Воины Вэрэнэ

— Он убил меня, он убил моих соратников! Я пыталась ему помочь хоть чем-то, Ярэшт, ну зачем он это делает? — плакала в колени Ярэшта сиреневая душа мёртвой иллюны. Аланих молча перебирал её бесплотные волосы, глядя в даль зоркими пустыми глазами. Эта иллюна приходилась ему сестрой. При жизни их невозможно было даже представить поодиночке — где Ярэшт, там Вэррэ, где Вэррэ, там Ярэшт. Их разлучила смерть. Ярэшт был похищенным; двести восемь лет назад жизнь брата истлела в анарме, и Ярэшт, продав гитиям душу, стал марионеткой серпа Ярэшвэ и Каэёмской конституции. Вэррэ нашла себе шестерых товарищей: двух сирюкё Синься Гекю и Синься Ньяня, тшатэ Ваянай, аэма Ёиру, шата Яймо и иллюну Иу Маймэ — и они стали ловить в окрестностях Каэёмы духов неизвестного происхождения; так сестра мстила рээрии за брата. Прошло много лет, и вот, они снова были вместе: оба мертвы, оба одиноки. — Полно, скорбеть о себе грех, а стоит ли огорчаться о смерти лишь двоих твоих товарищей, тем более, что Имгу убил не Шайгэма-шу? — попытался успокоить сестру Ярэшт. — Тебе легко так говорить, у тебя никогда не было друзей! — воскликнула Вэррэ. — Чтоб ты знал, третьего дня Ньянь погиб во время терракта, а вчера труп Минхэ нашли в Мёртвом районе расчленённым! А Имгу убил ты, и это для меня ещё тяжелее! — Съвэро лергхим, иррэо лэргхимь, — вздохнул Ярэшт. — Бездушная тварь, — обиженно прошипела душа. — Прости, мне надо идти, — аланих встал и ушёл в Каэёму. Около гиэмрами зачинщиков даэмары его ждали. — Аэнаимэ. Что случилось? — скупо бросил Ярэшт, оглядев толпу. — Поединком было решено, что даэмара закончится победой восставших, — гордо изрекла Ютшу. — Мы требуем прав. — Ютшу, ты гития, — бросил Ярэшвэ и хотел уйти, но Гаиго воскликнула: — Я вайто на три четверти! — Айх... Чего вы хотите? — устало, с презрением спросил аланих. Мхара ответил: — Нам нужны три права: право существовать, право иметь землю, право выходить из города. — Я не буду слушать тебя, Шайгэма, — отрезал Ярэшт. — Говорила Ютшу, пускай продолжает. Гаиго дословно повторила реплику Замады. Ярэшвэ выплюнул: — Вам просто опасно давать права. Но, так уж и быть, в маирудаа этой мири будет собран парламент. Просто поединком ничего не решается, — повернулся и просто ушёл. Ютшу процедила сквозь зубы: — Бездушная тварь. Ведь и не поспоришь, рэрит... Никто не слышал, как аланих прошептал одними губами: "Пытаясь быть справедливым ко всем, я лишь навлекаю на себя ненависть народа. Я уже никогда не узнаю, что делаю не так..." Уставшие после стычки Мхара и Шатарёй лежали на берегу Ваэрвайтит под углом 60° друг к другу. Оба смотрели в небо, видел только один. "Наверное, Араха гордится мной, узнав, что я нашёл кого-то, кто может касаться меня, и на ком даже полежать можно," — думал дух. "Как же прекрасно, когда кому-то всё равно, что я стрёмная ядовитая тварь, и он всё равно на мне лежит," — думал аланих. — Жжёшься, — произнёс Шатарёй вслух. — Ты тоже, — ответил Мхара. Обоим жгло: ананих огнём, духу ядом. Только ощущение касания, видимо, было важнее. Они лежали так, лёгкий ветерок с трепетом касался их мёртвых душ. Лепестки цветущих цыхэцы опадали сверху и на Мхара тут же сгорали, едва дотронувшись до его полуматериальной кожи и одежды. Здесь, на берегу Ваэрвайтит, цыхэцы цвели круглый год. Шатарёй всегда любил эти ядовитые кусты, опушённые пышными белоснежными соцветиями. У них была какая-то своя холодная, мёртвая и одновременно с этим убивающая красота, не свойственная ничему, кроме них. Скосив взгляд, аланих посмотрел сначала на Мхара, потом на цыхэцы. Пусть Гоэрэго ассоциировался с огнём и тьмой, с сочетанием чёрного и красного, а цыхэцы со льдом, с чем-то холодным и светлым, с белым снегом и сероватым инеем, сейчас Маното показался Шатарёю таким же упавшим с ветки белым цветком: так же прекрасен, так же оторван от мира, так же одинок, так же прожжён внутри. "Если ты меня используешь, то делаешь это так изящно и безболезненно, что я не буду тебе противиться," — подумал аланих и улыбнулся.