Тайна старой церкви

Стоя рядом с юной на вид девушкой, молодой человек чувствовал как у казана с гречневой кашей подгорает медное дно. — Это наверняка ошибка Отца, ведь я как бы то ни было уже отстоял ночное дежурство в церкви прошлым вечером! Светло каштановые волосы священника развевались на лёгком ветру как колоски жёлтой полосы пшеницы на необъятном будто-бы море, поле. Его шоколадные глаза, похожие на оракулу белой жемчужины изредка поглядывали на простой люд, жертвами обстоятельств которыми стали женщины, дети и старики, сложившиеся под налётом нечистой силы прячущиеся под ветвями многолетних ветеранов. Он ждал когда монашка обратит на него внимание, посмотрит в его сторону, озарит монаха своими очами, ну или хотябы что-то промычит своими обветренными от влаги в церкви губами, но нет. От неё он увидел ничего, ничего, что можно было бы воспринять как хоть какую-то заинтересованность в его проблеме. Она всё также раздавала еду бедным людям, которые по видимому забыли, что такое совесть и пятый раз подряд, стоят в очереди всё за той-же подгорелой крупой. Монах это видел и можно даже сказать грешил, он осуждал их. Незнающие люди про это скромное "пиршество" даже не знали, да дай бог тот же колокол, живущий в высокой башне, который оповещал простой люд об бесплатной еле доходил бы просто до опушек леса. Они тут обжирались, а другие не знаючи - голодали. Это всё неправильно... И Макс это понимал. Но ничего не мог сделать. — Сестра, это немыслимо! — встряхнув тёмной рясой на теле, мужчина поднял руки на одном уровне с талией, его скуфья стояла криво, крест на шее уехал в сторону, но он заведомо не обратил на это внимание, знаючи, что из-за этого крестьяне легко будут посмеиваться над его внешним обликом как святого хранителя церкви. — Сегодняшний день - это твой день! В эту ночь ты святой пост держишь... — Брат Макс, я чисто понимаю твоё негодование, но и пойми меня, — не выдержав налёта старшего "брата", девушка монотонно имитировала сильное соболезнование, по поводу проблемы наивного товарища. — Я девушка! Ночная встреча может для меня закончится полным провалом... — Эта проблема может быть абсолютно у каждого брата или сестры, не ты одна... — перебил её на ходу парень, после чего был быстро заткнут указательным пальцем, приложенным к его губам. Его брови в этот час возмущённо поднялись вверх, а глаза стали размером с пятирублевую монету. — Чшшш... Давай мы не будем делать из мухи - слона, хорошо? — она отступила назад. — Папа... — она резко прокашлялась. — Вернее, Святой Отец наказал мне каждый раз, когда я попадаю на ночь, искать замену. И на этот раз, заменой стал ты, брат Макс! — Но я не давал дозволение... — Это к сожалению... Уже никого не теребит. — девушка продолжила заниматься работой, которую делала минут пять назад. Она улыбалась, ей было спокойно. Её не колышили чувства братьев и сестёр по поводу её замены, ей было всё равно на Бога так-же как и на вкус гречневой каши из казана, её не донимали дополнительными обязанностями монашки. Служительница церкви продолжала скармливать людей своей стряпней, в ту минуту, как её апостольник задувало прохладным ветером в сторону заходящего солнца. Она чувствовала юность. — Дай бог вам с честью отстоять сегодняшний вечер в храме, брат Макс! — добавила она из вежливости. — Да, сестра... Аминь! — он сложил свои ладони вместе, зажав между ними деревянные чечётки. Его руки болели от напора, на душе скребли бродячие кошки и отсутствие сна начало немного сказываться на нём, но именно под заходящее, огненное кольцо он понял, что им опять воспользовались, а вернее сказать, покусились на его доброту. — Ибо в эту ночь, Бог будет со мной!

