Неделя в борделе

      Солнце вновь опустило свои лучи на кирпичные стены "Пассифлоры", жрицы любви вновь проснулись после тяжёлой ночи, птицы вновь зачирикали на улице. Вновь, как и вчера, и позавчера, и как в прочее время. Начало дня казалось вполне обычным и обещало сделать сии сутки таким же как и прочие- тоскливыми, тянущимися, погрязшими в разврате. Но никто не знал, что скоро всё изменится, скоро всё уже не будет, как ранее.       Ева с трудом проснулась- каждый новый исход из царства Морфея давался ей всё сложнее- и сразу потянулась к бутылке. Пьянство стало новым её грехом, вытеснявшим из жизни всё светлое, отнимавшим всё время. Она пила, когда не спала, и спала только после того, как напилась. Протянув жаждущую длань к бутылке, "бабочка" и не заметила, как надавила на живот. Вопреки ожиданиям, дитя не стало колыхаться и пытаться вывернуться, а лишь тихо и недвижимо спало в чреве. Это было странно, но Еву это не интересовало. Её вообще больше не интересовало ничто, кроме бутылок с выпивкой. Она откупорила очередную бутыль и жадно её выпила. Ярко-алые капли сока хлынули на плечи и грудь, запачкав ночнушку- единственную одежду Евы. Она попыталась слизнуть капли, но у неё не получалось. Деву это не беспокоило. Очередная порция алкоголя попала в её желудок, и она, успокоенная, завалилась на бок. Чрево жгло жаркое чувство выпивки, которая словно лава стекала по стенкам желудка. Ева пила беспрерывно, не отходя от первой бутылки хватала вторую, словно не желая ни на миг возвращаться в трезвую реальность.       В комнату отдыха вошли несколько жриц любви. Они увидели Еву, странно скорченную в необыкновенной позе, с причитаниями уложили её на спину и убрали пустые бутылки поблизости. Дева не проснулась и не пошевелилась даже тогда, когда "бабочки" активно подталкивали её тело в нормальную позу для сна. После поправления пьяного тела и накрывания его покрывалом, вошедшие девушки заспорили о дитя Евы- когда оно родится и родится ли вообще. Первые две были настроены оптимистично, зато третья высказывала о многих бедах, постигающих детей пьющих матерей. Её всячески пытались отговорить от таких мыслей, но она твёрдо стояла на своём. Наконец, девы вспомнили о своей работе, оставив Еву спать и видеть сны- странные и тревожные.       Во сне Ева видела мать- её призрак стоял перед девой и смотрел на неё. Просто смотрел, но сколько было в этом взгляде- жалость, смешанная со страхом, и покрытая сверху неким недобрым предзнаменованием. Мать словно предупреждала дочь, что той грозит нечто ужасное. А ей ли грозит? Внезапно Ева заметила, что мать смотрит на её живот. Её взгляд предназначался ребёнку? Тут перед девой возникла бутыль с чем-то мутным. Она протянула к ней руку и попыталась выпить содержимое, но мать, кинув последний предупреждающий взгляд, разбила бутылку мановением руки. "Бабочка" отпрыгнула от брызнувшего стекла, и внезапно проснулась. Её руки лежали на вздувшемся животе и дрожали, сжимая плотно растянувшуюся кожу. В глубине сердца бился страх, но алкоголь его замедлял, не давал гласу рассудка укорять Еву. Она засмеялась и вновь уснула. Сначала ей не снилось ничего, но затем из тьмы выплыл ребёнок. Он не летел, его держали руки в тёмном балахоне. Руки было невозможно разглядеть сквозь плотную ткань и окружавшую их тьму, но от них так и веяло страхом. Чувствовалось, что эти руки готовы схватить и разорвать что угодно, изничтожить живую плоть одним прикосновением, выжать из мира всю радость. Младенец не шевелился на этих жутких руках- он словно ничего не видел, голова его обвисла. Внезапно от чего-то металлического, расположенного за спиной у фигуры, отразился лучик света, попавший прямо на руку. Ева разглядела кости- побелевшие от времени, они принадлежали существу, которое не могло быть мёртвым, ибо никогда не жило, одним своим существованием отринув жизнь. Смерть жутко улыбнулась и исчезла, так и держа младенца на руках.       Ева проснулась, на сей раз окончательно. Руки дрожали, тело было покрыто потом одеяло слетело набок. Страх сковывал всё тело, не давал мыслить, но кроме страха было ещё одно чувство- боль. Дикая боль в животе и промежности, словно где-то в ней крыса копала свою нору. Дева посмотрела вниз. Из её промежности капала вода. Она закричала и попыталась побежать, но ноги её не слушались.       