Вечность

      В один день Изабелла сообщила детям, что в конце недели их занятия в академии отменяются, поскольку вся семья была приглашена в дом Катакура по случаю дня рождения их наследника. Эмма даже не подозревала, что и кто будут ожидать ее на этом празднике.       Семья Катакура считалась одной из самых влиятельных фамилий Японии, так как являлась владельцем первой крупной шелкопрядной фабрики в стране. И дом, в который направились Барруа, точно соответствовал их статусу: находясь за пределами города, особняк вдвое больше резиденции Ито, с собственными охотничьими угодьями вызывал восхищения у каждого гостя, число которых, по мнению Эммы, точно превышало полусотни.       Пока родители были заняты разговорами с такими же знатными взрослыми, мисс Барруа отправилась на поиски брата, исчезнувшего сразу после их прибытия. Вскоре среди толпы ее подозвал голос Рея, и, заприметив знакомые лица, шаги девушки в их сторону странно замедлились. - Эмма, я давно хотел познакомить тебя со своим лучшим другом. Позволь представить, Норман Катакура, виновник сегодняшнего торжества. Норман, это моя сводная сестра, Эмма.       Молодые люди поклонились друг другу в знак приветствия. В голове рыжеволосой тут же пронеслась буря: наследник дома Катакура, именинник, лучший друг ее брата и заносчивый Норман из академии оказались человеком, который сейчас стоял перед ней и довольно улыбался. - Otanjōbi omedetō gozaimasu, Katakura-san. Korekara mokenkōde ite kudasai, - торжественно произнесла Эмма. - Wagaya ni utsukushī kinmokusei no hana ga otozureta kotowa, mō saikō no omedetai kotodesu.       Норман рассказал Рею, что они виделись с Эммой пару раз в академии. В ответ брюнет уже собирался что-то сказать, но его позвала матушка, и он, к несчастью сестры, оставил их с Норманом вдвоем. - Знаете ли вы, миледи, что узор на вашем кимоно был создан по моей инициативе? - не глядя на мисс Барруа, сказал блондин.       Эмма, стараясь также на него не смотреть, сдержала удивление. - Да, господин Катакура. Эти кимоно были любезно отправлены вашей семьей в качестве подарка на день свадьбы моих родителей, поэтому я в курсе.       Внезапно ее ухо обожгло горячим дыханием, и, почти незаметно коснувшись женской талии, Норман прошептал: - Оно вам невероятно к лицу, миледи. Пожалуйста, не засыпайте сегодня после полуночи, поскольку этой ночью нас ждет кое-что интересное.       И прежде, чем мисс Барруа успела отреагировать, юноша ушел в сторону приветствовавших его гостей, оставив девушку с самым растерянным видом.       Все празднество Эмма не могла выкинуть из головы его слов, и настолько погрузилась в свои мысли, что несколько раз пропускала обращения родителей. - Тебе нездоровится, дорогая? Ты сама не своя, - беспокоился ее отец, и девушка быстро уверяла его в обратном.       «Не засыпайте после двенадцати, миледи», - мысленно передразнивала его голос Эмма: «Может еще чечетку станцевать? Ну уж нет, этой ночью я буду спать, словно младенец, и проснусь только к завтраку, а лучше вообще к обеду! Чем-то «интересным» он собрался заниматься ночью, тоже мне!». И как бы не старалась мисс Барруа, ворочаясь ночью в постели, глаз сомкнуть она не смогла.       Вскоре после казавшейся Эмме вечности в дверь ее комнаты постучали. «Мисс Барруа, вы спите?», - послышался тихий женский голос. Поначалу девушка не захотела отвечать, но любопытство настолько взяло вверх, что через несколько секунд она резко встала и открыла дверь. В коридоре ее встретила милая служанка и велела следовать за ней. Шли они по особняку молча и долго, проходя мимо десятка комнат, в которых уже крепко спали остальные гости, и наконец остановились возле отдаленной залы, откуда слышалось несколько оживленных голосов. - Эмма? Что ты тут делаешь? - с удивлением встретил ее Рей. - Я ее пригласил, - весело ответил Норман. - Не пропускать же твоей сестре все веселье.       Рыжеволосая с опаской взглянула на непривычно расслабленного брата, который до этого всегда предпочитал «неудобным халатам» европейские рубашки и брюки, а тут сидел в распахнутом кимоно. И все же Рей одобрительно кивнул сестре, чтобы та села подле него. - В следующий раз, дружище, советуйся в подобном со мной. - Как скажешь, Рей, - ответил блондин, полный удовлетворения.       