Воины Вэрэнэ

Третий день Лицыхэнхо начался тихим морозным утром. Температура, наверное, уже опустилась ниже отметки в минус двадцать риша. Ветра почти не было. Чистое светлое небо, ночью исторгшее из себя треть нормы осадков в нхо, теперь не закрывалось ни единым облаком. Белое холодное солнце пригашенно сияло над Каэёмой. Туман не вился даже над Ваэрвайтит. Мёртвый район, ещё не до конца оправившийся от событий праздника Вайоγоŋ, был кладбищенски-опустошённо безмолвен. На улицы не выходил никто; только трупы замёрзших насмерть или умерших от голода изредка попадались в снегу. Мхара сидел на берегу Ваэрвайтит. Утренний заснеженный город ещё спал; было тихо и пусто. После терракта на фестивале Ярьянэннэ всесте с Шатарёем перебралась из гитийского района в вайтовский, нашла какую-то потрёпанную жизнью однушку в гиэмрами и стала жить здесь [гиэмрами — буквально эзийская хрущовка, но четырёхэтажная]. И Маното ныне обитал с ними. Сказать по правде, Замада устал от отсутствия крова над головой, от одиночества, от бесправности, от боли, даже от жестокости... да он просто устал от жизни. Подумать только, эта душа износилась в пепел меньше, чем за 29 лет! Может быть, она уже много раз была душой таких, как Гоэрэго? Кто знает... — А-стэайлюуп, Мхара, — на обрыв на расстоянии ша от Роанысё — Гэманысё опустился пришедший Шатарёй. — Вернее, к тебе, наверное, надо обращаться а-гйэайлюуп, ты же хочешь умереть... [а-стэайлюуп — тш. приветствие, буквально "долгих лет тебе". а-гйэайлюуп — "коротких лет тебе", "недолгой тебе жизни"] — А-стэайлюуп, Шатарёй, — ради приличия бросил в ответ Замада. Ещё йнэ просидели молча: Шатарёй смотрел в даль на Каэёму, Маното погружался всё глубже в свои депрессивные мысли. Наконец Мхара спросил: — Чего молчишь? — Не хотел мешать, — ответствовал нечистый. — Я не делаю ничего важного, — сказал Гоэрэго. — Можем поговорить, если хочешь. — Как ты думаешь, зачем иллюны сожгли склад с гэши нхо назад? — немного поразмыслив, спросил Шатарёй. — Я не думаю, я уверен, — отрезал Мхара. — И почему? — недоверчиво переспросил нечистый. — У иллюн тоже голод, год ведь был неплодородный, — объяснил Замада. — Просто из-за голода парламент собираться, чтобы, что-то менять, и не подумает. А если сделать что-нибудь усугубляющее ситуацию, может быть, парламент соберётся и придумает что-нибудь, чтобы выкрутиться из положения. Имга и Оэрон сожгли склад. Парламент собрался, убил их. А потом, как мне рассказывал Вардаи, парламент собрался ещё раз и позвал аэма из других городов с просьбой привезти в Каэёму еды. — То есть у иллюн получилось? Шайгэма кивнул. — И наша даэмара работает так же: мы устраиваем терракты, убиваем много народу, но этим сподвигаем парламент собраться и пересмотреть что-нибудь, — добавил дух, немного погодя. — У вас тут такие логичные восстания. А я из Илюа, у нас и парламента нет, — вздохнул Шатарёй. — Хочешь чего-то добиться — убей всех, кто против. — Тоже вариант, на самом деле, но мы не имеем столько сил, — пожал плечами Роанысё — Гэманысё. — Я сейчас вернусь, — нечистый встал и быстрым шагом удалился в сторону города. Через йнэ он действительно вернулся, неся с руках иглу и моток лески. — Надо зашить тебе сосуды, не свет вот так вот рваным ходить, — объяснил Шатарёй, вдевая кончик лески в ушко иглы. — Ты сгоришь, псих! — испугался Гоэрэго. Шатарёй ответил, что не сгорит, ибо является аланих полувайто-полушата и обладает сверхбыстрой регенерацией. — Сейчас будет больно, зато потом будет лучше, — предупредил полукровка сразу и воткнул иглу в кайму одной из порезов Маното на запястье. Несмотря на то, что когти на пальцах Шатарёя достигали длины чуть ли не в шесть бзы, аланих шил довольно быстро и проворно. Что до Мхара, то ему ли привыкать к боли? Проблемы возникли с сосудами на плечах: Шайгэма и Шатарёй принадлежали к разным гендерам, и Замаде обнажать плечи считалось неприличным. Хотя в принципе, аланих это не сильно волновало. Через ита Мхара оказался полностью заштопан.