И он бывает хорош

      Под звук сверла и скрип металла Флинн открыл глаза.       Паук величиной с половину ладони поедал тараканью голову в углу потолка с видом незаинтересованным, поглощенный декадансом. В тусклом мигающем свете кружила пыль. Слои столь плотные, что застилали собой окружение легкой дымкой.       Флинн переборол желание чихнуть. С трудом он перевернулся на бок, прижавшись щекой к холодному покрывалу. Ему казалось, что всё тело — один большой ком, и он пульсировал под кожей, а вокруг волны. Накатывали и отступали всегда с разным промежутком времени, с головой погружая в отрезвляющую боль. Флинн выпустил воздух сквозь зубы и опустил взгляд ниже вдоль тела, где безвольно протянулась правая рука. Из вздувшейся под воздействием препаратов вены в ямочке сгиба торчала тонкая трубка. Струйка гиваниума с раствором антикоагулянта на дне пакета лилась в него, восполняя недостатки.       Он еще раз окинул взглядом комнату. Обычно рядом находился хирург, но не в этот раз. Из соседних палат сквозь визг сверла доносились обрывки грубых речей. Голос хирурга, словно лязгающий металлический шум, зычный, с режущим гортанным рычанием согласных, переходящий в надрывный крик из-за горячего темперамента. Флинн вмещал его под емкое — раздражающий.       Их встречи всегда заканчивались быстро.       Вскоре всё стихло, и Флинн прикрыл глаза. Все равно один был бесполезен; абсолютно слепым с потухшим зрачком, почти сливался цветом со склерой. В венах на висках стучала жидкость — смесь крови и гиваниума. Это продолжалось долго, и он начал думать, что Шприцорург, возможно, погиб от одного из своих экспериментов. Это было бы забавно, если бы Флинну не требовалась помощь. Не хотелось представлять то неприглядное, что ждёт под тонким одеялом.       Флинн выдохнул, когда в очередной раз боль не на долго отступила. Перед глазами пляж: лучи солнца, которые никогда не касались кожи, и белый песок с лёгким золотистым оттенком. Иногда Флинн сомневался, правильно ли представляет пляж. Маленький остров в центре океана.       — Ты стонешь во сне.       Флинн приоткрыл зрячий глаз и посмотрел на Шприцорурга, который бросил рабочий халат на стол, предназначенный для инструментов.       — Живой? — спросил Флинн.       — Мы не в том положении, чтобы ты мог выбрать врача.       Шприцорург приблизился, и Флинн смог лучше его разглядеть: высокий, жилистый, с неестественно глубоко впалыми глазами. Он грубо схватил за подбородок, сдавливая узловатыми пальцами со смятой возрастом кожей, и осмотрел лицо Флинна, уделив пристальное внимание слепому глазу. На мгновение лицо напротив скривилось. Мужчина откинул голову Флинна обратно на подушки и сбросил с него одеяло.       Бинты поперек талии пропитались серо-бурой кровью. От смеси с гиваниумом у неё был неестественный поблекший оттенок, грязный, лишенный обычного алого, пускай и инородной субстанции процентов на шестьдесят меньше, на сколько мужчина мог помнить. Флинну хватило, чтобы отвести взгляд. Вид изувеченных тех других пародоксально не вызывал тошнотворного кома в горле, как вид собственного.       — На столько плохо? — спросил он лишь для того, чтобы продолжить диалог, нежели интересуясь.       — Лучше, чем могло быть. Поднимайся.       Шприцорург отошел к столу, постукивая легкими движениями пальцев по лампе. Звон инструментов и шелест бумаг наполнил комнату.       Флинн кое-как сел, стиснув зубы, но не смог сдержать тихое мычание. Он тяжело дышал, хмурясь, пока приводил тело в вертикальное положение. Посмотрел бы Флинн – и с радостью, – как подпольный врач пробует побыть в подобном положении. Уж слишком пренебрежительно тот звучал для того, кто лечит, а не калечит. Но это все в теории. На практике, Флинн уже не обращал внимание на истошные, душераздирающие крики на этаже, если спускался.              