***

Принимать ночную смену в церкви было всегда и с покон веков - тяжело, ведь в отличие от светлого времени суток, дня - когда правят живые люди, тьма может пригласить в общий Божий дом незваных гостей и именно вся священная семья, кои туда входят братья и сестры, боится именно этого. Служба, коль она была одиночной, зачастую не превышала норму громкости голоса, ибо она проходила за высоким столом, на уровне плечь с которым находилась открытая Библия и полностью зажженный, медный канделябр. Ночь была тиха, молчаливой настолько, насколько она могла себе этого позволить, но в некоторые моменты, лишь изредка со стороны громоздкой деревянной двери церкви доносились слабые шевеления пшена и стрекотание ночных сверчков. В это время Макс любил голосить... Нет, ему нужно было исполнять праздничное, торжественное, чинопоследование благословение Православной Церкви, которое, если следовать указу будет продолжаться с захода солнца и до самого утра. Он пел, он нёс - полунощницу. Службу которую можно воспринимать как былое хоровое пение, во память канона Великой Субботы, повествующей об погребении Христа. Его голос был мягкий, на словах очень ясный и святой, мужчина изредка встречался глазами с пустотой зала храма и снова, как по сценарию уводил очи обратно в широко раскрытую Библию. Он не знал чего ждать, ночью церковь посещать - можно, это не запрещено. Она у них работает двадцать четыре часа в сутки без выходных, и даже в общем роде, все вечерние дежурства обошлись не без его помощи. Макс даже понимал своих братьев и сестёр, ведь почему бы и нет. Ночью в храме Христа нарастает ощущение полной небезопасности и страха, от любого скрежета дубовых половиц, на голове волосы встают дыбом, зрение портится и давит на тебя, как на людей - притяжение, только в несколько раз ощутимее чем ранее. Он тоже это ощущает, чувствует так как он один, но отступить парень тоже не может, не перед собой и не перед Христом Богом. Чёрное с дня одеяние он сменил на белое, чистое, позволяющее светиться в тьме ночной церкви, освещаемой со всех сторон тремя простыми свечами, находящимися в старинной подсвечниче рядом с монахом. Тишина была давящей и одинокой, Макс было уже подумал, что до утра он так и пробует в запертой церкви без посетителей, но стоило об этом мельком подумать, как с его алых губ слетел уставший выдох. А когда он был с кем-то на службе по собственной воле... Мужчина этого уже и не вспомнит. — Ох господи, это бесполезно...! — прошептал он тьме. По истечении неопределённого срока времени когда Макс пел, без стука в церковь кто-то зашёл и остановился на выходе, закрыв при этом за собой тихо дверь. По виду мужчина вёл себя аккуратно и мягко, будто-бы боясь ненароком потревожить своим звуком единственного служащего в этот период ночи. Прихожанин стоял на месте, совсем не двигался и будто бы не дышал, но про последнее русоволосый не мог сказать наверняка, ведь от силы всего он видел тень высокого парня и неспокойные тени свечи, взволнованные от лёгкого сквозняка. Незнакомец таился, но отнюдь для убийцы - тот вёл себя мирно. Захотел бы убить - убил. Макс сначала даже испугался, ведь в былое время очень редко люди ночью заходят в храм помолиться, а уж тем более для того, чтобы послушать песню посвящённую истории. Но вскоре он себя успокоил и чувство больше похожее на тяжёлый булыжник исчезло, оставив вместо себя округлую форму в подсознании священника. Здесь нечего бояться, да, мужчина принёс вместе с собой зловещее молчание и холод, крадущийся под его белой мантией к груди, но не стоит и забывать, что он в церкви. В месте, где грешить наказуемо и противопоказано. Макс ждал когда тень начнёт двигаться и сядет на одну из деревянных лавок храма, но нет, мужчина как стоял рядом с дверью, так и стоит. Молчит, как в рот воду набранный. И это вытекает лишь в одно, он сюда пришёл не послушать песню и не помолиться. Остаётся только одно - исповедь. — Вы пришли исповедаться? — нарушает кромешную тишину священник, слегка извиваясь от холода. Его белый шёлк сиял в слабом огне свечи, а тени находящихся на нём, танцевали будто бы в хороводе. Глаза Макса всегда добрые и яркие, этому даже не противиться собственный тёмный цвет глаз парня. Улыбка, кои появилась на молодом лице, ждала ответки со стороны соседнего человека, но отнюдь, в здании царила мрачная атмосфера, так что увидеть взаимность он не мог, также как и быть уверенным в том, что его тоже видят. Но парня очень хорошо видят, слышат и чувствуют. Мужчина наблюдает за каждым его действием и словом... Новоприбывший просто не сводил своих жёлтых глаз со священника, в надежде на хоть какую-то помощь. Исповедь - добровольное раскаивание перед Богом за