но к утру его рубило так, что он заснул в обнимку с книгами. На латинский не осталось ни времени, ни сил. — Да кому нужен латинский, — весело сказала Адель. — Врачам, — отозвался Льюис. — Химикам, — вставил словцо Шерлок. — Юристам, — Майкрофт продолжал сверлить Альберта взглядом. — Переводчикам Библии, — добавил Альберт. — Ладно, — обиженно буркнула Адель. — Я поняла, все умные, одна я глупая. Ну, Агата вот еще. — А что я? — Агата ковырялась вилкой в зубах. — Я латинский знаю. Вени, види, вици. — «Вики», — поправил Альберт. — В латинском нет звука «ц». — Лови отличника! Бум! — Шерлок чуть отогнул ложку с вложенным в нее горошком, и горошек прилетел Альберту между глазами. — Хороший выстрел, — сказал Майкрофт. — Спасибо, — машинально ответил Шерлок, но тут до него дошло, кто это сказал, и он выпучил глаза. — Давайте закидаем Альберта горошком. — Давайте не будем, — скромно сказала Адель. — Или нет, давайте обольем его сидром. — А это еще за… Майкрофт, сядь! — Адель прикрикнула на сына, потому что Майкрофт встал и закатывал рукава. Альберт в ответ тоже отодвинулся на стуле. — Какой ты пример подаешь! — Дра-ка, дра-ка, — скандировал Шерлок. Уильям улыбался и жевал, а Льюис смотрел на этот цирк и задумчиво катал картофелину по тарелке. Стол и правда был скромный. Альберт позаботился, чтобы к ужину была индейка с веточками сельдерея, в остальном же чувствовалась торопливость и даже бедность: вареный картофель, репа, сливовый пудинг с сухофруктами и теплый сидр. Кроме индейки, Альберт пронес в дом еще и дорогущий портер, но ни у кого не хватало смелости начать пить его раньше Альберта. — Все в порядке, миссис Холмс, — Альберт снимал перчатки, вытаскивая пальцы по очереди, — я с этим разберусь. Адель, поняв, что ее никто не слушал, просто лениво отсалютовала бокалом. Ей было скучно. Тетя Шарлотта сказала, что она скорее сдохнет, чем встретит Рождество с сестрой, поэтому ретировалась в компании какого-то полицейского. А бабушка уехала как только запахло весельем. Стрихнин не выдержал такого количества людей в доме и убежал на второй этаж, спать на кровати Шерлока. Кто-то застучал в дверь. Агата недовольно поднялась. — Может, лучше сыграете в шахматы? Все посмотрели на Льюиса. Майкрофт спустил рукава и сказал: — Я согласен. Но играть будешь ты. Льюис заметно заерзал на стуле и бросил вопрошающий взгляд на брата. Уильям одобрительно кивнул. — Ребенок! — вдруг крикнула из коридора Агата. — Это к тебе! Шерлок незаметно погладил Уильяма по руке, а потом побежал и просочился в прихожую. Две вещи, произошедшие в Датчете, не давали Шерлоку спать по ночам. Во-первых, он убил человека. А во-вторых… Шерлок вышел только чтобы унизить Майкрофта перед тем, кто к нему пришел, так что быстро и четко назвал брата жиробасиной. Когда Джеймс подсаживал Шерлока на дерево, то сказал: «Передай брату, что русский носит кольцо». Это звучало как бред сивой кобылы. Но, посмотрите-ка, у этого парня действительно кольцо. Шерлок ничего не рассказал Майкрофту из принципа. Раз он такой умный, пусть сам допирает. Но… Ай, ладно, была не была. — Симпатичное колечко. Где взяли? — Изыди отсюда. — В Самарканде. Был там по работе. — О? На кого работаете? Ага, вот оно: человек как будто… удивился? Логичнее было спросить, «где вы работаете?», но Шерлок решил великодушно дать тупорылому брату зацепку. — Достаточно, — отрезал Майкрофт. — Спасибо вам за визит, лорд Лэнгфорд. Я вернусь к своим обязанностям как только смогу. Дверь закрылась, и Майкрофт повернулся к Шерлоку. — Помой свой рот, — сказал брат. — С радостью, — хмыкнул Шерлок. — Как только выгрызу тебе глазенки. — Это был музыкант? — спросил Альберт, который тоже просочился в коридор. Альберт еще в октябре угорел по своим ирландским корням. Вот же человеку было нечего делать: по архивам он проследил родословную Мориарти аж до какой-то сказительницы, которая позже вышла замуж за потомственного моряка. И Альберт решил, что нанять на Рождество уличных музыкантов горланить ирландские морские песенки было прекрасной идеей. Музыканты подоспели через час. Это были воняющие спиртом доходяги, и Шерлок знал только один способ обращаться с такими людьми. Он всех их обнял и расцеловал. У одного парня была деревянная нога, которой он очень громко стучал при ходьбе, а у другого ног вообще не было. Заметив последнего, Альберт немного приоткрыл рот и подлетел к Майкрофту, который налег на принесенные типом с кольцом конфеты. — Не может быть, — шепнул Альберт, но Шерлок все равно различил по губам. — Это не тот мужчина, которого мы видели в пабе? Ты еще отобрал у него гитару. Помнишь? Майкрофт лениво жевал конфету. — Допустим. — Хочешь потанцевать? Как тогда? Майкрофт покачал головой. * Адель аккомпанировала на рояле в гостиной, а музыканты немного неловко играли весь их сомнительный репертуар. Льюис и Майкрофт с одинаковыми выражениями лица стояли у стены и наблюдали за танцами. Льюис то и дело поглядывал вправо, и Майкрофт поймал его взгляд, но сделал вид, что не заметил. — Всегда было интересно, — как бы невзначай начал он, и Льюис резко повернул голову, — каково это: быть младшим? Льюис посмотрел прямо, туда, где Уильям, Альберт и Шерлок, запутавшись в своем хороводе на троих, все споткнулись и со смехом повалились на пол. — Если честно, — тихо ответил Льюис, — мне иногда так стыдно за них. Майкрофт хмыкнул, приготовился уйти, опершись на зонтик. Адель взяла финальный аккорд, и музыканты принялись свистеть и аплодировать ей. — Ну что вы, ну что вы… — Симпатичный домик у вас, — сказал человек с одной ногой. Он был тем, кто играл на скрипке. — Жаль, воровать нечего, — вздохнул его приятель, который играл на флейте. — Пардон? — Э-э, мой