День Гая Фокса

I. Payback time is nearing and then our flag will fly against a blood-red sky

Стул под ногами неприятно скрипел, и если она не поторопится, то кто-нибудь услышит и войдет. Энэида еще раз проверила петлю: держится крепко. Она опустила взгляд на ноги — мерзкого цвета остроносые ботики на каблуках ей никогда не нравились. Когда она подняла ногу для шага, дверь в комнату открылась. Виктория Обрингтон постоянно жевала табак — выплевывала в сторону (или в волосы другой воспитанницы) только тогда, когда учителя или монахини проходили мимо. Вот и теперь ее челюсти активно двигались, пока она созерцала Энэиду. — И что, — лениво спросила Виктория, — ты такое делаешь? — Дай мне умереть, — вздохнула Энэида. Виктория перекатила табак во рту, ухмыльнулась. — Ну давай. — Я не могу. Я хочу сделать это одна. Когда никто не смотрит. Они уставились друг на друга, как две идиотки. — Ты в курсе, что ты испачкаешь свои панталоны? Мой дядя-алкаш так же кончил. Повесился на галстуке. Под ним все было в дерьме. Энэида раздраженно сдернула петлю с шеи: — И что ты предлагаешь? — Давай я тебя укокошу. — Нет, — Энэида стала быстро-быстро слезать со стула. — Кто тебе будет писать сочинения и решать задачи по алгебре? Виктория широко улыбнулась: — Да, Холмс, мозги у тебя что надо. Что правда, то правда. Энэида научилась играть в шахматы очень рано. Мама говорила, что в пять лет, а может и в шесть — кто же сейчас помнит. Матери уже не было в живых, а об отце Энэида старалась не думать совсем. Когда мать отравилась цианидом, люди из правительства собрали целый конклав. Энэида помнила запах кожи и ткани, запах сигар и даже слабую ноту парфюма — мужчин в доме было так много, что старая служанка до боли держала ее за плечо. В итоге маму хоронили практически тайно, потому что не могли позволить публично хоронить самоубийц, но положение их семьи было таковым, что бросить ее просто так гнить на перекрестке они тоже не могли. Компромиссом стала безымянная могила. Судьба Энэиды оставалась нерешенной в течение ужасных, серых нескольких месяцев — а после ее, сонную (пришли, как твари, в пять утра!), почти без вещей, с одним чемоданом и в холодном дорожном платье отправили в Швейцарию. На континенте еще недавно шла война, и влияние всего французского чувствовалось. Швейцарский монастырь принимал дочек маркизов, графов и просто богатеев со всего мира и делал из них образцовых жен. В Швейцарию Энэиду сопровождал человек из правительства. Она всю дорогу косилась в его сторону, и не зря: у него явно было оружие. Убьет ли он ее, если она попытается сбежать? Так хотелось проверить. Была ли у него инструкция убить дочь предателя родины? Хотя эта формулировка всегда ее забавляла. Хорошенькое это дело — дать человеку задание, а когда он выполнил его всеми доступными средствами, свалить на него ответственность. Они там все грибов объелись, что ли? Не знают, что не бывает революций без кровавых жертв? Неужели у всесильной «владычицы морей» не оказалось плана «Б» на случай, если что-то пойдет не так? Ненависть, которую Энэида питала тогда к собственной стране, была безграничной. Ей хотелось выразить эту злобу. Так что она сказала человеку из правительства: «Мы так многим обязаны Наполеону». Он поднял бровь, но не оторвал взгляда от книги: «Неужели?» Энэида подсела к нему поближе. Ехать еще долго, если верить карте — монастырь этот был где-то у черта на куличках. «Да. Мы ввели новые налоги, чтобы насобирать денег на войну с Наполеоном. В итоге бюджет раздулся, и мы стали строить заводы. Пока мужчины воевали, вместо них работали женщины и дети. Именно поэтому промышленная революция идет полным ходом». Он ничего не ответил ей, только закрыл книгу и уставился в окно. «Мисс Холмс, — сказал он позже, — вы понимаете, что учить вас будут не этому?» «Давайте мы с вами переспим, и вы меня отпустите». Он очень устало вздохнул, потер нос. «Мисс Холмс, во-первых, мы с вами в карете. Или некоем ее подобии. А во-вторых, у меня жена и две дочки». На этом разговор закончился. «Я буду справляться о ваших успехах, — сухо сказал он уже в монастыре. — Дважды в месяц. И о неуспехах тоже». Он передал ее настоятельнице как вещь — игрушку или зонтик — и перед уходом неловко помялся. Подозвал ее пальцем, как служанку, и сказал на ухо: «О вашей попытке в карете я ничего не сказал настоятельнице. Но советую вам сделать вид, что вы ничего не знаете об отношениях мужчин и женщин. Здесь с этим строго — если заподозрят вас в нечистоте, сделают операцию». «Операцию?» Он снова очень тяжело вздохнул и в двух словах объяснил ей суть операции. Энэида пошатнулась и упала в обморок. Как и обещал, он приезжал дважды в месяц. В первый его приезд Энэида не смогла выйти к нему: другие воспитанницы положили стекло ей в туфли, и она не ходила в течение пары недель, только лежала, пока заживали пальцы