Он благоговейно откинулся на подушку. Капля пота на лбу черезчур медленно катилась по широкому лбу с налипшими рыжими кудрями, которые недавно лежали волосок к волоску в идеальной прическе. Знай он про злоключения – не старался уложить непослушную капну. Гаденькое чувство внутри нервировало даже больше, чем пренебрежительный тон или непокорность. Стоило получить ранение – львиную долю могущества, как рукой смело, и он уже на кушетке, лампа временами мигает над головой, словно сама едва держится и скоро испустил последний вздох, а тело предательски не слушается.       Флинн склонил голову, силясь заглянуть через плечо Рурга. Банки, таблетки, явно использованные ранее бинты (скорее всего никто не удосужился их даже постирать), огромное количество бумаг с пятнами – можно только гадать, какие жидкости их оставили, – и инструменты. Удивительно чистые, как новые. Стол Шприцорурга анархично ломился от изобилия дряни. Только сейчас Флинн задумался о том, что лежит в его кабинете. Отличить от простых палат сложно, они буквально в одной из них, но скопление вещей не оставляло сомнений.       – Тебя мама не учила, что пялиться – дурной тон? – спросил Рург.       Нечто тихо лязгнуло, но Флинн не мог увидеть это за высокой фигурой.       Не было сил вздыхать или закатывать глаза.       – Память отшибло, – ответил Флинн. – Или мое уродство тебя страшит?       – Вызывает жалость. Для тебя это унизительно?       Рург повернулся со шприцом в руках. С лишним воздухом брызнула бесцветная жидкость и Флинн отвернулся, кривясь.       – Помилуй. Больше, чем это, – он кое-как обвел себя рукой, – унижения за сегодня представить сложно.       Оба тихо рассмеялись. Флинн –нервно, Рург – едко.       – Еще не вечер.       Шприцорург начал что-то мурлыкать под нос, из-за чего Флинн невольно унял волнение, силясь узнать мотив, потому особенно резко дернулся, когда инъекционная игла вместе с пластырем оторвались от тела. Ни малейшего сострадания и осторожности. Никакой милой медсестрички с лучезарный улыбкой, мягким голосом или хотя бы ответственный медбрат, который подбодрит. Рург доходчиво выражался без слов. Удивляло, как у такого получаются сносные эксперименты.       Флинн все же вернулся к мелодии. Голова туго соображала, да и музыку мужчина не слышал давно, чтобы вспомнить любимых исполнителей. Если копать глубже, Флинн и вовсе не помнил, кто импонировал до этого места, хоть его голова постоянно родилась от знаний, мыслий. Он будто вечность пребывал в этому потоке.       Игла медленно проникла в вену. Флинн не видел, удосужился ли мужчина вообще найти другую или решил издеватьсядо конца и колоть в ту же, от которой только что выдрал капельницу. Вряд ли у Рурга была лицензия до бесконечных тестов, лабораторий и этажей.       Какая всё-таки назойливая мелодия.       – Не пугайся. Немного поспишь. Ты же знаешь, я не причиню вреда.       Веки Флинна опустились, а голос Шприцорурга звучал словно из коридора. Он что, уже везет его куда-то? Все плывет. Флинн чувствовал, что плывет. Только бы мелодия не заканчивалась, пока он не вспомнил. Язык Флинна налился свинцом, не смотря на жалкие попытки спросить, что было в шприце, но эта мысль растворилась в потугах быть озвученной. Мелодия, мелодия, мелодия.       Что он там мурлычет?       – Больно не будет.       Флинн едва разобрал эти слова.       Лондонский мост падает... падает. Точно, вот, что он поет. Лондонский мост, детская песенка.       – Мы падаем? – спросил Флинн из последних сил, едва шевеля губами. Совсем не тот вопрос, какой он задал бы, не погружаясь в глубокий тревожный сон.       – Да, Флинн, ты точно куда-то падаешь.       Последнее, что услышал мужчина, перед безпроглядной тьмой.