Добрый старый друг.

Серёжа наконец видит Олега не во время боя, со стороны, а просто своего спокойного и милого Олега, так необычно и волнующе близко. Да, точно так он выглядел на фото в документах с печатью "погиб", но теперь вот – стоит живой и здоровый. У Серёжи в животе тянет и ноги подкашиваются. В горле встаёт давящий на стенки ком, не дающий нормально вдохнуть. Он сам заказывал его спасение, а теперь снова не верит, что Олег перед ним. Олег спокойно и даже аккуратно подходит. Молчит и оглядывает, смотрит прямо в глаза, изучающе, словно зверь на свою добычу. Не зол, не серьёзен – сосредоточен. Серёжа весь сжимается. Олег, наверное, невероятно зол на то, что творил Птица. Руки Серёжи бьёт неуёмной дрожью, губами что-то лепечет нервно и беззвучно, а Олег просто берёт эти руки в свои, грубоватые, с мозолями, оглядывает бледные пальцы, изувеченные ногти, а потом так невозможно нежно, с тоской и лаской в голубых глазах поднимается на лицо, ловит каждый грубый шрам, синяк, царапину. Взгляд Сергей отводит старательно просто из-за страха, прячет под длинными ресницами. Трясётся точно осиновый лист. Содрогается каждой морщинкой на изувеченном лице. Чужая рука ложится на острую скулу, и Разумовский сразу ластится к ней, как послушный пёс. Неуверенно кладёт поверх свою руку, словно моля никогда больше не отпускать. Он уже забыл эти руки, но хочет запомнить снова. И губы его, искусанные, сухие, покрытые корками крови, снова дрожат, ладони потеют, рыжие пряди липнут к лицу. Наконец он вроде собирается что-то сказать: — Олег... — в горле всё ещё ком, который не сглотнуть. Перед глазами всё расплывается. Нахлынывает столько чувств, мысли разрывают голову изнутри, и та снова болезненно ноет. В ушах звенит. На кончиках глаз собираются слёзы. Неизвестно, как он всё ещё держится на ногах. — Никогда больше... — всё, что он может вымолвить с силой, словно Волков снова спешно уйдёт, не услышав главного. Дыхание сбивается, становится душно, и воздух вдруг заканчивается. У Олега всё спирает, напрягается, кажется, каждая мышца, и зверь внутри скребёт когтями грудную клетку. Столько чувств, искренних и сильных, он сейчас испытывает. Как никогда он невероятно жалеет о том, что оставил его. Серёжа целует его руку и просто начинает хныкать, а по щекам, наконец, катятся слёзы. Волков обнимает его крепко, и чужое тело вжимается в него с такой же силой, желая слиться. Стать одним целым. Пальцы нервно бродят по спине, ощупывая, зарываются в короткие колючие волосы. Одной живой руки ему хватило с головой, а тут ещё и чужое горячее сильное тело, запах крови и взрывчатки. Олег оглаживает рыжие пряди, шепча на ухо: "Я здесь, я жив, мы вместе, всё хорошо". Они оба живы... Они живы... — Олег, я не хотел этого, не хотел... — голос ломается и срывается. Серёжа громко хлюпает носом. — Прости меня, умоляю... Это не я... Не я... Он.... — каждое слово всё тише и тише. — Серёжа, я всё знаю, не вини себя, — Олег не спешит отрываться, прижимая к себе дрожащее, слабеющее и болезненно худое тело, что почти виснет на нём. Он не до конца всё понимает. Понимает только, что сейчас перед ним настоящий Серёжа. — Всё уже закончилось. Сергей после того, как вернулся в собственное тело на руках у Грома, чувствовал невыносимую боль в грудной клетке, металлический привкус крови и страх. Птица изначально предугадал такой исход и не дал умереть их телу. Но после того, как боль спала, Серёжа не смог разобрать среди своих беспорядочных мыслей навязчивого шёпота, а в груди больше не чувствовал ничего, кроме свободы, словно Птица вырвалась из клетки, покинув тело. Возможно, он снова спрятался где-то в глубине сознания, но последний взгляд мелькнувших жёлтых глаз и оскал, хотелось верить, были прощанием. — Я так скучал, так... ждал тебя... — Я тоже скучал, Серёженька, — звучит до одури нежно родной голос. На чужих губах появляется улыбка. Разумовский отрывается, быстро моргает, смахивая влагу с глаз и ресниц, только ради того, чтобы встретиться со взглядом этих голубых глаз, в глубине которых мелькает весёлыми искорками безумие и спокойно плещется горечь. Он не помнил такого Олега, но хочет видеть его любым, главное – живым. Радужки Серёжи нервно бегают в глазницах. Белки покрасневшие, воспалённые, затопленные слезами. Его лицо изуродовано шрамами, синяками и царапинами. Изуродовано Игорем Громом. О, нет. Олег никогда теперь не оставит его в покое. Будет пытать каждого, кто ему дорог, сладко упиваясь. А самого Грома раздерёт в клочья, как дикий зверь. Он готов снова сжечь Питер дотла. Уничтожить столько, сколько сможет, чтобы заставить Грома страдать. Серёженька, словно читая его мысли, зарывается пальцами в колючие волосы, поглаживая. "Не надо, Олег, прошу, больше никогда это не должно повториться". Волков внутри успокаивается, но ненадолго. — Никогда больше не оставляй меня... Я не... не смогу без тебя снова, — молит Серёжа на одном дыхании, захлёбываясь слезами, и набирает в грудь кислород, которого так не хватало, пока Олега не было рядом. — Никогда больше не оставлю, — звучит честнее всего на свете и откликается где-то внутри. Волков снова мягко берёт в руки чужое лицо, оглаживает бледные щёки подушечками больших пальцев и, уже не выдержав, с трепетом касается чужих сухих губ. Серёжа вздрагивает, замирает в оцепенении. Сердце вдруг тяжело бухает. Почему-то теперь не слышно ничего, кроме чужого колотящегося сердца и мерного дыхания. Разумовский скучал и желал, и теперь желает ещё больше. Хочет ответить, но не может выйти из ступора. Тело не хочет слушаться. Тогда Серёжа просто прикрывает глаза, намереваясь запомнить эти приятные ощущения. Олег делает ему хорошо, с ним спокойно и безопасно (для Серёжи), ему Сергей доверяет свои губы, своё тело, свою изувеченную душу, свой покой, свою жизнь. Волков с трепетом примет, будет преданно и верно охранять всё это и убьёт любого, кто посягнёт на то, что принадлежит ему. Теперь всё будет хорошо, когда он в этих сильных заботливых руках и рядом с ним Олег. Зачем любовь миллионов, когда есть единственный самый любимый и преданный тебе человек, который ради тебя сделает всё что угодно? Вадим со стороны, дивясь, наблюдает за этой "бескорыстной любовью к деньгам" и растягивает свою пасть в ухмылке. "Хорошая работа, Вадим". Олег, чувствуя это, переводит взгляд на Дракона, стоящего неподалёку, за спиной Серёжи. Взгляд этот холодный, жуткий, дикий и просто убийственный. Но страшно ли Вадику? Нет. Он только шире скалится, обнажая клыки. Но всё же оставляет их, напоследок лишь коротко хмыкнув. Уходит не из приличия или уважения к бывшему сослуживцу, своему нанимателю, в лице Разумовского, не для того, чтобы не тревожить чужое счастье, просто от ощущения тошноты с этой слащавости. А ещё он вспоминает о пропущенных звонках от своего босса и ноги сами ведут его к машине. Ещё не слишком поздняя ночь. Успеет заехать и постарается объясниться.