на ногах. Он тактично поговорил с ней через ширму, расписанную какими-то японскими мотивами. «Я принес вам ваши сочинения», — сказал он. Звук был такой, будто он копался в чемодане. На тумбочку рядом с ширмой что-то легло. Он помолчал, потом сказал: «Я прочел кое-что в дороге. Весьма толково». Энэида хмыкнула. Экая невидаль, неужели мужчины что-то смыслят в физике? Снова пауза. «И еще, — сказал он. — Я получил документы, которые вы должны прочитать сегодня же. Я сообщу всем причастным лицам, что вы с ними ознакомились». Энэида кое-как доковыляла до тумбочки, взяла кипу бумаг и со стоном вернулась в кровать. «Вы там хоть присядьте». «Спасибо, — отозвался он. — Я постою». Пока она читала, он продолжал: «Как и договаривались, после смерти вашей матери парламент рассмотрел кое-какие положения касательно вашей семьи». Он сделал паузу, после сказал: «Также вы найдете описания механизма, который будете использовать, если почувствуете… опасность. Вы должны отправить лично монарху черный конверт в случае, если считаете, что тайна вашей семьи под угрозой. Внутри можно ничего не писать — черный конверт сам по себе гарантирует вам незамедлительную встречу с монархом. Злоупотреблять этим правом нельзя. Существует и красный конверт, который…» Энэида бегала глазами по строчкам. Право использовать титул — упраздняется. Право демонстрировать герб либо девиз в любом его виде — упраздняется. Право вступать в брак — упраздняется до пересмотра. Право иметь законных наследников без разрешения парламента (в другом случае — Теневого кабинета; в крайнем случае — действующего монарха) — упраздняется до пересмотра. Мир почему-то помутнел, и Энэида поняла, что плакала. Она даже не думала о том, чтобы стать матерью, но когда у нее забрали это право, она вдруг ощутила всю тяжесть и безнадежность такого запрета. Энэида быстро вытерла глаза, сделала невозмутимый голос: «Я поняла. В туалет ходить или чихать мне хотя бы можно?» Он долго не отвечал, его тень даже не шелохнулась за ширмой. «Рад, что вы сохраняете чувство юмора». Перед самым уходом он вдруг сказал: «Я знал вашего отца в юности. У него тоже было прекрасное чувство юмора». Дверь закрылась, и Энэида разрыдалась. Впоследствии она, конечно, поняла, что всю эту комедию ломали только потому, что она была женщиной — будь она мужчиной, отобрали бы только титул и все остальное, включая земли. Холмсы были древним родом, да и могла ли страна доверить человеку «с улицы», пусть даже очень умному, то задание, которое доверила ее отцу? Очевидно, что служить во Франции должен был человек с безупречным знанием культуры и языка. Но она могла иметь детей, и правительству пришлось пораскинуть мозгами. Никто за ее короткую жизнь не назвал ее «Леди Холмс», в монастыре — тем более. И к 75 годам — страшно подумать, как быстро прошла жизнь — она и сама себя так никогда не называла. О монастыре почти нечего вспомнить. Все стало налаживаться тогда, когда Энэида познакомилась с Викторией Обрингтон, дочерью дипломата. Виктория была матриархом, ни одно решение не принималось без ее ведома. Девочки, отказывавшиеся подчиняться, рано или поздно об этом жалели. Прислужницы Виктории обрезали им волосы во сне, сжигали платья, клали мертвых крыс в кровать. Энэида спаслась тем, что Виктория оценила ее мозги — и Энэида стала тенью при Виктории, ее секретарем и личным репетитором по всем предметам сразу. В этот перечень входило и сексуальное воспитание, но Энэиде к тому моменту, как Виктория тихо подлегла к ней в кровать, было абсолютно все равно, где, как и с кем. К тому же, это оказалось не так плохо, как можно подумать. Энэида также заведовала ежемесячными сборами в комнате Виктории, где девочки обсуждали, кого забрали замуж, а кто умер от дифтерии. «Итак, — говорила Виктория, жуя табак и постукивая пальцем по колену. — Сводка новостей. Лора Бакингем — такая рыжая, помните? — уехала в понедельник. Ее выдали замуж за торговца мылом. Помянем». Девочки скорбно склоняли головы, а Катажина де Буон шумно втягивала носом воздух. У нее были долгие отношения с Лорой — все знали, что эти двое занимались сексом и даже курили. Заметив это, Виктория говорила: «Да, Кейти, твоя подружка теперь каждый день будет сосать член. Но он хотя бы будет мытый, ха-ха-ха!» «Я не хочу сосать член», — всхлипывал кто-то из девочек. «Придется, родная». Кто-то начинал визжать, а кто-то — рыдать. Выйти замуж значило пропасть навсегда, даже больных дифтерией обдавали меньшим презрением. Это было иронично, учитывая, что задачей монастыря было делать из них идеальных жен. Как и в любом сообществе, среди девочек находились любители пораскачивать лодку. Кто-то непременно вопрошал: «А если там приличный член?» «Что значит приличный? Типа, в шляпе и в костюме?» «Да-да, и с карманными часами. Приличный хуй». «Лотта, ты пока там на горохе стояла целый вечер, ебнулась