собственные грехи, происходимая только тогда, когда человек действительно сожалеет об поступке слеланым им другому живому существу. — Я верно говорю...? — задаётся он вопросом, хоть и уже заранее знает ответ. Он прав. Человек боявшийся вступить ногой на священную землю должен был совершить непоправимый грех, за который тот будет страдает морально. Болеть за него. И сейчас, коли так сложились обстоятельства, этот грешник стоит прямо напротив Макса, парня, который не разу не принимал участия в раскаивание. Поп знает, что такие люди отнюдь не разговорчивы, поэтому нежно и аккуратно добавляет, призывая последовать за ним кивком головы: — Пройдите за мной, пожалуйста! И он идёт. Мужчина ранее стоявший в дверях храма как не родной, сейчас направляется за монахом в дальний угол зала в котором в тени колонн прячется деревянная ширма, услышавшая столько грехов, сколько и не знала в помине. Ветхая, старая мебель, кои стояла на честном слове, возвышалась над людьми пришедшими к ней за помощью. Молодые люди разделились, они сели каждый напротив друг друга боком и в тишине церкви доверились себе. Их разделяла стена в середине которой была клетка из маленьких окошек. Свет горел лишь со стороны монаха благодаря сиянию взятого со стола канделябра, он хотел поделиться им, его светом, но мужчина в тени был против. Он настаивал на том, что его Максу лучше всего не видеть. Но русоволосый был не согласен, ведь негоже отродясь замаливать грехи того, кого не видел. И мужчина бы сопротивился, если б не тихое, хриплое "Пожалуйста!", слышимое с другой стороны дерева. Макс не мог не сжалится, не сегодня, не тогда когда его попросили... — Поведайте Богу о вашей проблеме, — он начал говорить монотонно, сухо, прям как его учили, но с соболезнованием свойственным ему, прямо в сердце незнакомца. — Ибо ему вам доровать милостыню! — Макс положил руку на ширму и отпустил взгляд, не знаючи, что за ним неотрывно наблюдают золотые глаза отброса. Их ритуал начался. — Здравствуйте! — голос соседа был глубоким, но тихим. — Благославите меня пожалуйста, ибо я согрешил... Русоволосый чувствовал человека напротив, ощущал его холодное дыхание на себе и вину, которую нёс мужчина за ширмой. Ему было его жалко. Лэнд задавался вопросом, что же он мог совершить такое, за что теперь так страдает, он будто-бы не живёт. Его это интересовало, но лишь до того момента, как последующие резкие слова слетевшие с уст новоприбывшего, ответили на его вопрос. — Я убил человека! — сохранив нужную паузу между предложениями, упырь продолжил. — И я очень сожалению об этом. У Макса повысилось сердцебиение и он побледнел. — Как... — хотел было сказать священник, как быстро остановился. Ему сейчас нельзя вмешиваться в разговор дитя Божьего и Бога. — Господи, помилуй меня! Я раскаиваюсь в убийстве... Я убил женщину, вырвав ей сердце из дышащей грудной клетки, я поломал ей все рёбра, истерзал ей шею, излил всю её кровь к себе в горло и спрятал труп в овраге за кладбищем домашнего скота. — он замолк. — И это всё произошло из-за дикого голода!... — прохрипел вампир. — Я согрешил делом, помыслом и словом, всеми чувствами души моей и тела. Не перечислить всех грехов моих, по множеству их. Но во всех своих грехах, как и в высказанных, так и в забытых, я раскаиваюсь! Мужчина закончил, и Макс это понял. Это был конец ритуала. Но не его работы... Свечи тускло горели рядом с монахом и тот, не оставив иного другого выхода соседнему человеку, не задерживаясь вышел к нему и лучизрел сгорбившегося мужчину, руки которого были переплетены с копной двухцветных волос. Не ожидая увидеть человека рядом, чужой расслабился, но почувствовав приближающийся свет, отброс резко поднял голову и тогда Макс увидел его. Жёлтые, потускневшие глаза, синяки по ними, складка меж бровями и бледное лицо, всё это было эталоном живого мертвеца и признаком отрешения того, где тот сидит. Ранее красивые волосы, а Макс может поклясться, что раньше они были прекрасными, сейчас лежали на мужчин как не свои. Грязные, лохматые и переплетённые. Это точно был не человек, и серая кожа была тому доказательством. Одежда на нём была простой, колхозной и бедной, но и та была в следах чего-то грязного и рваного. Образ православного вампира дополнял лишь деревянный крестик, покрытый также как и половина одежды незнакомца, кровью. Поди той жертвы про которую тот сейчас молвил. Так как его лицо было чистым, а тело нет, значит упырь нашёл по пути сюда речку и умылся. Монах немного воодушевился. Смелый поступок... И благородный, по правде говоря. Вампир сейчас должен был убежать, скрыться с глаз священника или спрятаться, но ничего из вышеперечисленного не произошло. Он там просто замер на месте, не в