Пробел в четыре знака

      Некоторое время Сережа смотрит на уведомление с высоким приоритетом, не вчитываясь. Там что-то важное, что он должен был не забыть и обязательно сделать. Накатывает глупая тревожность, как в универе на сессии, когда дела наплывают друг на друга и все время волнуешься, что о чем-то забыл.       Сережа хмурится, смахивает уведомление на смарт-часах, затем открывает снова, уже на телефоне. Нет, никакой ошибки: «Важно! [Пробел в четыре знака] Созвон с инвесторами в шесть». Почему он это записал? Совещание и так есть в его календаре. Может, что-то с презентацией? Сережа садится проверить ее, и, увлекшись, забывает о сообщении.       Проснувшись, долго смотрит в стену. В отличие от хай-тек интерьеров приемной, в небольшой спальне царит сканди: стены обшиты деревянными панелями, над кроватью протянулся бежевый полог. Пробковая доска напротив кровати не выбивается из общего стиля и здесь — сердце жилища: памятные билетики, флаер с концерта «Арии», фотографии, записки… Выглядит как мечта подростка, и да, наверное, о чем-то таком они и мечтали. Они?.. Сергей спотыкается о мысль, сквозь которую не может пробиться, и делает шаг назад. Солнечные блики на фотобумаге, чуть выцветшие наброски. Неприятная пустота в центре. Кажется, вчера он задел доску плечом, видимо, какая-то фотография упала. Надо будет ее найти. Надо… Часы вибрируют уведомлением, чертыхнувшись, он торопливо встает: опять перепутал московское и CET, а это значит, следующий созвон тоже надо двигать на час… Дела заслоняют мысль о фотографии, и он не замечает, как на следующее утро пропадает один набросок, а в течение еще нескольких дней — флаер и билет на трамвай с номером «152611». Счастливый, из того, другого, тоже счастливого времени.       Он просыпается среди ночи, чувствуя ледяной пот на лбу и слезы, стекающие по щекам. Хватает телефон, отбрасывает в сторону, находит на прикроватном столике блокнот. Множество листов вырвано, все его записи. Ничего, он попытается снова. Времени мало.       «17 мая мы гуляли по Исткабелю, я уговорил Олега (подчеркнуть дважды) зайти на выставку и он шутил, что это похоже на рисунки детдомовцев, но на выходе все равно купил мне шоппер с кляксой, похожей на волчью морду (россыпь вопросительных знаков — где он сейчас? В Башне почти стерильная чистота, в гардеробной — сплошь рубашки и худи, все на выход, все прилежно подобраны стилистами, но ведь у него было что-то свое, что-то свое). Карандаш соскальзывает, чертя кривую полосу. Он уже совсем не контролирует руки, мышцы дрожат, словно он пробежал марафон. Работа кажется бессмысленной, но необходимой. Он должен заставлять себя помнить. Иначе…       Нос выходит похоже. С горбинкой, напоминание о переломе, как ни странно, ни в драке — Олег упал с дерева, доставая застрявший в ветках мяч, Сереже было одиннадцать, ему — почти тринадцать. Глаза — уже совсем непохожие, слишком темные, запавшие, Сережа заштриховывает их отчаянным движением карандаша — нет времени искать ластик. Абрис лица, ямочка на подбородке, острый кадык… Глаза закрываются от усталости.       Утром он с удивлением рассматривает темные следы на кончиках пальцев. В последнее время нет ни времени, ни вдохновения, и блокнот для набросков так и лежит без дела на прикроватном столике. Только карандаш куда-то завалился, надо будет найти, слишком многое теряется в последнее время, может, клининг подворовывает по мелочи, а потом продает? Сережа смеется от этой мысли: обратная сторона популярности, фанаты готовы драться за огрызки карандашей и смятые салфетки из спальни их кумира.       Надо сказать Олегу, чтобы запретил всем сюда приходить.       Он тоже давно не приходил. Не хочет беспокоить? Ночует у себя?       Вдруг нестерпимо хочется проверить. Сережа поднимается с постели, выходит из спальни, минует приемную и сворачивает направо. Стучится, не получив ответа, открывает дверь.       После бардака в его собственной спальне эта комната кажется ненастоящей, как фотография в интерьерном журнале. Слишком чистой, все вещи на своих местах. Рубашки и футболки воротничок к воротничку на вешалках в шкафу, на покрывале ни морщинки, странно, что по армейской привычке Волков не ставит подушку треугольником. Сережа чувствует странное спокойствие. Все правильно, все так, как и должно быть.       Уходя, закрывает за собой дверь. На тонком слое пыли на ручке остается отпечаток его ладони.       Снова просыпается от собственного крика. В ушах давит, словно он вынырнул из-под воды. Вскакивает, роется в ящиках стола. Его похоронка, она должна быть здесь, должна быть, он помнит, он доставал ее десятки раз, ее не было здесь только несколько дней, когда, не выдержав, он отвез ее на экспертизу — последняя отчаянная надежда, что это ложь, что его Олег жив, что все это какая-то глупая жестокая шутка, происки конкурентов, попытка причинить ему боль, заставить страдать и потерять хватку…       Похоронки нет. На краткий миг птицей бьется в виски мысль: жив! Никто не может убить Олега, его Олега…, но следом накатывает отчаяние. Еще одна пропажа. Парадоксально — еще одна вещь, которая их связывала. Олег записал экстренным контактом его, поэтому документы прислали на его адрес… Теперь и этой вещи больше не было. Еще один пробел в памяти.       Оставшееся забирают оперативники. Иронично — все, что не успел уничтожить Другой, упаковали в картонные коробки и засунули в подвал.       Некоторое время у него не было ничего. Ни вещей, ни воспоминаний. Только горе, которое он не мог пережить, такое огромное и неподъемное, что придавливало к полу — в буквальном смысле. Он лежал на мягких матах, дышал пылью и не мог даже думать: только тонуть в боли, затянутый в тугой корсет смирительной рубашки.       А потом что-то изменилось. Будто кто-то прорезал крошечную дырку в черном полотнище, и сквозь нее стало видно если не свет, то хотя бы очертания окружающих предметов. Но прошло еще много времени, прежде чем он понял, что дыра приняла форму продолговатой красной капсулы. Его единственного спасения. Память возвращалась истрепанными обрывками, он цеплялся за каждый, вшивая его в себя, чувствуя, что в любой момент их могут вырвать снова. Кричал от боли и ужаса, когда это происходило. Когда впервые притащили на прием в кабинет, а не в соседнюю подвальную камеру, смог украсть ручку. И, оставленный в душевой без присмотра — и без смирительной рубашки — впервые запечатлел возвращенное имя. Как солдаты на войне пишут его на руках и ногах, готовясь к взрывам. Запястья, ступни, предплечья — Олег Волков, Олег, Волков, Олег, Олег. Процарапал имя до крови, прежде чем ручку отняли, а самого его накачали седативным.       Но когда он пришел в себя, имя все еще было с ним — заживший тонкий шрам на правом предплечье. Заполненные четыре пробела. Ему стоило решиться на это раньше — сохранить память на самом надежном носителе, собственном теле, а не в альбомах, документах и телефонных заметках. Другой бесился, бился о прутья решетки, впивался когтями, но не мог это стереть. Больше не мог. Тогда Сережа впервые набрался смелости рассмеяться ему в лицо, уверенный, что победит.