друг хочет сказать, что у вас тут не очень-то и украшено. — Ох, точно, — Адель закрыла крышу рояля. — Майкрофт! Тебе заняться нечем? У нас на чердаке есть какие-то украшения, иди возьми. — Я помогу, — вызвался Альберт. * — Как банально, — говорил Альберт, нарочно цокая каблуками парадной обуви, пока они шли на второй этаж. — Вдвоем на чердаке. — Ты сам вызвался, — Майкрофт проходил каждую ступеньку с большой паузой, опираясь на черный зонтик, и Альберту пришлось подождать его наверху. Спрашивать «кто тебя так?» не было смысла, Майкрофт не отвечал, и Альберт чувствовал себя страшным глупцом. Майкрофт опустил чердачную лестницу, жестом пропустил Альберта вперед. Тот пожал плечами. Наклонные балки низко нависали над головой, заставляя проходить осторожно. Пол был покрыт скрипучими досками, кое-где прогнившими и потрескавшимися. Чердак хранил вещи только одного поколения и этим разительно отличался от того, что Альберт видел в своем детстве: шерстяные одеяла, пестрые тканевые мешки, старые сапоги… Общими были только рождественские украшения: бумажные гирлянды, позолоченные орешки, крохотные ангелочки из воска, серебристые бубенчики и грустные пучки омелы. В углу стоял массивный сундук, обшитый железом, с замком, который нужно было проворачивать обеими руками, а рядом — коробки, скрепленные бечевкой, на которых можно было, если захотеть, устроить короткую паузу, присев на край. Альберт так и сделал. Его взгляд привлекла единственная непыльная вещь: футляр, который был слишком узким для чемодана. Альберт нащупал в темноте фигурный замок, щелкнул им. Шпага была с двухлезвийным клинком. Лезвие осталось слегка изогнуто и блестело. Ручку старательно обмотали кожей, местами потрескавшейся, но прочной, и украсили вычурной гардой с гравировкой. Что-то глухо стукнуло, и Альберт быстро вернул шпагу на место. Майкрофт упал с лестницы и теперь сидел внизу, потирая руку чуть ниже плеча. Зонтик отлетел подальше. — О, Боже. Альберт быстро спустился, встал на колени рядом. — Попросил бы помочь. — Ты меня не удержишь. — Поспорим? Доля правды в этом все-таки была: Альберт с изрядным пыхтением помог Майкрофту забраться по лестнице. — Конфеты больше не ешь, — заключил Альберт в шутку, но мгновенно пожалел. Лицо у Майкрофта вспыхнуло так, что и в полумраке было заметно. Альберт вспомнил, как Шерлок за ужином беззастенчиво говорил, что Майкрофт стал «жирным и неинтересным» и что Альберт нашел себе друга «поспортивнее», намекая на то, как часто видел их с Джоном вместе в Итоне. — Но ты все еще самый красивый, — выпалил Альберт и захотел ударить себя по лицу. Он звучал жалко, обиженно и так хотел внимания, так скучал, что понемногу терял голову. Майкрофт в ответ усмехнулся и стал перебирать какие-то украшения. — Подлизываться ты не умеешь. — Хорошо, — Альберт вздохнул, пригладил волосы подрагивающей рукой. — Давай поговорим, пока мы тут одни. Ты злишься на меня за то, что случилось с твоим братом? — Да, — признался Майкрофт ровным голосом. — Ладно, — стараясь звучать спокойным, ответил Альберт. Указательный палец сам потянулся ковырять кожицу вокруг ногтя большого пальца. — Что мне сделать? — Я- Майкрофт начал, но осекся, тоже вздохнул. — Все очень сложно. — Ты оправдываешься. — Нет. — Да. Их диалог все больше походил на разборки из любовного романа. — Я бы хотел знать, что с тобой случилось. Адель сказала, ты попал в переделку. — Почему этого не достаточно? Альберт от чужой наглости даже охнул. — Потому что я хочу знать больше? — Я ничем не могу тебе помочь. Майкрофт все еще держался за предплечье. Альберт задержал дыхание и шагнул вперед. — Покажи мне. — Иди вниз, Альберт. — Чтобы ты снова упал без меня? Это резануло больнее, чем следовало, потому что Майкрофт заметно скривился. — Я справлюсь без чьей-либо помощи, — сказал он. Альберт раздраженно кивнул: — Ты меня не слышишь. — Это ты меня не слышишь, — Майкрофт повысил голос, и у Альберта дыбом встали волоски на шее. — Теперь я отвечаю за семью, и если я упал и не смог подняться, я заслуживаю остаться один. Альберт прочистил горло. — Извини. Я хотел помочь. И не хотел обидеть. — Ничего, — Майкрофт запустил пальцы в волосы. — Спасибо. Что с тобой? — Я не знаю, — Альберт потер лоб. — Клянусь, я иногда хочу задушить тебя галстуком. Когда ты не разговариваешь со мной или грубишь мне. Но когда ты говоришь мне что-нибудь хорошее, я… — Он оттянул галстук вниз, зачем он вообще так вырядился сегодня, для кого? — Я готов сделать все, что вы скажете, сэр. Майкрофт притянул его за лацканы пиджака. Ну как с ним все просто, думал Альберт, недовольно мыча в поцелуй. — Даже омелу не возьмем? — Это был бы слишком дешевый штамп. Альберт улыбнулся в ответ. Они и сейчас зайдут далеко, они всегда заходят, не могут остановиться. — Я немного не в форме, — сказал Майкрофт, расстегивая запонки. — Хочешь побыть главным? Все это неправильно, они ведь так ни к чему и не пришли, им нужно перестать раздевать друг друга, а Альберту нужно выпустить пальцы из своего рта. Им нужно поговорить. Но от озвученного предложения у Альберта потемнело перед глазами. — Вот вы где, — сказала Адель. — Что вы там так долго делали? — Искали коробку, — неубедительно ответил Альберт. Адель подняла брови: — Там одна коробка. — Выкручивайся, — шепнул Майкрофт и постучал Альберта по плечу. Того все еще немного вело от нового опыта, и он по-идиотски улыбался. — Какая замечательная шпага там у вас. Я засмотрелся и попросил Майкрофта рассказать о ней. — Правда? — Адель повернулась к сыну, и тот отвел глаза. — И что он сказал? — Что она принадлежала дедушке, — спас положение Майкрофт. Адель немного постояла, сжала перила аккуратной ладонью. — Тебя все