в край. Какие карманные часы?» «На цепочке». За такими разговорами проходила вся ночь. Темы для сплетен никогда не заканчивались, и иногда их предметом становилась сама Энэида. Виктория — вероятно, из обыкновенной ревности — была убеждена, что Энэида спала с человеком из правительства. Иначе зачем он каждые две недели к ней приезжает? Энэида не спорила. Это все равно было лучше, чем если бы девочки узнали правду, которая подтачивала ее саму каждый день — и которая порой заставляла ее лезть в петлю. Но каждый раз что-то шло не так. Может, Бог просто хотел, чтобы она помучилась подольше. Слабый человек не может быть Холмсом. Слабака империя съест и не подавится (либо загонит его в петлю или заставит проглотить цианид), поэтому к первенцу Адели у Энэиды были очень большие требования. И как назло, мальчик этот был ленивый и чувствительный. Он заболел почти сразу после рождения, и Энэида грешным делом даже радовалась — пусть он умрет, так и не узнав обо всем этом кошмаре. Но какими-то силами ребенок выжил. К разочарованию Энэиды, Майкрофт рос трусоватым и малоподвижным, больше всего любил читать и витать в каких-то своих мыслях — и на очень серьезных настроениях готовился стать моряком. Он чуть что просился к маме на ручки. Фехтовал он из-под длинной палки, учился прилежно, но без удовольствия (Энэида помнит, что к семи он уже прочитал «Опыт о законе народонаселения» Мальтуса, потому что в доме закончилась вся порнографическая литература и его любимые ширпотребные романы). Он изменился тогда, когда появился брат — как будто ему стало стыдно и дальше оставаться тем, кто боялся грозы. Адель уехала на юг, подавленная тем, что привела в мир еще одного Холмса, и Майкрофт начал долгую работу над собой: если начиналась гроза, он приходил в гостиную и, вцепившись в подлокотники кресла, сидел и вздрагивал под каждый раскат грома до тех пор, пока не привыкал к ним. Энэида никогда его не хвалила, и это дало свои плоды: он делал все, чтобы получить ее одобрение, потому что никогда его не получал. Родители же… Хотя, нет. Даже в воспоминаниях Энэиде трудно думать о муже и сыне — люди, которых она потеряла, уже не вернутся, и любая, даже маленькая мысль о них легко отправит ее на тот свет. Лучше подумать о чем-то другом. Иногда братья приезжали к ней в Шотландию. Она могла ночами работать, следя за небом в телескоп, но утром все равно просыпалась как штык — и шла смотреть, что же дети делали. За ними нужен был глаз да глаз. Энэида знала, что, будь это хоть самый пригожий денек в истории страны, Шерлок и Майкрофт нашли бы грязь. Как они это делали? Она отпускала их гулять чистых до скрипа, а возвращались два грязных уродца, которые как будто излазили все каминные трубы в округе. Раз в неделю Энэида водила их на соседние угодья помочь по хозяйству. Мужчин надо воспитывать и приучать к труду, иначе из них вырастут паразиты. Шерлок бегал за овцами вместе с овчаркой, а потом на берегу реки собирал слизняков в банку. Позже он давал им имена и заносил каждого слизняка в блокнот. Труп слизняка по имени Оливер до сих пор сох на каком-то тапочке Энэиды — она наступила на него случайно, поскользнулась и упала на лестнице. С того дня она всегда ходила с тростью. Майкрофт завоевал особую любовь у мелких птиц на ферме: курицы постоянно вились вокруг него, а лучшим другом ему стал индюк, которого — непонятно, почему — звали Дейзи. Дейзи не давал Майкрофту прохода — присаживался рядом, как кот, или ходил вокруг него кругами. Сначала Майкрофт от него бегал, но потом сдался и даже стал везде таскать этого индюка. Дейзи не возражал. Шерлок нашел себе особо милую овечку по имени Фрэнсис и тоже таскал ее всюду с собой. Энэида запрещала им брать животных в дом, так что дети устроили своих друзей во дворе. Нет повести печальнее на свете: Дейзи пожарили с яблоками, чтобы отметить свадьбу дочери фермера, и Майкрофт на неделю ушел из дома, настолько велика была его обида. Что он эту неделю делал и где он был, Энэида до сих пор не знает. Шерлок пропажи брата даже не заметил и сказал тому по возвращению: «Я думал, ты спал». В наказание за побег Энэида заставила Майкрофта каждый день играть на клавесине. Он в том возрасте начал материться через слово, и Энэида слышала, как он рассказывал Шерлоку: «Я, бля, ненавижу этот ебаный клавесин». Шерлок сочувственно бил его в плечо кулаком. За последние годы Энэида поняла, кем был ее старший внук: это все тот же полноватый маленький мальчик, который ненавидел жесткость и ушел из дома из-за смерти индюка, но который считал себя мужчиной, потому что мог притворяться, будто жестокость ему по душе. Хуже человека и нельзя придумать для той роли, которая была предназначена Майкрофту. Шерлок, напротив, был другим. Этот мальчик — единственный человек в семье (а может, и во всем мире), который мог заставить Энэиду смеяться. Он регулярно