Кошмары...

*** Ци Жун стоит в своей пещере, окружённый фонарями с уже привычными зелёными огоньками. Свет пляшет по каменным стенам, отбрасывая тени, которые сегодня кажутся особенно живыми, почти наблюдающими. Перед ним — стол. А на столе, аккуратно, как будто с любовью разложенные, лежат письма. Он сразу узнаёт их: знакомые свёртки, почерк, печати — письма от детей. Его сердце сжимается — ведь он не получал их уже так давно. Он тянет руку, чтобы взять одно — но вдруг свеча, стоящая рядом, будто подчиняясь невидимой воле, падает. Пламя облизывает бумагу, и письма вспыхивают. Сначала одно, затем второе, третье — огонь жадно пожирает воспоминания, превращая их в пепел. Ци Жун бросается вперёд, пытается потушить пламя руками, сбивает со стола всё, что может, но… Что-то удерживает его. Холодные пальцы обвивают его запястья, сковывают движения. Он не может пошевелиться. Письма горят, а он — просто стоит, бессильный. И тут до его уха доносится чей-то шёпот. Голос — слишком близко, слишком знакомый, и в то же время чужой. — Это всё твоя вина. – Нет... Нет... – сипло выдыхает он, вырываясь. — Просто признай это. Ты настолько бесполезен, что даже они отвернулись от тебя. Шёпот становится громче, будто проникает прямо в разум. — Подумай сам. Ты никому не по-настоящему нужен… кроме меня. Ци Жун хочет закричать, но воздух будто застывает в лёгких. Мир вокруг темнеет, зелёные огоньки фонарей меркнут. Он остаётся в одиночестве — и с чувством, будто весь его мир вот-вот рассыпется. *** Ци Жун проснулся и, едва открыв глаза, судорожно метнулся взглядом по комнате — но, как всегда, его уже не было. Бай Усянь исчез, будто никогда и не был рядом, оставив после себя лишь тонкий запах ладана и траурно-белую накидку, небрежно брошенную на край постели. Словно дым — рассеялся, не оставив ни тепла, ни следа. Иногда Ци Жуна начинало тошнить от собственного отражения. Как и сейчас. Волосы аккуратно собраны в пучок, одежда белоснежна до болезненности... И всё это — не его. Всё это ради него. Ради того, чтобы понравиться, угодить, заслужить хотя бы крошечный намёк на нужность. Он смотрит в зеркало и видит не себя — видит Се Ляня. И от этого хочется выть. – Ненавижу! Ненавижу, блять!!! Почему?! Почему, сука?! Почему?! – закричал Сяоцзынь, вцепившись в волосы так, что пучок тут же рассыпался. Чёрные, как сама ночь, пряди упали на лицо, скрывая взгляд, полный ярости, боли... и безумия. Он засмеялся – сухо, хрипло, будто сорванным горлом. – Ублюдок... – выдохнул он, и ногти вонзились в шею. Алые капли крови выступили на коже, но Сяоцзыня это только раззадорило. Он стиснул зубы, дрожа от гнева и унижения. – Я, блять, тебе верил. Верил, гнида. – Лицемер… – почти прошептал он, голос сломался от боли. – "Я тоже тебя люблю", да?.. Это ты кому говорил, а? Мне?! Или этому ёбаному Се Ляню?! Вновь подняв взгляд, Ци Жун встретился со своим отражением — и, не сдержав ярости, закричал, ударив по зеркалу с такой силой, что оно разлетелось вдребезги. *** Ци Жун, охваченный яростью, крушил всё вокруг, не разбирая, что под руку попадётся. Мебель, посуда, стены — всё валилось под его руками. Кровь стекала с ладоней, но разве это имело значение? Боль? Плевать. Какая теперь разница?