ждут, — она тряхнула головой и снова повернулась к Майкрофту. — Музыканты уже ушли. * — Играем на подарки, — сказал Майкрофт, расставляя фигуры. Еда сдвинулась на другой конец стола, чтобы освободить место для доски. — Проигравший ничего не получает, победитель забирает подарок себе. — Ни за что, — Альберт выступил вперед, но Льюис подал голос: — Согласен. Уильям подергал Альберта за рукав. Братья обменялись молчаливыми замечаниями, и Альберт сдался. — Белые? — спросил Майкрофт. Льюис кивнул: — Если можно. Майкрофт хмыкнул: — Конечно нет. Никто просто так не отдаст преимущество, которое получают белые в некоторых дебютах. — А зачем тогда было спрашивать, — сквозь зубы сказал Альберт. — Часы, — перебил его Майкрофт и вопросительно вытянул руку. Альберт сунул ему в ладонь песочные часы. Шерлок придвинулся к Уильяму на стуле. Адель с красными щеками наблюдала за игрой, а Альберт от нечего делать изучал детские письмена обитателей этого дома, подняв скатерть. Шерлок по его лицу понял, когда Альберт добрался до вырезанного ножом льва с огромным пенисом. Альберт один раз моргнул и опустил скатерть. — Тут лев, — улыбнулся он, приглаживая пальцами складки на ткани. — С сюрпризом, — Шерлок ему подмигнул. — Миттельшпиль? — Уильям вытянул шею. — Так быстро? Шерлок посмотрел на доску. Дела у Льюиса шли так себе. Вряд ли хоть один человек в комнате в этом сомневался. — А почему лев? — нервишки у Альберта пошаливали, и он снова туда-сюда двигал бокал. — Не просто лев. Зеленый лев, — ответил Шерлок. — В алхимии он значил в том числе и оксид свинца. Я пытался получить философский камень. — И как? — спросил Альберт. — Получилось? Шерлок сложил губы трубочкой и залепетал: — Ну конесьно полутилось! Малыш Альберт верит в сказки? Верит в философский камень? Может, ты еще веришь в мир во всем мире и в конец неравенства? — Ну, — Альберт помялся. — Да. — Старина, тебе пора повзрослеть. Альберт послал Уильяму какой-то братский сигнал глазами. Поражало, что между ними вообще была эта связь. Шерлок с первой встречи с Уильямом считал, что все это — какая-то шутка. У них с Альбертом даже форма черепа разная. Увлеченный черепами сразу это заметит. Все во внешности Альберта выдавало его происхождение (и занятную историю связей его родственников друг с другом, как это было принято в аристократии), в том числе глаза, которые сидели на его лице определенным образом. Если бы не искра интеллекта, сквозившая во всем, что Альберт делал или говорил, он вполне мог бы сойти за вырожденца или сумасшедшего, таким странным и неземным он мог иногда выглядеть. Уильям и Льюис убирали волосы за уши зеркальными движениями. В Альберте не было ничего от их манер, скорее было заметно, что это Уильям так или иначе заимствовал повадки Альберта. Превозмогая волну блевотины, Шерлок признался самому себе: они с Майкрофтом тоже были страшно похожи. Особенно жутко было наблюдать, как они курят, ведь они делали это практически синхронно. Майкрофт, ни секунды не смущаясь, показал младшему, как надо курить — и был за этот сослан на две штрафные недели к бабушке. Адель тащила его за руку на поезд, и брат упирался. «Давай-давай, — говорила Адель, — будешь знать, как брату сигареты давать. Шерли, чему он тебя еще учил?» Майкрофт как чокнутый замотал головой, но из Шерлока уже полилось: «Как пиво варить и новым матным словам». «Пра-а-авда?» «Ну да. У нас каждую неделю новое слово. В понедельник как раз была 'манда'». «Сдавала мелкая, — пыхтел Майкрофт. — Хер я тебе еще что-то расскажу». «Точно! — Шерлок стукнул кулаком по ладошке. — Был еще 'хер'». Они братья, и как бы Шерлоку это ни претило, изменить положение вещей могла бы только смерть одного из них. Раздался тяжелый вздох. Льюис устало опустил голову и стал разминать шею пальцами. Еще бы, он единственный из братьев Мориарти не получил ни одной оценки ниже «хорошо». Бедняга корпел над учебниками, скрючившись. Шерлоку надо было взяться за Льюиса и научить его правильному отношению к школе, но было уже поздно. — Я не знаю, — сказал Льюис. — Не вижу выхода. Майкрофт сидел напротив, подперев голову рукой. Альберт и Уильям подошли к брату, положили руки на его правое и левое плечо. Вдруг Уильям по-доброму рассмеялся, а Альберт захлопал глазами. — Конечно, ты не видишь выхода, — сказал Уильям. — Это мат. Льюис, ты победил. Льюис приоткрыл рот, и Альберт стал трясти его за плечи: — Ты победил! Майкрофт зевнул. Шерлок вскочил с места и побежал смотреть на доску. Майкрофт действительно проиграл! Яху-у-у-у! Не видать его толстой жопе подарков! Господи, спасибо, что ты есть! И счастливого Рождества! Шерлок стал щипать Альберта за щеки: — Не знаю, что ты сделал с моим братцем на чердаке, но это сработало! Майкрофт снова зевнул и пожал ошалевшему Льюису руку. — Теперь Льюис заберет подарки Май-мая?.. — обеспокоено спросила Адель. Шерлок пожал плечами: — Такой был уговор. Альберт почему-то буквально подпрыгнул на месте и уставился на карманные часы. — А можно… мой подарок все-таки останется у Майкрофта? — Но я же победил, — сказал Льюис, и Шерлок вступился за него: — Да, старина, уговор дороже денег. — Вы не понимаете… — начал Альберт и в дверь снова постучали. — Проходной двор! — крикнула Агата из коридора. Послышались женские голоса, а потом лай. В комнату влетела красивая белоснежная борзая, за которой на поводке волокло монахиню. — Да ебаный ты ж в коромысло! — монахиня попыталась подняться, заметила окружающих с открытыми ртами и исправилась: — То есть, ой-ой, Бог милуй! — Сестра Мария опять нас позорит, — вместе с Агатой появилась и вторая монахиня. — Во имя Господа, простите нас. — Ничего, ничего, — Альберт выступил вперед. Борзая узнала его и кинулась