Анжело

Река Арно золотилась в ласковых лучах заходящей звезды. Солнце, напоследок решив одарить землю теплом, водило своими руками по черепичным крышам домов, шпилям соборов, стучалось одним пальчиком в окна горожан, другим — гладило их уставшие лица. Небо налилось персиковым соком — даже в воздухе витал сладковатый аромат, — и птицы взмыли ввысь к его куполу, словно надеясь собрать нектар. От реки веяло приятной прохладой, мальчишки играли в футбол в тупике проезжей части у крашеных в охру стен городского кладбища. Старинные кряжистые дубы защищали детвору от cолнца, задумавшего испечь из жителей Флоренции штрудель. Маленький Анжело, весь в кудрях прямо как те, в честь кого он был назван, не дожидаясь команды «старт» пасовал так, что товарищ на вратах весь скрючился, зажмурился — сейчас влетит прямо посередине физиономии — и отпрянул, а мяч со звонким шлепком влетел в стену и улетел, весело прыгая по тротуару. Кто-то впереди остановил мяч своей тростью и принялся ждать, когда владельцы заберут игрушку. Мальчишки стали оборачиваться друг на друга. — Это же тот самый старик! Тот самый старик, высокий, в идеально отутюженном костюме и в шляпе с широкими полями, в солнцезащитных очках, являл собой образ из прошлого. Так думал Анжело, глядя на не по возрасту стройный стан, уверенность и даже горделивость, сквозящие во всей позе пожилого человека. Он выглядел, точно благородные образы, которые мальчик лицезрел на стенах капеллы палаццо Медичи. — Иди, забери у него наш мяч. Этого старика дети видели почти каждый божий день. Примерно в одно и то же время утром мужчина, пока небесное светило не набрало свою мощь, сидел на лавочке на пьяцца дель Дуомо, задумчиво разглядывая купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, а вечером на закате он через весь город медленно брёл, насколько позволяли старческие силы, в холм на кладбище. Он частенько ругался с коммунальщиками: «Да разве можно своими неуклюжими ковшами черпать листву?! Все углы у звонницы отбили! Ручками надо, ручками!». Но к детям был исключительно добр. Бывало, давал совет, наблюдал за ходом игры и даже принимался успокаивать, если кого обидят: приседал на одно колено, опираясь на трость, что-то вкрадчиво, но мягко объяснял — и ребёнок улыбался, утирал слёзы и радостно восклицал дедушке слова благодарности. Старик никогда не изменял своим привычкам. Лавочницы твердили, что он сошёл с ума! Иногда подходит к ним и начинает что-то спрашивать на выдуманном языке, а потом, будто опомнившись, просит завернуть ему кусок каштанового пирога. Родители поговаривали меж собой, что этот старик был не то художником, не то скульптором — словом, человеком творческим и зарабатывающим на жизнь своим талантом. Но никто не знал ни его имени, ни где он живёт, ни когда впервые объявился в городе — никому, по большому счёту, не был интересен какой-то маразматик. Но одно Анжело понял наверняка: этот человек был глубоко одинок. — Здравствуйте, юноша! Не считаете ли Вы, что играть на проезжей части весьма опасно? — старик отвёл трость и обеими руками облокотился о её рукоять с причудливой резьбой. Анжело не хотелось спорить с ним, он живо забрал мяч и акцентировал внимание на том, что сегодня дедуля пришёл с сумкой через плечо: — Дедушка, помочь донести? Тяжело, наверное. Старик повернул голову ко входу на кладбище, произвёл, судя по всему, внутренний монолог, и, кивнув головой, соглашаясь и с самим собой, и с Анжело, пробормотал: — Да, пожалуй. Анжело бросил мяч друзьям, что недовольно зыркали на него, принял из рук старика сумку — кирпичи там что ли? — и поплёлся следом за ним. Кладбище было просторным, между каменными изваяниями и плитами спокойно могла поместиться целая семья, навещающая своих покойных родственников. Оно простиралось довольно далеко книзу холма, в тени крон всегда прохладное и тихое. Старик направился к крохотной часовенке из ракушечника в центре, осторожно, опираясь на правую руку, приземлился на скамью у её входа, снял шляпу и очки. Короткостриженые жухлые волосы выдавали некогда обладателя то ли рыжей, то ли пшеничной шевелюры, стеклянные глаза немного слезились, вероятно