В комнате, помимо брата и Нормана, оказалось еще двое людей, которые представились Винсентом и Барбарой. Первый, казалось, был намного старше своего окружения: высокий, лысый, с загорелой кожей и неприступным выражением лица сидел в тёмном хаори поверх европейского жилета, на котором блестела серебряная цепочка часов. Девушка же успела показаться Эмме нетерпеливой, но явно не неуклюжей; длинные девичьи пальцы лениво то собирали, то раскрывали веер, а рыжевато-каштановые волосы выбивались из-под повязки, завязанной на манер уличных бойцов. Её лицо, с крупными чертами и чуть прищуренными зелёными глазами, источало странную смесь грубости и живости.       Изучив присутствующих, Эмма посмотрела под ноги: по всему полу были разложены кости маджонга, ханафуда и много бумаги с чернилами, предвещавшие интересную… игровую ночь! - Рей, ты что, пил? - взгляд девушки задержался на брате. - Ни он один, - хихикнула Барбара и показала за своей спиной несколько открытых бутылок саке. - Будешь, Барруа? - Ни в коем случае! - в один голос громко возразили Рей и Норман.       И в самом деле, никакой алкоголь не понадобился Эмме, чтобы расслабиться в эту веселую ночь. Как поняла она позднее, все собравшиеся здесь были давними знакомыми, связанными дружбами семей и деловых союзов: Барбара, Винсент, Рей и Норман знали друг друга почти с юных лет. Первая неловкость рассеялась быстро, точно лёгкая дымка. Молодые люди, собравшиеся самостоятельно отметить совершеннолетие одного из своих товарищей, устроили между собой состязания в остроумии и ловкости: угадывали загаданные сценки, задавали друг другу вопросы с подвохом и очень много шутили. Особенно приятно Эмме было наблюдать за братом: обычно сдержанный и равнодушный ко всяким светским развлечениям здесь Рей позволял себе улыбаться чаще, чем она привыкла видеть, а порой даже и открыто смеяться.       Однако ее взгляд все чаще начал возвращаться к молодому господину Катакура. В том, как он шутил вместе с другими, не теряя при этом врождённой сдержанности; в том, как принимал участие в самых простых забавах, не забывая, казалось бы, ни на миг о внутреннем достоинстве, было что-то по-настоящему завораживающее. Эта невидимая граница между играми и искренностью внезапно погасила в её сердце то странное волнение, с которым она прежде смотрела на него. А когда под утро весёлые разговоры уступили место тихим рассуждениям о жизни, о выборе и долге, Эмма увидела, с какой искренней верой в высокие нравы говорил Норман, и поняла, почему Рей гордо называет его своим лучшим другом.       Незадолго до рассвета, поблагодарив всех за проведенное время, Эмма отправилась в свои покои. Остальные также разошлись по комнатам, наверстывая сон, и лишь Норман с Реем остались в опустевшей комнате. - Я видел, как ты засматривался на нее, - произнёс брюнет с ленивой, но ощутимой угрозой в голосе. – Не помню, чтобы ты так на кого-нибудь смотрел.       Норман не ответил. Только медленно провёл пальцами по тонкой фарфоровой чашке, будто размышляя, стоит ли вообще говорить. - Норман, не смей!.. - Ито повернулся к нему и, чуть усмехнувшись, покачал головой. - Хотя кого я обманываю? Ты ведь уже... - Она прелестна, Рей, - наконец подал голос парень. - Я не встречал прежде девушки прелестнее. Ее стан, ее голос... А нрав… - он выдохнул так, будто предвкушал самый сладкий плод. - Ты все это знаешь, согласись, не будь она твоей сводной сестрой, ты бы сам взял ее в жены.       На этот раз не ответил Рей.       Между товарищами воцарилась долгая, густая тишина, прерываемая лишь голосами проснувшихся слуг за дверьми.       Рей стоял у окна, глядя на светлеющее небо, но всё же нарушил молчание первым: - Мое сердце, - чуть усмехнулся он, - подсказывает, что я еще долго буду искать ту самую. Ну а ты... ты уже нашел. И кому бы я мог доверить Эмму, если не своему лучшему другу?       Норман медленно поднял на него взгляд. Внутри зашевелилось что-то тёплое, спокойное, но он не позволил себе улыбнуться слишком явно. Лишь кивнул, молча принимая пусть и холодное, но первое свое одобрение.