к нему, потянув сестру Марию за собой. Альберт присел, и борзая принялась вылизывать ему лицо. — А что тут происходит? — поинтересовалась Адель. — Костюмированная вечеринка, — ответил Майкрофт, и Альберт стал цвета сульфида ртути. — Мы собачку привели, — весело сказала сестра Мария. — Граф, как вы просили. Мы не опоздали! * Что Льюису делать с борзой, которую Альберт отмыл, откормил и надрессировал, конечно, никто не знал. Так что без особых возражений собака перекочевала к изначально задуманному владельцу. Майкрофт не с первого раза понял, что ему подарили собаку, и немного растерянно дал ей понюхать свою руку. У Холмсов были ограниченные финансы, так что Адель связала всем трем братьям Мориарти свитера. Пряжа использовалась разноцветная, хотя где-то Адель явно пыталась делать свитера однотонными. В новой одежде Уильям и Льюис выглядели как два бочонка. Они тыкали друг в друга пальцами и смеялись. Альберт в попытке влезть в свой свитер запутался, и Уильям помогал ему распутаться. — Ну, лучше, чем твоя вязка, — сказал Уильям, пока Альберт с торчащими от электричества волосами поправлял на себе свитер. — Ха-ха. Холмсы и мисс Эпплби сбились в семейную кучку и, кажется, дарили подарки уже друг другу. Борзая устроилась на полу у рояля. — Ты все еще хочешь?.. — начал Уильям, и Альберт покачал головой. — Нет. Боюсь, если я предложу им деньги, Майкрофт убьет меня в ту же секунду. — То есть, мы ничего не дарим миссис Холмс? — Лучше так. Я не хочу их обидеть. Уильям увидел, как Адель обняла Шерлока так, что у того надулись щеки. — Ну все-все, — тараторил он, пока мама гладила его по голове. — Ну все-все! Потом пришла очередь Майкрофта, которого Адель трепала за щеки. Тот вытерпел это с невозмутимым лицом и даже почти не покраснел. Шерлок получил в подарок от семьи иллюстрированный химический атлас Эдварда Юманса. Майкрофт должен был получить от мамы портсигар, но его забрал Льюис. — Даже не думай, — ласково сказал Альберт, глядя как Льюис задумчиво вертел в руках портсигар. — Будешь хранить там конфеты. Агата подарила Шерлоку ядовитую стрелу (где она вообще ее взяла?), способную убить за несколько секунд. — Ну ты только не играйся с этим, — побеспокоилась Адель. — Ты же не хочешь кого-то убить? Шерлок открыл рот, но ничего не сказал. Он посмотрел прямо на Уильяма, и тот, к своему стыду, еле выдержал этот взгляд. Чтобы отвлечься, Уильям прогулялся в коридор, где Майкрофт, тоже в поисках уединения, курил в окно. — Я сохраню ваш секрет до конца своих дней, — Уильям запрыгнул на подоконник рядом. — Не понимаю, о чем ты. — Не может быть, чтобы вы просмотрели ладью на 13-м ходу. Вы поддались. Майкрофт затянулся, выдохнул дым. Его зонтик поскрипывал, упираясь острым концом в пол. — Твоему брату не помешало немного радости победы. Уильям помолчал, болтая ногами. — Он ведь чуть не потерял тебя, — добавил Майкрофт. — Не могу даже представить, через что он прошел. — Я думаю, можете. — Я не хочу быть слишком настойчивым в такой праздник. Но будет вежливо, если ты не станешь лезть в мои дела. Уильям наклонил голову и перестал болтать ногами. Он потрогал большую складку, образовавшуюся на новом свитере. — Ты мне не слишком нравишься, — сказал Майкрофт, и Уильям улыбнулся. — Но кроме тебя, у Шерлока нет друзей. — Он говорил, что у него когда-то был друг. Кто знает, может, этот мальчик все еще где-то рядом? — Вот вы где, — Альберт объявился, и за ним прошмыгнула борзая. — Я и мисс Борзая хотим прогуляться. Кто с нами? — Я пас, — Майкрофт затушил сигарету о пепельницу на подоконнике. Борзая сделала очень большие глаза и дотронулась до его руки кончиком длинного носа. — Может, только на пять минут, — сдался Майкрофт. Адель показывала Льюису всякие штучки на рояле: держала его руки в своих и направляла. Уильям воспользовался этим и подсел к Шерлоку, который, сидя на полу, листал химический атлас. — А я так надеялся, что в этой главе мы окажемся под омелой, — мечтательно произнес Уильям. Шерлок презрительно фыркнул: — Оказались бы, если бы наши братья принесли ее с чердака. Они оба посмотрели на каминную полку, где Альберт в идеально симметричной манере расставил пыльных восковых ангелочков. Шерлок потеребил край страницы. — Что? — спросил Уильям. — Насчет того, что случилось в Датчете… Я думаю, будет лучше, если… Если мы кое-чего кому-то не скажем. Он посмотрел на Адель, которая вовсю хвалила Льюиса, даже когда он ошибался на клавиатуре. — Я умею хранить секреты. — Ты думаешь, она и правда умерла? Уильям не знал, почему Шерлоку так тяжело смириться с этим. Камилла Брайерклифф не могла выжить, оба выстрела — один намеренный и один по инерции — пришлись ей в лоб. Уильям видел, прежде чем упасть, как пуля с кусочком мозга просвистела мимо. Шерлок громко шмыгнул и ткнул пальцем в атлас. — Это так странно, — тихо продолжил он, — я как будто заново родился. «Ты умер», — хотел сказать Уильям. «Я знаю. Я умирал много раз». — Но я сделал это ради тебя, — сказал Шерлок. — Значит, я был прав?.. Уильям нашел ладонь Шерлока рядом, положил на нее свою. Он хотел сказать: нет, что убийца есть убийца вне зависимости от того, насколько благородная у него цель, но… Но совсем скоро родится Христос, Спаситель, и люди, до его рождения жившие в постоянном убеждении, что непременно попадут в Ад, вдруг получат право на спасение души. Все до единого, сирые и убогие, богатые и бедные, убийцы и праведники. Уильям вдруг очень ясно, как если бы высшие силы вложили в него эту мысль, понял: чтобы искупить вину, когда-нибудь ему придется умереть. Только так они все спасутся, только так Шерлок стал убийцей не напрасно. — А теперь сам, — сказала Адель. Льюис поставил пальцы на клавиши.