всё от того же проказника-солнца, а лицо, шея, даже руки, приметил мальчик, были покрыты рыжеватыми островками-конопушками. Мужчина вынул из нагрудного кармана платок и отёр сопревший лоб. Он вздыхал, пытаясь сбить участившееся дыхание — в его-то летах накручивать пешком километры! Анжело завороженно уставился на кольца на пальцах мужчины. Вернее, на одно из них. Помимо блестевшего обручального золота, было довольно странное, пугающее в своей красоте украшение — две матовые чёрные костяные руки обвили безымянный палец хозяина за тем, чтобы бережно сжать чьё-то алое сердце. Вопрос возник сам собой: — Дедушка, а к кому Вы сюда каждый день ходите? Старик указал тросточкой на аккуратное небольшое надгробие у нежно-розового, пышущего жизнью рододендрона. На камне — имя, но Анжело не смог его прочесть. Наверное, здесь лежит иностранец, хотя сам дедушка и говорил на безукоризненном итальянском. Даты рождения и смерти, в верхнем правом углу такое же выгравированное человеческое сердце. — Я прихожу к другу. Как думаешь, ему здесь одиноко? Анжело взглянул на ровные ряды серых плит, словно зубы в акульей пасти, вслушался в шелест молодой листвы и редкий голос переговаривающихся птиц. Он бы не захотел тут лежать целыми днями. Слишком тоскливо. — Да, одиноко. — Вот и я так думаю. *** Наевшись до отвала спелого тёмного винограда, отсмотрев старые записи с фестиваля в Сан-Ремо, Сергей и Олег лениво, но чувственно целовались на огромной кровати. Все окна и балкон были открыты настежь — жара невыносимая, даже хуже, чем на побережье Мексиканского залива. Но это мелочи — они вдвоём праздновали свершение маленькой мечты о совместном будущем в прекрасном далёко, закончив процедуру покупки виллы в Тоскане, в предместьях долгожданной Флоренции. — Ну всё, а то сегодня уже никуда не выползем, — отстранился улыбающийся Сергей, но Олег, оглаживая его гладкую спину, потянулся вновь к сладким от ягод губам. — Я думаю, что мы можем позволить себе валяться в постели и наслаждаться друг другом, ни о чём не переживая. Это правда, они так долго к этому шли: концентрировать мысли лишь в объятиях, разгорячённых телах, вздохах наслаждения и отстранённо мелькающей идее, что неплохо было бы приобрести кондиционер. Не нужно переживать, что кого-то из них поймают, прибьют, что все стремления обрубят, как гнилой кусок мяса. Ну а после секса… после секса хочется только есть и спать. До Уффици дошли на третий день. Оба были в полнейшем восторге — то, о чём прежде читали в красочных книжках и видели на экране ноутбука, явилось воочию. И каково было изумление, когда воображаемый до тех пор масштаб схлопнулся в ладошку. «Эрмитаж побольше будет», — по-мышиному думалось Сергею. Зато божественная Венера была неизмеримо прекрасна. — На тебя похожа, — заметил Олег. — Правда? Я всегда думал, что я — рыжая Хлорида. Видишь, вцепилась в Зефира? Красавчик, прям как ты, — Разумовский обхватил пальцами предплечье Волкова и прижался щекой к его плечу, улыбаясь так широко, как, наверное, улыбался только будучи ребёнком. — Похоже на правду, — рассмеялся Олег. — А вот Венера — живое воплощение нашей любви, — Сергей подмигнул Олегу и быстро клюнул того в чуть покрасневшую щёку. Откровение. Сергей уже убежал далеко вперёд по галерее, прежде чем заметил, что Олег пристально рассматривает полотно. Он даже не заметил, как Разумовский стоял рядом с ним минут десять, прежде чем заговорил. — Идём дальше? «Элеонора Толедская с сыном». На портрете — женщина в бархате и жемчугах, рядом с ней — круглолицый довольный детёныш. Олег смотрел на неё, не моргая, с выражением какой-то… потери? Её глаза, тёмно-тёплые, выказывают одновременно кротость и природную мудрость. На широкой груди, в коленях, хочется пригреться и обрести покой. — Точь-в-точь моя мама, — это было, кажется, первое и последнее, что Сергей слышал от Олега о его матери. Ещё откровение. Однажды случайно попали на мессу. Не желая мешать прихожанам, тихонечко заняли место с краю на последней от алтаря скамье. Женский хор под трубные звуки органа проникновенно исполнял Tantum ergo. На самых высоких нотах маленький мальчик, давным-давно