***

      Это неожиданно больно. Олег хмурится, просматривает список улик снова. Футболки, ежедневники, альбом для набросков. Его он проверил в первую очередь: одни панорамные виды из пентхауса и офисов внизу, ни лиц, ни фигур, нетипично для Сережи, который всегда украдкой изображал воспитателей и одногруппников — даже если за это его ругали и пытались избить. Ни одной вещи, напоминающей о нем. В их первой съемной квартире они заполняли все доступные стены, ящики и обувные коробки совместными воспоминаниями. Наконец, дорвавшись друг до друга, принадлежащие только друг другу. Он так надеялся найти это. Конечно, уже не в Башне, но в хранилище улик, куда перевезли его — их — вещи. Все свои пришлось уничтожить, когда он подписал контракт с отрядом. Единственную потрепанную фотографию, кулон и мобильник с россыпью смсок. И сейчас ему почти по-детски обидно: Сережа сделал то же самое, хотя был совершенно не обязан? Злился? Тосковал? Пытался забыть его и начать жизнь снова?       Непохоже на него. Тогда что?       Он обязательно узнает. Среди аккуратно разложенных на столе вещей одна бросается в глаза. Такие штуки он видел только на гражданке и уж точно не думал, что Сережа будет баловаться ароматным паром. Олег берет в руки вейп, неожиданно тяжелый, и, повинуясь внутреннему чутью, которое никогда его не подводило, сдвигает в сторону заднюю крышку. Улыбается, впервые искренне с начала миссии. Одна вещь, которая их связывала. Всего одна, но этого достаточно.       — Привет, Марго.