IV. Удивительная жизнь Джона Паулера

Не грустите, что я вмешиваюсь: моя история, как оказалось, довольно короткая. К тому же, у меня по сравнению с вами есть кое-какая привилегия: я умер. И самые внимательные читатели уже знают, как именно. По правде говоря, я не очень-то хочу всем этим делиться — как вы увидите дальше, моя гибель сильно отличалась от дворянских представлений о славной смерти. Но этот противный тип стоит у меня над ухом и все жужжит, чтобы я непременно еще раз вспомнил весь этот кошмар — без этого не пускают на другую сторону. Что же, как вам будет угодно. Будущий маркиз Уинчестер (ваш покорный слуга) появился на свет в родовом поместье Херрингтон. Длинные галереи и портреты предков с холодными глазами служили мне первыми воспитателями. Я не должен этого помнить, но почему-то вижу, как служанка несет меня прочь от матери, в некую темную комнату. Воспитывали меня тщательно, почти педантично: гувернеры сменялись один за другим, пока не находился тот, кто выдерживал мое любопытство. Я рос среди правил и отутюженных традиций, и все же во мне рано проявилась непрошибаемая уверенность, от которой взрослые то раздражались, то приходили в восторг. Я и в учебной комнате, и в конюшне, и на семейных раутах умел одним взглядом дать понять, что мир обязан слегка подвинуться, чтобы пропустить Джона Паулера вперед. Забавно, но я не был о себе и вполовину такого высокого мнения, когда был жив. А на деле я довольно неплох, но почему-то так трудно разглядеть это, пока есть хоть какой-то смысл. Ах да. Все эти грамоты за конкурсы чистописания и диктанты по латинской грамматике тут действительно никому не нужны. Невероятно! Потом я решил, что то количество часов, которое я провел в молитвах (несколько меньше приличного, надо сказать), наверняка зачтется. Но и об этом тут никто не думает, не думает совсем. Но что же тогда им всем нужно? Я не могу сказать, что в тот миг, когда я увидел Альберта Мориарти, во мне что-то изменилось. Небеса не разверзлись, а я толком ничего не почувствовал, просто подумал: «О». Пожалуй, кое-что я почувствовал уже в то Рождество, когда Альберт, пьяный в стельку, поцеловал меня. Помню, что я сказал, по сути, глупость, но его это очень обрадовало: «У тебя красивые губы». Не ответить на поцелуй было невежливо и довольно глупо. Я подозревал, что нравился ему примерно так же, как и он мне, ведь это объяснило бы странное поведение (то он хотел со мной общаться, то нет), политику «ближе — дальше» и тот факт, что у него совершенно точно стояло, когда мы в обнимку укатились под стол с подарками. И даже теперь я могу посекундно вспомнить те ощущения: мужской, чуть солоноватый вкус его рта, резкий запах алкоголя и то, как Альберт жался ко мне, будто никто и никогда его не обнимал. Господи, почему мне сейчас так хочется плакать. Говоря о Рождестве, я должен упомянуть и свое последнее. Я планировал пригласить Альберта в Херрингтон, чтобы он немного отдохнул от того кошмара, который пережил его брат. И тот мальчик, Шерлок Холмс. И вот снова, снова я вспоминаю отдельные ощущения: Шерлок Холмс, которого я усадил себе на спину, что-то бормочет, потом обнимает меня руками за шею. От него пахнет кровью. В ту ночь я совершенно точно видел труп, но предпочел не вглядываться. Труп выглядел ужасно, весь поеденный, и вокруг него собирались ночные насекомые и мелкие звери. Не знаю, почему, но это зрелище напомнило мне о том, как моя семья заработала себе имя. Мои предки служили у Генри Айртона и большую часть привилегий получили во время кромвелевского завоевания Ирландии. Это уже после, в более сознательном возрасте, я узнал об умерщвлении целых деревень, выдавливании глаз и потрошении трупов. Многие скажут: так было заведено в то время, но мне, если честно, становится не по себе даже со всеми этими «в то время». Я был записан в армию сразу после рождения, так решил мой отец. Как cын маркиза, я имел право не служить солдатом, а сразу встать на путь офицера. После Оксбриджа или раньше я бы уже отправился на службу. Был бы я таким же жестоким воином, как мои предки? Я никогда не узнаю. Что до Рождества, Альберт отказался, сославшись на то, что у него с родственниками уже были планы. Конечно, он меня обманул, но я поверил ему. На Рождество ни его, ни двух других Мориарти не было в Итоне. В тот мой последний день — был это ранний март — я наслаждался той частью учебного года, когда зимние экзамены позади, а до летних еще далеко. То есть, я почти ничего не делал, много курил, много ходил играть в вист и много размышлял о том, как бы мне перевести отношения с сокурсником в более горизонтальную плоскость. Я был страшным идиотом. Я спал до 11, пропускал уроки, но в то утро я вздрогнул в кровати от странного звука. Птица попала в дымоход и отчаянно билась, я слышал курлыканье. Вздохнув, я поднялся и отправился за прислугой. К обеду птицы уже не было; я с удовольствием заметил, что световой день стал таким длинным, что от жизни перестало