погребённый глубоко в Сергее, вдруг очнулся и начал шкрябать его живот ноготками. На глаза непроизвольно набежали слёзы. Дабы не дать волю лезущим наружу чувствам, Сергей схватил чётки и принялся перебирать холодные бусины. Перед взором проплывали один за одним образы, но смутные, ведь травмированный потерей ребёнок постарался стереть память о тех временах, чтобы не тревожили. Но голос святого отца — он даже помнил имя настоятеля Павла — отпечатался в детском сознании: мерный, отдающий шипящим акцентом. — Я когда-нибудь говорил, что крещёный католик? — Вот почему ты так тащишься по западноевропейской культуре, — поражённо взглянул на Сергея Волков. — Да, голые инстинкты. Их первая кругосветка с самого начала пошла не по плану. Помимо того, что в аэропорту Дохи им объявили, что их рейс отменён по каким-то там причинам, так и на протяжении всего путешествия происходили сплошные фэйлы. В старом Дели они истратили всю наличность, поэтому до отеля пришлось добираться на угнанной рикше. В Тайланде некий зазывала приманил их спуститься в «традиционный театр» отчего-то припрятанный в подвальном помещении, где молодая особа, сверкающая в неоне, разложилась на сцене и с кукольной улыбкой на лице принялась на потеху публики вытаскивать из себя полуживых бабочек, колокольчики и прочую ерунду. Единственное желание, возникшее у Сергея от подобного зрелища, так это набить морду идиоту, который чуть слюни не пускал на девушку и нетерпеливо чесал между ног. Морду набили, но не зазывале, а самому Сергею на зелёных Гавайях: он уже и не помнил за что, но, кажется, за дело. Вторая кругосветка научила их созерцанию и определила ценность круговорота жизни. Сергей весь исплевался желчью, пока они с любимым поднимались в гору ради «какого-то проклятого монастыря». Но Олег очень хотел увидеть. Прозвучала труба, от неожиданности Разумовский чуть не покатился с этой самой скалы. Возвещали о начале молитвы. Незабываемое чувство, когда непрекращающаяся какофония нестройно льющихся голосов нескольких десятков монахов вдруг обретает отзвук капели, бьющей по черепичной крыше. Но они здесь не за этим. В глубине древнего тибетского храма скрупулёзно строилась огромная песочная мандала. Едва заметным движением руки монах водил над нею трубочкой, ссыпая разноцветный песок. Она представляла собой совершенно фантастический план мифического города богов. Но вот рисунок закончен, монах лишь на минуту прервался, чтобы произнести молитву, и тут же разрушил то, что с таким трудом создавал долгие бессонные недели. Сергей был возмущён этой выходкой. — Олег, какого лешего ты привёл меня смотреть, как извращаются над искусством? — Серый, тибетцы верят, что покуда есть кому раз за разом создавать мандалу, мир продолжит существование. Колесо сансары. Ты же понял это? Да, Сергей понял. Понял и когда в Коста-Рике им показали обширный вечнозелёный лес — он не поверил своим глазам, ведь, по словам фермеров, четверть века назад вся эта территория была сплошь покрыта пнями вырубленной природы. Понял в Сан-Франциско. Бредя по весёлым кварталам, им вздумалось провести эксперимент. Сняли номер в БДСМ-клубе: плётки, цепи, бандажи — почему бы не добавить перчика? Но вместо ожидаемого чили Олег, вдаривший перед тем армянского коньяку, перевоплотился в сахарный болгарский: упал на колени перед откинувшимся на постели Разумовским, притянул к себе и уткнулся носом куда-то под рёбра, мыча что-то о том, какой Серый красивый и нежный. Эта самая нежность вдруг начала топить сердце Сергея своей перламутровой кровью. Он помог Олегу подняться на ноги, раздел его и уложил, как маленького, под одеяло. Волков, увидев, что его Серый хотел было уйти в другую комнату — не хотел мешать отдыхать, — жалобно протянул к нему руки. Лёжа в багровом полумраке в крепких объятиях друг друга, они предавались воспоминаниям о жизни после. — Что было самым тяжёлым для тебя? — спрашивал Сергей. — Самым тяжёлым? — алкоголь лопался в мозгу Олега, и он медленно соображал, но сомнения у него вопрос не вызвал ни малейшего: — Самым тяжёлым было видеть, что ты боялся меня. Да, Сергей боялся его. Не Тряпка, Разумовский — ему снилось: Олег кричит на него, называет последними словами и проламывает ему череп. Сергей просыпался и не различал грань между воспалённым воображением и реальностью. Закрывал голову руками, сворачивался в клубок и просил не делать этого с ним. Нет, конечно, Олег бы так ни за что не поступил, но сделал бы сам Сергей на его месте. — А для тебя? — вопрошал Олег. — Видеть тебя после всего счастливым. Какой неуместный диалог! По стенам тошнотворно-красной комнаты висят секс-причиндалы, а Сергей гладит уже спящего по волосам самым ласковым жестом. В том и тибетская мудрость: ему был подарен шанс начать всё сначала, нарисовать мандалу перерождения. Сергей дал себе настояние — этот рисунок он будет оберегать всеми возможными и, если потребуется, невозможными способами. Они регулярно созванивались с Лерой. На конце трубки неизменно звучало: «Всё хорошо, спасибо. Как вы?». Она, отличница и трудоголичка, добилась всего своими силами — переехала в Бостон, открыла частную клинику, по стандарту американской мечты отстроила уютное гнёздышко, завела собаку, по утрам совершала пробежки вдоль Чарльз-ривер, а на выходных ездила отдыхать к Великим озёрам. Они ей больше не нужны. Олег шутит иногда: «Не ходи ты на их эти протесты, Валер, раздавят ещё случайно. Давай лучше к нам, на солнышке греться». «Да, когда-нибудь — обязательно!». Она так никогда и не приехала. В родном Петербурге делали пересадку. Пришлось выйти в город, чтобы убить ближайшие сутки. Было по-обыкновению пасмурно, серо, на Невском шумели гитаристы. Вдоль каналов — сыро и скользко. Но судьба, предоставив им последний шанс увидеть родину, подкинула и призрака прошлого. Распахнув широкие двери государственного учреждения, им навстречу зашагал Вадим. Все трое так и застыли на месте. В пивнушке деликатно общались, не вспоминая старых обид. — Вад, ты из архива что ли выходил? Уж никак докторскую пишешь? — Ага, на тему «История трансформации Двойственного союза в Тройственный». — Что-то не слыхал о таком. — Ну, может, мне удастся вложить в вас двоих это знание, — Вадим ухмыльнулся и вперил взгляд своих серо-зелёных глаз в Сергея. Разумовского не разозлила эта бестолковая шутка. Весь этот бисексуальный шарм, рассказывал Олег, свойственен Вадиму, сколько он его знает. Но, на удивление, такая крыса как Вадим, оказался весьма и без лести предан тем, кого самочинно почил за товарищей. Именно он в своё время помог им выпутаться из очередной проволочки на границе. Опустошив каждый по две кружки пенного, задумчиво и чуть-чуть пьяненько двигались в обратном направлении к госархиву. — Ну-с, прощайте господа, — Вад протянул руку для финального рукопожатия. Всё из тех же дверей вышла красивая женщина в коричневом пальто и оранжевом беретике. Она взяла Вадима под руку и приветственно кивнула головой Олегу и Сергею. — Господа, позвольте представить Вам старшего научного сотрудника архива, Катерину, — Сергей впервые видел этого человека смущённым случайно раскрытой тайной. Когда-то он хладнокровно чуть не лишил жизни самое Сергею дорогое, а теперь по шее мужчины ползли красные пятна. Разумовский улыбнулся и подумал: «Я прощаю тебя. Будь счастлив». Петербург, Вадим — всё осталось памятью. Зато Сергея ждало возвращение в Венецию. Ни в первом, ни во втором своём планетарном путешествии Разумовский не отмечал этот город на карте. Он не желал ступать ногой на пропитанную гноем землю. Но Олег в очередной раз решил напомнить о своих мандало-сансарных измышлениях. Арендовав в ночи авто, он повёз Сергея смотреть «парад планет». Сергей, естественно, загуглил — и не проведёшь чертовку. Поэтому, когда они припарковались на въезде в город, Сергей обиженно метнулся вперёд. Олег нагнал Разумовского только на мосту перед Санта-Мария-делла-Салюте. — Серый… — Ну зачем ты это делаешь, я же просил! Пока Сергей, скривив губы, ругался, Олег взял да нацепил на его палец кольцо — чёрные кости обхватывают гранатовое сердце. — Серый, Венеция — это просто город, и всё, что здесь произошло — кануло в Лету. Мы многое пережили, но чувства сохранили. Мы с тобой замужем — ну ближе и правдивее некуда! Но я буквально хочу