силах сдвинуться с места. И это было обоснованно. Они наконец-то взаимно встретились глазами и увидели в друг друге помощь. Упырь человека уже видел, но видеть святого в далеке и лучизреть его рядом с собой, это совсем разные вещи. Между ними будто разорвалась невидимая стена и чувство, будто-бы те оба были знакомы с давних пор, зародилось в их сердцах. Будто-бы те встречались в другой вселенной, в другом мире, кардинально отличающегося от этого... Рэйну было тепло на душе, как бы странно это не звучало, легко, но на лике Макса было разочарование. Он понимал, что если вампир не смог сдержать свой голод, значит он очень часто голодал. Можно было даже сказать - умирал, ведь у всех нормальных упырей, питающихся кровью каждый день, как в книге было сказано - красные глаза, а в этом случае... У вампира напротив жёлтые. Свои, натуральные с рождения. — Вы голодаете...! Вампир немного улыбнулся с такого детского заявления. — Возможно. — мужчина отпустил взгляд. — Но так нужно... — Это неправильно. Вы должны жить! Не мучить себя и свой организм! — монах сжал кулаки до побеления костяшек пальцев. — Неправильно... — Рэйн встал со стула и подошёл к священнику, глядя на него сверху вниз. — Для начала, позвольте мне представителя. Я Рэйн. — Макс... — Посмотрите на меня брат Макс и скажите, где здесь осталось хоть доля живого человека! — он говорил строго, но тихо. — Нигде, я так-же считаю... Человек поднял руку и указал отбросу указательным пальцем на его грудную клетку. — Сердце! — Макс настаивал. — Оно уже давно не бьётся... После монотонного предложения оба затихли. Мужчины смотрели друг на друга и стоя, молчали, но лишь до того момента, как священник не вытащил из-за пазухи свой кинжал и провёл его по своей руке до алой крови. — Пей! Мужчина наблюдал как девственная струя льётся вниз на дубовые половицы церкви. Такая чистая и завораживающая... — Почему? — Господь Бог всех прощает, а так как я сын его, я не могу отказаться от тебя! — человек дрожит. — Так что смилуйся и испей мою кровь. — Хорошо... Рэйн согласен. — Но только если на то есть твоё дозволение, брат Макс! — вампир остановился напротив русоволосого и пропустив мимо себя окровавленную руку, дав ей разрешение прикоснуться к нему, потянулся к шее. — Ты согласен? — Да... ! — он сжал рубашку отброса. В следующую секунду русоволосого пронзила резкая боль в области соединения шеи и плеча. Он почувствовал всё то-же знакомое, холодное дыхание мертвеца, которое теперь было обжигающе тёплым, он ощутил как по его голому телу внутри мантии течёт горячая, вязкая жидкость, видимо капли неосторожно оставленые вампиром без внимания и принял на себя груз чужого тела, которое обхватило его по талию и оставшуюся часть нетронутой шеи. Его держали, но почему-то парень чувствовал тяжесть, будто-бы эту ситуацию он держит в своей узде, но нет. Вскоре до него дошло, что так ощущается потеря крови, такой нужной для жизни и своей. Макс хотел было уже отключиться, как вампир отстранился. — Это всё. — Что... — Если я продолжу, то вы умрёте! — Рэйн взял на себя тяжесть тела монаха. — Я не могу. — Нет, вы должны!... — парень бредил, но вампир этого не понял. — Вы должны выпить всё! — Макс схватил шевелюру вампира и прислонил его губы обратно на то место где те недавно находились. — Опустошите меня!... Гипноз. Как же Рэйн сразу не понял. — Вы уверены? — громоздкий человек провёл языком по ране на шее священника, собрав с неё вытекшую кровь за столь короткий промежуток времени. — Вы... Можете умереть? Макс нехотя поник. — Я и так умру... И тот прав. Незнакомец почувствовал в крови человека сильную, прогрессирующую болезнь, которая на то время была лишь у него в его собственной деревне. Это было печально... — Как скажите Святой Отец!

***

И так жизни Макса Лэнда подошла к концу, абсолютно так-же как и у вампира. Не забыв поцеловать руку священника в знак благодарности, Рэй ушёл на опушку горы и уже видя как за горизонтом восходит солнце, понял, что это конец. Его глаза горели красным, губы были в алой "помаде", а в организме бушевала отравленная кровь. Чума - неизлечимая болезнь у человека, так и у нечисти живущей во тьме. Из-за неё он не умрёт, нет конечно же... Но мужчина продолжит разносить её по всей планете как тараканы - мусор. Продолжит заражать людей подобных Максу... Сев рядом с многолетним дубом, он достал из сапога серебряный кинжал, обмотанный в белую мантию священника и с небывалым трепетом дождавшись когда солнце покажит свои лучи ему, вонзил его в своё сердце. Хорошее ощущение, жалко лишь, что последнее которое он ощутил. — Господи, смилуйся надо мной, ибо я согрешил... — в его очах застыло голубое небо. — Я убил любимого человека!

***