В дверь кто-то забежал и потребовал лекаря, но Ева этого не слышала. Адская боль сковала всё тело, и она упала на живот, затем кое-как поднялась. Всё её чрево ходило ходуном, мышцы внутри дрожали. Нутро словно кто-то разрывал, причиняя неимоверные по своей остроте и неприятности ощущения. Глаза затуманились от слёз, а рот раздвинулся в громком крике. Дыхание сбилось, дева задыхалась, но всё равно кричала. Грудь сжималась, её словно сжало в малую точку, неспособную на мельчайший вдох. Сознание отпало в глубины головы, так что Ева не видела врача, прибежавшего в комнату, и окружавшую его толпу.       Внезапно, руку девы сжала чья-то рука, и сильный голос, пробившийся сквозь пелену бессознательности, повелел ей сжать живот. Не зная, зачем это делает, и лишь надеясь на избавление от боли, Ева последовала совету. Из промежности хлынула непонятная жидкость пополам с кровью, и показался какой-то непонятный комочек. Деве несколько полегчало, но боль всё равно была сильна, и она могла лишь задыхаться. Живот словно сжимался сам собой, и из Евы вновь хлынула вода. Комочек вновь толкнулся, и в нём можно было уже узнать верхушку головы младенца, невообразимым образом согнутую и деформированную. Крики слегка поутихли, дева вновь могла дышать. Толчки живота слегка усилились, и младенец вновь рванулся вперёд. С каждым толчком живота боль усиливалась, Ева чувствовала, что её чрево словно разорвали. Крики роженицы поутихли, но к ним прибавился крик младенца. Теперь он вылез почти наполовину, и продолжал слегка продвигаться вперёд, подталкиваемый мышцами чрева. Крик ребёнка становился всё громче, зато сама дева почти замолкла- боль слегка поутихла, а сама она была слишком измотана.       Наконец, ребёнок вылез полностью. За ним тянулся непонятный мешочек из плоти и пуповина, но Ева этого не видела- она практически потеряла сознание от боли. Прибежавший доктор перерезал пуповину и попытался приложить младенца к груди роженицы, но не вышло- пару секунда покричав, младенец утих и перестал дышать. Лицо ребёнка было перекошено, да и сам он выглядел странно- сказывалось пристрастие матери к алкоголю. Внимательно осмотрев ребёнка, доктор отрицательно покачал головой. Дитя умерло.       Мать слабо привстала и спросила про ребёнка. Доктор с некоторой виной посмотрел вниз и промолчал, но дева всё поняла. Она разрыдалась, и, чтобы не упасть, схватилась за верёвку от штор- та заскрипела, но вынесла её вес.       В знак скорби к потерявшей ребёнка матери, бордель закрылся на весь оставшийся день. Младенца похоронили за оградкой церкви, как и всех некрещённых, и горестная процессия двинулась назад. Ева винила в смерти ребёнка себя, и для заглушения горя стала пить вдвое больше. Во снах к ней приходила Смерть и её мать.       Смерть злобно ухмылялась и складывала костлявые руки так, словно укачивала в них младенца. В её глазах читалось абсолютное пренебрежение к человеческой жизни. Дева понимала, что это знак- если она не уйдёт из борделя, то Смерть придёт и за ней- но она была спокойна, и даже тянулась к Смерти, желая оставить боль при уходе в загробный мир и очиститься от всех печалей.       Мать вела себя по-другому. Она жалостливо смотрела на дочь, желая её ободрить, и словно говорила, что всё будет хорошо. Она с ненавистью смотрела на Смерть, хоть и не могла ничего ей сделать, и показывала другой путь- путь жизни, полный возможностей для искупления.       Дева не знала, кого выбрать, тянулась к обеим, но не могла решиться. Было в этом видении и третье лицо- её дитя. Оно сидело в стороне и не смотрело на мать, словно не желая её видеть. Дитя как будто не могло простить матери то, что она подала ему жизнь, а затем отвергла, затопив алкоголем. Ева старалась не видеть младенца даже боковым зрением, ибо нуждалась в поддержке, а не в осуждении, которое младенец прямо-таки излучал. Дева знала, что всё это- её видение, но не могла отделаться от мысли о его реальности и скрытом в нём предзнаменовании.       Между тем, это в высшей степени печальное событие- лишь часть той череды неприятностей, что постигнут бордель в ближайшее время.