тошнить, и, захватив сигареты, вышел на прогулку. Мы не общались — Альберт говорил, что ему нужно отдохнуть после экзаменов и всех неприятностей — почти два месяца. Здоровались в коридорах и все такое. Я не собирался следить за Альбертом. Просто так вышло. Он, натянув шляпу на глаза, побежал мимо меня — о, если бы он был чуть менее воодушевлен, если бы его голова не была занята теми мыслями, которыми была занята, то он заметил бы, остановился, поздоровался, и я бы даже не подумал преследовать его. Думаю, Альберт все эти два месяца не виделся кое с кем, так как я постоянно сталкивался с ним в Итоне. Он вихрем промчался, сунул взятку дежурным у ворот и был таков. «К миссис Коттикут», — с сожалением подумал я тогда. И вдруг в голове родился план. Почему бы не устроить любовничкам сюрприз? Это было бы забавно и вполне в духе «глупого друга», в статусе которого я тогда находился. Пересматривая этот момент сейчас в голове, я ругаю себя последними словами. Все запахло жареным тогда, когда Альберт сел на поезд. До города рукой подать. Но ведь могла же веселая вдова назначить любовнику свидание и в другом месте? Этими мыслями я и утешался, по-дурацки прикрывшись газетой и сидя прямо в паре рядов от Альберта. Будь он повнимательнее, он бы точно увидел, мне ведь только двух дырок для глаз в газете не хватало для полной конспирации. Но он неподвижно сидел и смотрел в окно. Я уставился ему в спину. Признаться, мне стало страшно. Я захотел крикнуть ему «Привет!», но засмотрелся на подвивающиеся волоски у него за ухом. А потом он уступил кому-то место и ушел. Я посидел с минуту или две и тоже встал. После поезда Альберт все шел и шел, и я начал думать, что ему просто захотелось побыть одному. Я почти бросил эту затею, очевидно же, что он ехал не к миссис Коттикут. Потерять его среди этой глуши было довольно легко. Я даже полчаса поплутал, столкнулся с каким-то старичком в смешном шарфике, но тут заметил… Как бы это описать. Я очень устал, моя экипировка мало соответствовала погоде — я не захватил теплое пальто. Щеки раскраснелись, я ужасно хотел пить. Но вдруг все это перестало иметь значение. Фигурка Альберта, похожая на игрушечную с того места, где я стоял — какое-то крестьянское кладбище, — ускорилась и устремилась навстречу другой. До этого момента я ни разу не видел, чтобы Альберт Мориарти размахивал руками при беге. Другая фигура, которую я ранее принял за свежий могильный памятник, чинно двинулась к нему. Я прищурился. Вряд ли могильные памятники, будь то ангел или демон, когда-либо изображали с зонтиками. Положа руку на сердце: да, я верю, что Майкрофт Холмс меня заметил. В отличие от Альберта, он начал понемногу оборачиваться почти сразу же. Моя ошибка: я хотел рассмотреть, с кем Альберт встретился, и подошел слишком близко. Я тогда еще подумал о том, что, чтобы остаться незамеченным, мне нужно идти впереди них, а не за ними. И я решил обогнуть владения семьи Бенингтон, сделать полукруг. Если бы Майкрофт подошел выяснить отношения, все бы закончилось иначе. Но он просто оборачивался, недолго смотрел, а когда Альберт дергал его за рукав, то пожимал плечами и шел дальше. Они гуляли час или полтора и выглядели, как офицеры на карауле. Майкрофт шел медленнее, опираясь на зонтик. Он немного хромал. Альберт обгонял его, ждал, потом снова вырывался вперед. Я не питал к Майкрофту никакой неприязни. Да, его самомнение было крайне удивительным для его происхождения, но кроме раздражения я не чувствовал ничего. Хотя, вру. Я неплохо фехтую — вернее, фехтовал, — и наслушался столько сравнений с его фехтованием, что меня так или иначе начало от Майкрофта тошнить. На исходе этого чертового часа (или полутора часов) я твердо вознамерился вернуться в Итон. К этому времени я отстал и двигался по редкому лесочку на холме, чтобы не выходить на пустырь. Так я вроде был далеко, но все еще мог их видеть. Ветки цеплялись за одежду, я чертыхался и ломал их. И я бы благополучно вернулся, если бы они не поцеловались. Будь я жив, то сказал бы, что эта картинка отпечаталась у меня на веках. Я неподвижно сидел в укрытии и молился, чтобы Бог сделал меня жучком или воробьем. С такого расстояния сказать трудно, но мне показалось, что они не обнимались. Это, видимо, вызвало некий спор: Альберт стукнул Майкрофта кулаком по плечу, потом сильнее — и стал убегать. Майкрофт попытался догнать его, но споткнулся, упал. Альберт тут же подбежал и стал помогать подняться, но капкан захлопнулся: Майкрофт с помощью приема повалил его на землю, и они катались в серой ранней траве. Поднявшись, они еще раз поцеловались, уже с большей отдачей со стороны Майкрофта, и двинулись к тому, что осталось от былого величия Бенингтонов — заброшенным постройкам. У меня тогда даже и мысли не возникло развернуться и ехать в Итон. Мне нужно было узнать, что они будут делать дальше. Должно быть, я звучу, как извращенец? Не услышать меня из голубятни было невозможно: под ногами хрустели цветные стеклышки. Я подошел