просачивался, как химикат, к ней в кабинет, и его липкие следы от пальцев оставались на телескопе, на ее тетрадях, бережно сортированных по дням наблюдений за небом. За ужином она намекнула ему: «Мог бы просто попросить». Шерлок сделал вид, что не понял, а потом тихо сказал: «Так неинтересно». Майкрофт их не слушал: положив локти на стол и уперев руки в щеки, он читал книгу. Он часто так делал. И почему-то думал, что читать книгу на пути куда-то — это отличная идея, и врезался в каждый столб по дороге. Шерлок осваивал все, с чем Майкрофт мучился из-за своей лени, играючи. И хотя его аналитические способности были скромнее, он отличался фундаментальным интересом ко всему подряд — интересом, которого его старший брат был лишен. Порою Энэида играла с ними в карты, и разница была заметна. Майкрофт, как только понимал, какие карты ушли, а какие — остались, терял запал и уходил читать после первой партии. Шерлок готов был играть до посинения, даже когда исход партии уже ясен — его интересовал сам процесс. Но они были отличной командой. Вдвоем они блестяще могли саботировать поход в церковь. Например, однажды Энэида прибежала на крики Шерлока о помощи. Он сидел с братом на полу и тараторил: «Помогите! Помогите! Он проглотил язык!» Майкрофт мычал, используя все свои небогатые актерские данные. Господи, какая она дура, что поверила в это. Но Энэида запаниковала и убежала за помощью, а братья в это время благополучно смылись и не появлялись до ужина. В целом, их можно было терпеть, если они жили по отдельности — но вместе они постоянно во что-то влипали. Казалось, вся семья вздохнула с облегчением, когда братья рассорились. Но было время, когда Шерлок считал священным долгом рассмешить брата. Майкрофт за свои выходки часто сидел и переписывал словарные статьи (Энэида придиралась к любой помарке и заставляла его переписывать несколько листов заново). Шерлок болтался рядом и рассказывал анекдоты. Майкрофт знал, что смеяться нельзя, иначе прилетит еще одна статья для переписывания, так что продолжал карябать по бумаге с прямой спиной. Шерлок выкрикивал что-то вроде: «К нам едет наш русский друг, граф Пупкин-Залупкин из имения Ебалово!» У Майкрофта на глазах выступали слезы от усилий, которые он прилагал, чтобы не засмеяться. Энэида присматривалась к нему с рождения. И с каждым годом становилось понятно: он сломается, как сломалась мать Энэиды. Семье нужен кто-то другой. Энэида единственный раз в жизни ударила сына по лицу — залепила пощечину в тот день, когда он показал ей ту девочку из Бирмингема, уже беременную. Пембертон подарил матери взгляд, который унаследовали оба его сына — злой, блестящий взгляд исподлобья. Сразу после удара она поправила юбку и невозмутимо сказала: «Полагаю, помолвка отменяется». Энэида написала довольно сухое письмо тогдашней невесте сына и получила в ответ роман на 20 страниц с упоминаниями приступов, обмороков, заламывания пальцев — но в конце концов, отказ семья невесты приняла с честью. Видимо, этот случай повлиял на Адель, потому что, когда Майкрофту взбрело в голову жениться на цыганке, именно она пошла и отговорила цыганскую девочку, попросила ее ни в коем случае не соглашаться, пусть Майкрофт хоть вены вскроет при ней — ей нельзя становиться одной из Холмсов и тем самым запирать будущих детей в этой тюрьме. Плюсы — свадьба не состоялась. Минусы — цыганка все узнала. Но, к счастью, ей на политику совершенно все равно. * — Можно мне книгу. Энэида подняла взгляд, сестра Адели, сидевшая неподалеку в кресле, тоже повернулась. — Мисс Гастингс, будьте добры. Шарлотта цокнула языком, но вышла. За пару дней она выучила, что и где было в доме, и попрятала от Адели лауданум. Та от ломки тоже легла в кровать. Просто сказочная семья. Шарлотта вернулась, положила рядом с Майкрофтом книгу. Тот помрачнел: — Я эту уже читал. — Ну, обосраться мне теперь, что ли? Перечитай. Майкрофт обиженно отвернулся. Большую часть времени он спал. Доктора Шарлотта все же выцепила и угрозами заставила его осмотреть раненого. Пули вытащили, и теперь Майкрофт поправлялся. Он наотрез отказался от трости и, если ему куда-то надо было, передвигался с длинным черным зонтиком. Теперь он, презрев книгу, что-то карябал в блокноте. Зачеркивал, снова писал. — Нужна помощь? — зачем-то спросила Энэида. — Ищу человека, — вяло ответил Майкрофт. — Он должен соответствовать нескольким условиям. (Позже, когда он снова уляжется подремать, Энэида возьмет блокнот и прочитает дважды зачеркнутое: «Знал мисс Б. Знал о шифре. Виделся с И. Виделся с ирл. → такой человек только один, и это я»). — Второй в школе? — буднично спросила Шарлотта. Она делала вид, что жизнь сестры ей совсем побоку, но то и дело интересовалась то тем, как прошли похороны, то тем, как дела у Шерлока. — Да, — Энэида поправила очки на носу. — Надеюсь, хотя бы у него все хорошо.