к хилого вида лестнице и посмотрел наверх. Вход был завален; единственный путь — по этой лестнице, что недавно и совершили те, за кем я следил. Альберт придерживал лестницу, пока Майкрофт с большими паузами взбирался наверх. Интересно, почему он хромал. В целом, я мог бы на этом остановиться. Уйти и сдать их обоих, устроить суд, выступить свидетелем. Альберт, может, и избежал бы слишком сурового наказания, но вот Холмс угодил бы куда-нибудь в Тауэр. Посмотрел бы я, как он выкрутился бы из такой ситуации. Я положил одну руку, уже всю красную и сухую от холода, на лестницу. Она стояла крепко. Пока я поднимался, Бог не послал мне ни единого знака. Только ветер волнами ходил по полю, изредка я слышал птиц и далекий-далекий звон колокольни. Определив меня в армию в день, когда я родился, мой отец и знать не знал, что погибну я не на поле боя, а вот так: увидев, как человек, которого я, кажется, любил, спал с человеком, которого я терпеть не мог. Они расположились на пыльном полу, постелив верхнюю одежду — бр-р-р, если представить, но замечу, что им было довольно жарко. Возможно, был у этой истории и другой исход, но я его не знаю. Альберт откинул голову назад, открыв рот, а Майкрофт проходился языком по укусам, которые, теперь я знаю, сам и оставил. Господи, как странно описывать это все. Заметил меня, как ни удивительно, не Майкрофт. Глаза Альберта сделались больше, он вздрогнул и что-то быстро сказал, но я не разобрал: от стыда, злости и возбуждения у меня загудело в ушах. Майкрофт посмотрел на него, нахмурился и повернулся. По его взгляду я вдруг понял: он хотел, чтобы я пошел за ними и хотел, чтобы я это увидел. Я не знаю, почему, как и не знаю, мог ли Майкрофт Холмс отделаться от суда — ведь он позволил мне идти за ними. В тот момент они оба казались мне такими жалкими. Какого же это, прятаться вот так, как крысы, и не иметь возможности быть счастливыми. Я подумал, заставал ли кто-нибудь моего отца в такой ситуации с тем генералом? Еще я подумал: я теперь могу крутить ими, как хочу. Я опустил одну ногу вниз, чтобы начать спускаться, но Майкрофт неожиданно дернулся вперед, он тоже что-то громко сказал, и я… Да, если бы Майкрофт не дернулся, я бы просто спустился: лестница стояла крепко. Но, увидев, как он быстро сгруппировался, я машинально подался назад. Мой вес увел лестницу за собой. Тело потяжелело, потом полегчало, а потом я умер, когда голова встретилась с землей. Я не знаю, как они спустились, не знаю, стояли ли они над моим телом потом. Наверное, как в какой-то книге, они молча смотрели на мой труп и думали, что же им теперь делать. И я уверен, что именно Майкрофт предложил единственный умный вариант: бросить меня там как я был. Не двигать тело: упал и упал, все было кристально ясно — и меня нашел тот старичок. Но я точно знаю, что Альберт был на похоронах. Я видел его там. Мертвые могут так делать, наблюдать за живыми. По правде, это все, что мертвые могут. Я был приятно удивлен, осознав, что Ада нет. Я все-таки не самый праведный человек. Но жизнь после смерти едва ли лучше вечных мук: выдержали ли бы вы смотреть на то, как продолжается жизнь, но уже без вас? Было странным видеть, как отец плакал. И странно видеть, что мама не проронила ни слезинки. Она пустыми глазами смотрела вперед. На похоронах были даже те, кому я насолил: тетушка Эмма, которую я в глаза и за глаза называл толстой и страшной; брат матери, которого я презирал за его трусость и малодушие; бабушка, над которой я смеялся. Она понемногу сходила с ума из-за возраста, от нее всегда пахло чем-то кислым и плотным, и она до смерти боялась выйти на улицу — утверждала, что ее там похитят фейри. Но она приехала попрощаться со мной. Альберт сидел в середине зала ближе к правой стороне. Какой же дурачок: решил, что если сядет сзади, то вызовет подозрения. Он постоянно оглядывался на дверь. Но человек, которого он ждал, так и не пришел. Пожалуй, это все. Пустят ли меня дальше? Я уверен, они хотят, чтобы я всех простил и бла-бла-бла… Но глядя на собственные похороны, я знаю: я никогда никого не прощу. Даже если виновные в моей смерти виноваты лишь косвенно, я все равно не могу простить. Подумайте: я больше никогда не обниму маму, никогда не сяду на лошадь и не поскачу вперед с веселым криком. Я никогда не наемся любимых сладостей, и я никогда больше не получу подарка на Рождество. О, я, кажется, понял, чего от меня хотят. Мне не нужно никого прощать. Мне нужно всеми силами возненавидеть смерть и тех, кто думает, будто волен решать, в последний ли раз человек видит своих близких, в последний раз он обедает или ужинает. Я проклинаю всех убийц на свете, включая своих предков. Теперь я чувствую слабый ветерок. Мне становится спокойно и легко. Хочется петь. Вот почему в самом начале я вспомнил ту служанку, которая несла меня в детскую: она пела. Старая колыбельная, вот черт, я не могу напеть. Даже примерно. Ла-ди-да…. Не получается. Но, думаю, ваша мама хорошо знает эту песню.

V. Come to bed, don’t let me sleep alone

Весь путь до первого попавшегося паба с комнатами под сдачу на втором этаже они проделали молча. Майкрофт сел за покосившийся круглый столик, не раздеваясь, и стал смотреть в грязное окно. Альберт стянул с себя пальто и шляпу и тоже сел напротив. — Нам нужно было похоронить его, — сказал он спустя двадцать минут молчания. Майкрофт снова потер переносицу. Альберт не чувствовал пальцев давно, хотя в комнате, где они зажгли свечи и потрогали кочергой дрова в камине, уже стало тепло. Черный зонтик подпирал входную дверь. — Мы поступили так, как было нужно. — Мы поступили, как ты сказал, — Альберт потер ладонь о ладонь. Взял одиноко стоящий на столике граненый стакан. Майкрофт задумчиво сложил руки перед собой: — Если у тебя вдруг появился другой план, я с радостью его выслушаю. Альберт нервно усмехнулся. — Нет, сэр. Они помолчали еще, в этот раз с заметным напряжением. — Когда его найдут? — Довольно скоро, — Майкрофт вытащил сигарету из кармана и закурил, протягивая руку и стряхивая пепел в стоявший на узком подоконнике горшок с засохшей розой. — До завтра. — Господи, — прошептал Альберт. — Не пойми неправильно, — начал Майкрофт чужим, отстраненным голосом, — но ты ранее не был замечен в особых симпатиях к студентам Итона. — Из-за нас погиб человек, Майкрофт. — Это случайность. — Если бы не мы, ее бы не случилось. — Если бы он тебе не нравился, ты бы сейчас уже лежал на этой кровати и не вспоминал бы о трупе. Альберт засмеялся громче, уронил голову на сложенные руки. — Ты в последнее время просто невыносим. — Взаимно. Ты ведешь себя, как избалованный ребенок. — Я и есть избалованный ребенок. Неужели ты забыл? Руки дернулись, губы снова скривились. Альберта стало подташнивать. — Что нам делать? — Ничего. Ни тебя, ни меня тут не было. И ты ни в коем случае не идешь на похороны. Сошлись на экзамены или… — Почему ты указываешь мне? — Потому что я тебя знаю, ты можешь сорваться. Ты убил двух мальчиков, а не я. — Я тогда защищал твоего брата. — А я защищаю тебя сейчас. Ты не идешь на похороны. — Не надо строить из себя святого, — Альберт начал по-настоящему злиться. — Это не я стал трахаться с несовершеннолетним студентом из Итона. Рука Майкрофта остановилась на полпути к горшку с розой. — Зачем ты это говоришь? — спросил он и звучал так молодо, что Альберту мгновенно стало стыдно. — Потому что ты меня не слышишь. Мы бросили его там как собаку, а я… — Точно так же, как ты бросил тех детей. Будь хорошим мальчиком и сделай, как тебе говорят. Хотя бы сейчас. — Почему ты порой такой мудак, — сказал Альберт задумчиво. Грани стакана в его руке красиво переливались при свечах. — Потому что ты порой — такая сука, — ответил Майкрофт на одном дыхании, а потом резко вдохнул. Пару минут они слышали только треск свечей. — Я не хотел. Альберт в ответ только улыбнулся. — Ничего. Полагаю, разговор закончен. — Ты полагаешь верно. Как только Майкрофт отодвинулся на стуле, Альберт захотел все вернуть как было, договориться, уговорить: — Стой. Я знаю, что с тобой случилось что-то плохое. Поэтому мы так часто ссоримся. Давай обсудим. — Обсуждать нечего. Я уже говорил, что мои дела — это мои дела. — Расскажи мне, — Альберт закричал, но Майкрофт не дернул ни одним мускулом. — Мне неинтересно. — Конечно, тебе интересно только если я на коленях или на четвереньках. Твоя мама знает, чем ты занимаешься в свободное время? Майкрофт страшно улыбнулся: — Не вмешивай сюда мою семью. — Я не пытаюсь. Что ты почувствовал, когда трахнул меня пьяного? Тебе понравилось? — Что ты почувствовал, когда убил Колина и Этвуда Мэйфэйров? Тебе понравилось? Разговор зашел в тупик, и Альберт сделал единственно верную попытку выйти из этого порочного круга. Он напал. Майкрофт заблокировал выпад, выставив вперед согнутую руку, и развернул Альберта спиной к себе. Тот чертыхнулся и ударил ногой назад. Майкрофт упал: удар пришелся на его раненую ногу. Альберт отскочил назад, тяжело дыша, и почти не отдавая отчета сказал: — Прости. Прости. Майкрофт не позволил подойти к себе и поднялся, стараясь держать лицо. — Не пиши мне, я не буду отвечать. Дверь закрылась, и Альберт, уже зная, что произойдет сейчас, лег на пол и рассмеялся. Смех со всхлипами рикошетил от стен и вызвал новые приступы. Кто-то захлопал в ладоши. На том месте, где еще недавно сидел Майкрофт, теперь сидела мать. Куски обожженной плоти отслаивались, обнажая мясо и кости. Она аплодировала, закинув ногу на ногу. — Браво, — сказала она. — Единственный человек, которому было до тебя дело, и тот ушел. Альберт не ответил. — И что теперь? — поинтересовалась мать. — Он ведь нарочно не предупредил тебя о том, что за вами следили. Он хотел заставить того мальчика ревновать. Господи, — она захохотала, — вы такие мерзкие! И что вы теперь натворили. Альберт стал задыхаться, сел, обняв колени руками. — Ну что ты плачешь, сынок, — ласково позвала мать. — На одного злого аристократа меньше. Или ты не рад? Он бы вырос и стал военным. Перебил бы половину мятежной Индии. Ты бы все равно убил его, когда вы оба повзрослели бы. Что скажешь? И когда все злые аристократы закончатся, останется только один. Мать с сомкнутыми губами посмеялась. — Что ты от меня хочешь, — беззвучно спросил Альберт. — Того же, чего и ты, — мать пошуршала юбками и что-то положила на стол. Альберт открыл глаза. Отцовский револьвер. — Закончи это, — сказала мать. — И приходи к нам. Тут так спокойно. Тут нет боли и нет мучений. И, самое главное, тут есть то, чего ты так хочешь. Мать оказалась рядом, схватила Альберта за шею и притянула к себе. Ухо обожгло: — Абсолютное равенство.