II. Here is the thing about equality: everyone’s equal when they’re dead

Альберт двумя кулаками колотил в дверь, пока с той стороны не скрипнул замок. Джон Паулер, заспанный и помятый, показался и проговорил: — Соль пришел попросить? — Джон, — Альберт буквально толкнул Джона в комнату, закрыл за собой дверь и мрачно продолжил. — Мне нужна твоя помощь. — К твоим услугам, — Джон зевнул. — Еще даже не вечер, почему ты спишь? Джону показалось, что для человека, который вломился к нему в… а который час? Он сделал попытку поучиться, поучился десять минут и взял перерыв на полчаса. А потом? Неужели заснул? Альберт выглядел очень беспокойным. Он ходил по комнате и кусал ногти — чего Джон никогда не видел. — Помоги мне. Я думаю, что мой брат Уильям и Шерлок Холмс попали в беду. Джон плохо соображал после сна, и потому выпалил: — А что ты не попросишь помощи у того, кто тебя искусал? Альберт мотнул головой: — У меня нет времени ехать в Лондон. — В Лондон? Разве миссис Коттикут живет не в Виндзоре? — Ну да, — Альберт уставился на него, как на тупого. — В Виндзоре. — Слушай, Мориарти, — Джон усмехнулся. — Давай присядем и ты расскажешь, чего ты хочешь. Альберт поджал губы. — У меня правда нет времени. Ты поможешь или нет? Джон очень хотел спать, ему еще утром повторять всю эту ересь про войну в США перед контрольной, спина затекла, голова болит… Но Альберт выглядел таким отчаянным и злым, таким готовым даже умолять и таким красивым, что Джону ничего не оставалось, кроме как кивнуть. — Почему не на лошадях? — Стойла были закрыты. Пауза. — Джон, обещай, что никому не скажешь. Они тряслись в какой-то повозке, и Джон подозревал, что парень на козлах ехал совсем не в Датчет и согласился подвезти их только потому, что Альберт пообещал любые деньги. Жаль, парень на козлах не спросил сидевшую с ними в повозке глазастую маленькую девочку, что она думала обо всем этом. Девочка тоже постоянно зевала, и Джон зевал ей вслед. — Хорошо. Альберт заметно посветлел. — Спасибо. Они какое-то время ехали в молчании, пока Альберт тихо не спросил: — Думаешь, она с ним? Джон снова посмотрел на девочку. Худая, с кругами под глазами и редкими светлыми волосами. Одета она была нормально и не выглядела тревожной. Альберт, видимо, имел в виду, не похитили ли ее для вполне определенных целей. — Спроси. К удивлению Джона, Альберт наклонился к девочке без стеснения или брезгливости. — Привет. Скажи, ты знаешь человека, который там, ведет повозку? Девочка удивилась, но кивнула. — И ты знаешь его давно? Она кивнула снова, менее уверенно. Альберт со вздохом привалился на свое место. Джон посмеялся: — Да какое тебе дело, Мориарти. Если бы она его не знала, что бы ты сделал? Альберт прикрыл глаза. — Несколько лет назад я часто посещал один приют и… — А я не удивлен. — …И оттуда пропало несколько девочек. Их никто не искал в таких случаях — и так ясно, что случилось. Схема довольно чудовищная. Какая-то милая женщина водит девочку по магазинам, покупает любую одежду и любую еду. И любые напитки. А потом соглашается арендовать для уставшего ребенка номер. Гостиница, конечно, не случайная, и девочку там уже ждет хозяйка и человек, который заплатил за ее девственность. — Ты такие страсти всегда рассказываешь. Твои родители случайно не родственники? — Они были кузенами. — Это очень многое объясняет. — Джон, честно говоря, задал вопрос в шутку и не ожидал, что Альберт ответит. — Мать вышла замуж за отца в 18 лет. Отец долго ждал разрешения ее родителей и всегда говорил, что они хотели его позлить. А мать рассказывала, что на свадьбе она… Джон ткнул Альберта локтем в бок, и тот замолчал. Джон кивнул на девочку. Она очень внимательно слушала Альберта, глаза у нее сверкали. — Кажется, ей понравилась часть про свадьбу. — Она не очень веселая, — улыбнулся Альберт. * Три крупные капли крови упали на платье на самом видном месте. Диана цокнула языком, когда увидела эту катастрофу, и зашипела на служанок: — Позовите мне портную. Живо! Девушки зашевелились и стайкой выбежали из будуара. Голова ужасно болела с самого утра, все шло наперекосяк. Сперва она опоздала на примерку, потом оказалось, что родители жениха забыли кольца, а теперь друг жениха «по секрету» поделился, что у него был ребенок от горничной по имени… Да какая разница, как ее звали. От этой новости Диана расковыряла пальцы, они закровили, и платье было испорчено. Тише-тише. Главное, чтобы мать не узнала. Старая карга, она была против этой свадьбы. Она сама уже старая, сидит в коляске — вот и бесится, потому что дочь молода и красива и выходит замуж. И не за кого-нибудь, а за графа. Их роман начался так, как мог бы начаться в книге. Как водится, сначала молодой граф Мориарти ухаживал за сестрой Дианы. Флора была хороша, но полновата (хотя причиной их разрыва с графом называли нежелание Флоры родниться с родственником; Флора всегда была странноватой и через год выскочила замуж за какого-то французского поэта. Диана регулярно ей писала, и раньше письма отправлял Альберт, и один из тех мальчишек, которых Альберт подобрал, как животных. Еще в семье был старший брат, Чарльз, но отец и мать отреклись от него, потому что он сбежал в Париж с какой-то русской балериной. Иронично, но жизнь Чарльза в итоге сложилась наилучшим образом среди всех детей: балерина родила ему троих толстых детей, двое из которых — мальчики — сделали военную карьеру, а дочь вышла замуж за какого-то богатого венгра. Флора умерла при родах, ее сын прожил еще три дня). Потом расстановка сил изменилась — и вот граф уже заказал для Дианы скандальный портрет, который еще долгие годы заставлял ее краснеть и хихикать. Художник, к которому очередь из заказчиков выстраивалась на годы вперед, за неприличные деньги и вне очереди написал ее в виде римской богини Дианы, с луком и стрелами и оленем рядом. А еще — почти обнаженную. Рядом с фигурой оленя расположилась как бы случайно открытая книга, где по-латински было сказано: «Прекраснейшей». Разве она могла не влюбиться? Счастье, если и длилось, длилось недолго. В какой-то момент муж из того человека, который бегал с раскинутыми руками под ее окном, чтобы поймать, когда она без ведома отца собиралась поехать с ним на охоту, превратился в холодного и одержимого идеей наследника человека. Каждая молитва Дианы была про мальчика, и Бог услышал ее.

III. But an honest man's abon his might

Шерлок очнулся и потер глаза. Вдруг он быстро сел на кровати, закричав «Лиам!» — но тут же ударился обо что-то лбом и плюхнулся на место. Он застонал. Ощущения были бы приятными в любой другой ситуации — Шерлок буквально чувствовал, как его накачали опиумом. Но сейчас ему было скорее плохо. Сплюнув куда-то на пол вязкую слюну, Шерлок попытался оглядеться. Он словно лежал на кровати в очень темной комнате итонского лазарета. За окном без штор светила крупная луна. Внимание Шерлока привлекло что-то ярко-красное на полу. Шарф. Ткань тянулась в самый угол комнаты, откуда было слышно: «клац-клац-клац». Шерлок улыбнулся: — Это ты, старина? Каким-то образом в темноте Шерлок увидел улыбку Альберта, дикую и немного пошлую. — Вы меня очень расстроили. Клац-клац-клац. Шерлок почему-то сглотнул и снова опустил глаза. Зрение прояснилось и оказалось, что это не шарф — пол был устлан кишками разной длины и толщины, покрытыми кровью. Но прежде чем что-то сказать, Шерлок задохнулся и рухнул обратно на кровать. Руки — черные и без ногтей — потянулись со всех сторон и прижали его к кровати. — Держите, — сказал смутно знакомый голос. — Прошлой ночью было так же. О нет! Кажется, брат все-таки сдал его в дурдом! Сейчас придут доктора заталкивать погремушку ему в зад! Разве не это делают в дурдоме? Ну толстожопый, думал Шерлок о брате со странной любовью, ну доберусь я до тебя, ну-ну-ну… — Мистер Холмс! Боль была такая, что его как будто кто-то щелкнул по лбу. Шерлок громко вздохнул и снова сел — и снова же ударился головой. — Ох, простите, — что-то белое маячило перед глазами. — Забыли убрать. Это был кто-то из докторов или сестер — они проводили какие-то манипуляции с кроватью. — Зачем тут вообще это? — спросил строгий голос, и Шерлок узнал Альберта. Попытался открыть глаза. — Мы старались держать его ногу в одном положении. Сейчас я уберу. Препятствие впереди пропало, и Шерлок смог сесть. — Лиам? — повторил он, и в этот раз кто-то отозвался. — В соседней комнате. Альберта пришлось поуговаривать, но в итоге он согласился. Шерлок оперся на него и доковылял до соседней комнаты. Рядом с постелью Уильяма сидел, предсказуемо, Льюис. Шерлок даже позавидовал — таким свежим Льюис выглядел, хотя, очевидно, дневал и ночевал у постели брата. А вот с Уильямом что-то было не так. Он лепетал какой-то бред с совершенно блаженной улыбкой и постоянно трогал бинты, прикрывавшие половину лица. — Он под наркотиками, — как бы оправдываясь, сказал Льюис. — Иногда он поет, но я стараюсь его прерывать. И словно в подтверждение слов Уильям запел, и Шерлок совершенно точно расслышал что-то про «устрицы». Ну надо же, как Уильям песни знает, будто родился в Ист-Энде. Шерлок хотел подойти и погладить наркошу по щеке, но наткнулся на взгляд Льюиса и передумал. Зашел толстый итонский доктор, за ним — две женщины. Уильям увидел их, вяло помахал рукой и начал рассказывать анекдот: — Заходят как-то русский, англичанин и ирландец в паб… — Простите его, — быстро сказал Льюис, покраснев. — Он не в себе. Толстый доктор (у которого Шерлок когда-то воровал наркотики из кабинета — да, было) походил по комнате, вернулся к ним, наклонился и сказал: — Мистер Мориарти? Уильям? Как вы себя чувствуете? Уильям энергично замотал головой: — Я не Уильям. Альберт и Льюис повскакивали со стульев. — Точно не в себе, — быстро и громко сказал Альберт. Льюис сунул Уильяму в рот ложку с микстурой, чтобы тот замолчал. Шерлок пожал плечами. Да, есть люди, которые под опиумом свое имя забывают, это не редкость. Доктор и женщины еще немного побухтели и наконец свалили. Альберт проводил их с вежливой улыбкой, а потом повернулся. Улыбка медленно сползла с его лица, и Шерлок вздрогнул. Выглядел Альберт ужасно, словно не спал и не ел пару дней, и новообретенные круги под глазами и худоба делали его почти угрожающим. Шерлок прикусил язык. — Поговорим обо всем, когда Уильям поправится, — сухо заметил Альберт. Он убрал волосы за уши, поправил на Уильяме одеяло и как будто хотел сделать что-то еще. — Но, думаю, вы понимаете, что вы оба и шагу из этого колледжа больше не сделаете без моего разрешения. — Мама злится, — Шерлок подмигнул Льюису, но тот устало отвел глаза. — Эй! — Шерлок крикнул, и у него зазвенело в голове. — Ты же это не серьезно, старина? Альберт окаменел и отчеканил: — Предельно серьезно. Шерлок вдруг понял, что он… ничего не помнил? Да, они были где-то в лесу, да, где-то лаяли собаки и кто-то долго и страшно кричал, будто его ели заживо. А потом? — Что случилось? Как вы нас нашли? Льюис и Альберт переглянулись, и последний сказал: — Я и Джон Паулер нашли вас в лесу. Вы оба были мокрые до нитки, с соплями до пупа и кашляли, как черти, а еще не могли идти. Сидели на дереве — и только бог знает, как вы туда забрались. Шерлок мысленно поставил Альберту высшую оценку по изящной словесности. — И эти ваши травмы… — продолжал Альберт. — Вы будто упали с большой высоты, а потом вас сверху приплюснуло наковальней. Джон тащил вас на себе, Шерлок. Уильям засопел — он уснул. Льюис взял брата за руку. Шерлоку стало так обидно, что он не мог дотронуться до Уильяма. А ведь это он его спас. И что получил? Альберт отчитывал его, как идиота. — И самое худшее впереди — мне еще предстоит сообщить вашей семье о вашем состоянии. Ни о каких экзаменах и речи не идет. Шерлок фыркнул. Да и хуй бы с ними, собственно, он их в прошлом году сдавал — те же самые экзамены, уже не так интересно. Он посмотрел на Уильяма, который мирно спал. Губы чуть приоткрыты, грудь поднимается и опускается — ритмично и красиво. Альберт сложил руки на груди, но взгляд чуть-чуть потеплел. Шерлок почесал нос. Хромота мало красила мужчину, но он и раньше себе что-то ломал. Ничего, пару месяцев — и он будет как новенький. А вот Лиам… Льюис любезно взбивал брату подушку. — Завтра глава колледжа поговорит с вами, — отчитался Альберт. — И со мной. — Уффф, — улыбнулся Шерлок. — Влипли, да? — Пожалуй. Люди уже начали замечать, что вы двое всегда в центре каких-то событий. Шерлока кольнуло нехорошее предчувствие. Не могут же они турнуть Уильяма, красавца, спортсмена и математика. И, в конце концов, его книга… Сказочка про уничтоженные гранки была для чужих ушей — конечно, книга все еще где-то была. И, скорее всего, в голове Уильяма. На следующее утро Шерлок попросил себе еще ампулу, но доктора вежливо послали его куда подальше. Что же, лафа закончилась, больше никакого бесплатного кайфа. Альберт пришел в палату ни свет ни заря и с кислой миной писал письмо. — Как думаете, — Альберт театрально покрутил карандаш, — как лучше написать: «Я не уследил за вашим сыном, и он чуть не умер» или «Я извиняюсь, что не уследил…»? Шерлок расхохотался. — А кто с тебя спросит? Кстати. Вопросик назрел. — Я слушаю. — Там были люди. В Датчете. Вы же не… Альберт поднял взгляд и как-то отстраненно ответил: — Припугнули местных ружьем. Но и только. Джон Паулер оказался неплохим охотником. Комнату наполнял нервный скрип письма. Альберт заканчивал свой шедевр. — Ко дню рождения поправлюсь, — Шерлок стал успокаивать беднягу. — А Лиам еще быстрее. Альберт удивленно вскинул брови. — Ах да. Я и забыл. Сплошные праздники впереди: Рождество совсем скоро, а потом и Дни рождения. — День рождения, — поправил его Шерлок. Никакого 5 января в природе не существовало, это миф, так как и тупому ясно, что за 4 сразу идет 6. Математика! — Так что? — спросил Шерлок. — Когда нам ждать этого жирного старого перду… — Он уже здесь. Альберт резко выпрямился от звука чужого голоса, закрыл письмо конвертом, слегка наклонил голову. В воздухе стал витать горьковато-сладкий запах влажного мха и старой, многовековой учебы. Шерлока чуть не стошнило. Ну надо же, сам Джеймс Джон Хорнби (среди мальчиков известный так же как Хорни) снизошел до сирых и убогих. Шерлоку не было особого дела до главы колледжа. Глава и на каких-то общих сборищах бывал редко. Конкретно Хорнби интересовали фигурное катание и гребля, так что он показывал свою лысеющую голову на ежегодных соревнованиях по гребле. — Мистер Мориарти, — вежливо сказал Хорнби. — Если будете так добры, мне есть о чем поговорить с молодым человеком. Наедине. Альберт забрал письмо и не стал спорить. Перед уходом он стрельнул в Шерлока взглядом, который мог бы значить и «Удачи», и «Пиздец». — Как ваше здоровье? — поинтересовался Хорнби. Шерлок пожал плечами. — Здоров как бык. — Хм. Насколько мне известно, вы курите? — Да, но собираюсь бросить. Послезавтра. — Шерлок подцепил эту отмазу у брата, который использовал ее уже кучу лет. Хорнби вдруг стянул с носа очки-половинки и разразился дружелюбным хохотом старого джентльмена. — Вы и правда весьма остроумны. Викарий Смит был прав, когда писал, что вам не занимать фантазии. — Я так понимаю, мне конец? — Шерлок сглотнул. Хорнби помолчал, прошелся по комнате. — И ума вам тоже не занимать. Да, мистер Холмс, я, к сожалению, выступлю вестником не самых приятных новостей. Это ваш последний год в Итоне. Шерлок прикрыл глаза, но обнаружил в себе только облегчение. Он никогда не был здесь своим и никогда бы им не стал. — До высшего руководства дошли сведения о наркотиках, передаваемых в качестве платы за контрольные работы, а также о вашем таланте в области изготовления водки. — Вы просто ее не пробовали. Спросите Альб… Старшего Мориарти. Я уверен, у него до сих пор голова болит. Хорнби снова улыбнулся. — Мистер Холмс, как удачно течет наш с вами разговор. Высшее руководство так же великодушно, как и жестоко. И вам предлагают остаться в Итоне, но при условии. — При каком? — Вы скажете все, что знаете о смерти Колина и Этвуда Мэйфэйров. И скажете честно. О, вот оно что. Вот старые пердуны. Они, в общем-то, правы, раз не верят в причастность Вотерстоуна к убийствам. Но вот так ставить вопрос, просить Шерлока кого-то сдать в обмен на то, чтобы остаться в их богадельне?.. Итон пропитан ложью насквозь. Начиная от учебников, где пишется ложь (как же Шерлок заебался черкать карандашом, исправляя ошибки в учебнике по основам химии), и заканчивая уборными, где ложь… Ну, можете сами продолжить. Только один раз Шерлок смог найти в Итоне что-то настоящее. И он бы ни за что хотел это потерять. — Вы можете подумать, — мягко сказал Хорнби. Шерлок улыбнулся ему. — Думать нечего. Я ничего не знаю. Хорнби смотрел на него долго и внимательно. Наверное, посмотри он чуть подольше, то понял бы, что Шерлок врал, такой хитрый был этот лис Хорнби. Но он вдруг отвел глаза. — Быть посему. За кое-какие ваши заслуги перед колледжем мы приняли решение не исключать вас сразу после Рождества. Вы сможете доучиться до весны и спокойно сменить школу летом. — Заслуги? — Шерлок сел на кровати. — Так вы все-таки пробовали мою водку? — Нет, я имел удовольствие поговорить со средним Мориарти еще до нашей с вами встречи. Он между делом упомянул, что вы спасли ему жизнь. Хорнби извинился и собирался уйти, но в последний момент снова обратился к Шерлоку: — И мистер Холмс. Через мои руки прошли многие ученики этого колледжа… «Ну еще бы», — хихикнул Шерлок про себя. — …и я хочу заметить, что многие из них были благородными людьми. По рождению. Но юные разумы недооценивают ответственность, которая ложится на обладателей благородных фамилий. Я редко вижу по-настоящему аристократические поступки, но ваш — ваш, возможно, самый благородный из всех. Неожиданное воспоминание: день похорон, сама королева поклонилась ему. Шерлок дождался, пока шаги стихли, и изобразил губами самый смачный пердеж, на какой был способен. Он плюхнулся на кровать, не чувствуя ни обиды, ни злости, а только облегчение и боль от того, что плюхнулся. Вот засада. Остается надеяться, что все ниточки, ведущие к Альберту, так и останутся тайной до самого суда над Вотерстоуном. Ну, Льюис точно справится. Он славный малый. А вот Лиам… «Я не Уильям». Что это на самом деле значит? Шерлок снова сел и пялился на свою ладонь. «Я не Уильям». Ладно, наверное, вот она — любовь. И никаких бабочек и летающих вокруг фей. Просто строгая уверенность в том, что, кем бы ни оказался на самом деле человек, ты все равно будешь его любить. Шерлок спрятал улыбку. Ему в голову пришла шутка. А вдруг Лиам так переживает, потому что у него на самом деле мерзкое имя? Знаете, имена бывают те еще. Кто это отрицает, тот себя обманывают. Что, если Уильяма на самом деле зовут Майкрофт? Тут кто угодно сменил бы не только имя, но и место жительства. С улыбкой на губах Шерлок приспал. А когда очнулся, он был на кровати не один. — Чувствую себя так, будто снова играл в шахматы с твоим братом. — Это как? — Хуево, — выпалил Уильям и засмеялся. Видимо, опиум все еще не выветрился. От него пахло шоколадом и чем-то больничным. — Будешь? Альберт конфеты принес. Они развернули пару конфет и теперь жевали вместе. — Тебя отчитали? — спросил Шерлок, пытаясь языком поддеть навязший на зубе кусок шоколада. — Да нет. Даже Альберт устроил нагоняй похуже, чем Хорнби. — Скажи, а ты что, вообще никогда не был при смерти? А то старина Альберт так переживет, будто это первый раз. Уильям перестал жевать. — Он очень… подавлен. Он многим, — Уильям слегка повернул голову, отвел глаза, — пожертвовал, чтобы я имел то, что имею. А что, — он сменил тему, — ты бывал при смерти? — Пфф. Много раз. Я ел каждый гриб в лесу, когда мне было лет пять. Каждый. И однажды мой альтернативно одаренный брат забыл меня на вокзале. Меня хотели украсть и отправить в секс-рабство в Европу. Уильям засмеялся и чуть не вывалил кусок конфеты на белоснежную кровать. — А что ты смеешься, — возмутился Шерлок. — Между прочим, на каждом шагу такое. — Тебе так и сказали? Про секс-рабство? — Ну конечно. Сказали, я буду украшением во дворце удовольствий в Мадриде. У Уильяма началась истерика от смеха, и он прикрыл рот рукой. Но Шерлока все равно не покидало чувство, что они ходили кругами, игнорировали какие-то главные слова. Впрочем, все это неважно, когда Уильям устроился у Шерлока на плече и немного нагло закинул на него более или менее здоровую ногу. — Все закончилось, — пробурчал Уильям Шерлоку в плечо. — Все закончилось. Ночь была удивительно ясная, и Шерлок увидел за окном острую ухмылку луны — она будто смеялась над ними. — Скажи, — Шерлок задержал руку над светлой макушкой. — М? «Как тебя зовут?» — Ты тут будешь спать? Ты мне ногу отдавил. — Ой. Они повозились, укладываясь поудобнее. — Альберт хочет сделать вам подарки в январе, — сонно говорил Уильям, растягивая слова. — Накрыть… стол… — Только надо ему сказать, какое у моего брата любимое блюдо. — Какое? Шерлок опустил голову, и запах волос, ставший таким родным за последние месяцы, успокоил его. — Индюшатина.