отдать тебе своё сердце, как символ того, что моя любовь будет так же сильна даже после смерти. Но о надвигающейся смерти Сергей впервые задумался спустя годы, зимой. Они гуляли по уже ставшей домом «Фиренце», как её называют местные, попивая горячий ароматный кофе и поглощая коричные крендели. Город накрыла белоснежная мгла: снег опускался на Италию крупными пушистыми хлопьями, заметая в открытые террасы ресторанов, оседая на шапочках кипарисов и путая прохожих закрученными спиралями хороводов. Сергею вдруг сделалось больно. Он физически ощутил потребность вернуть невозвратное: хоть бы на минутку вновь очутиться в их комнатке в детском доме, взглянуть на себя в зеркало и увидеть семнадцатилетнего юношу с яркой рыжиной волос, полного решимости и надежд, а не пожилого мужчину на седьмом десятке. — Ты помнишь, как мы познакомились? — обратился Сергей к Олегу. — Помню, конечно: нас, двух одиночек, свели воспитательницы. В тот день на прогулке я толкнул тебя в сугроб. Не нарочно, конечно. Олег вдруг хитро взглянул на Сергея и аккуратно, чтобы не навредить, опустил на мягкую землю, покрытую снежным ковром. Долго смеялись. Олег по-прежнему безумно красив — даже седина, полностью покрывшая его голову и сделавшая волосы жёсткими, подчёркивала природную бронзу его кожи и выразительность карих глаз. И морщин не так много, как могло бы быть. Но он навис над Сергеем, улыбался, и Разумовский принялся судорожно плакать, гладя любимого по скулам. Вот они мечтают о переезде в Москву, а вот уже их жизнь медленно, но верно клонится ко сну. Одним ранним утром, пока Сергей готовил им завтрак, бледный как полотно Олег прошаркал на кухню и пожаловался на головную боль, что руки-ноги немеют. И хотя скорая приехала быстро, небесный монах успел провести своей ладонью по их цветной мандале. Инсульт. Придя в себя в больничной палате, Олег не узнал своего Серого. Он пустым взглядом посмотрел на сидевшего рядом с собой мужчину, взлохмаченного, с синяками под глазами от усталости, и быстро отвернулся в сторону врача. Он плохо говорил и почти не мог ходить. Но Сергей делал всё в борьбе с заоблачным тибетцем: он возил Олега на реабилитацию, кормил его, мыл, одевал, читал ему книги, разговаривал с ним и рассказывал о забытом. Он добился того, чтобы туго, но уверенно Олег прошептал: «Я тебя помню». Но сон сморил. Вернувшись из лавки домой, Сергей увидел спящего Олега. Рука его безвольно свисала с постели. Разумовский поставил пакет с продуктами на стол, прошёл в спальню, опустился подле любимого на пол, взял его холодную руку, на которой синее обычного выделялись вены, в свою. Он не плакал и ничего не предпринимал. У него не осталось сил. Он только думал, думал и думал, всё думал о чём-то, но уже и не вспомнить о чём. А ещё смотрел. Лицо Олега было таким умиротворённым. Сергею на мгновение показалось, что оно помолодело, и вот — перед ним снова его юный мальчик татарских кровей… Сергей продал дом, распродал на аукционе почти все их вещи, кроме фотографий — о них он позаботится как-нибудь позже. Сняв небольшую однушку недалеко от центра, он нанял синьору Франческо помогать по дому: ему уже восемьдесят четыре года, всё болит, и по дому слишком сложно хлопотать. Первое время его мучили суицидальные мысли. Он даже брал бритву и подносил к запястью, но каждый раз его останавливала мысль: а что подумал бы Олег? И кто бы стал тогда ухаживать за могилкой? Да и не хотелось бы, чтобы Франческа отдраивала за ним лужи крови. Сергей забылся в повседневном. Он приучил себя рано вставать, выходить на прогулки. Каждое утро он делал зарядку, завтракал и шёл на площадь. Там он общался с местными, чтобы не сойти с ума, читал газету и поражался наглости чиновников, затем заходил в ресторанчик, владелец которого его их хорошо знал и делал приличную скидку. После — прогуливаясь вдоль набережной Арно, он приходил туда, где его ждали. *** — Дедушка, ну я пойду? Старик вздрогнул, выныривая из одолевших его раздумий. — Да, спасибо за помощь, дружок. Тебя уже заждались, — он указал на очень недовольных мальчишек у входа на кладбище. — Береги друзей и близких, ведь это самое главное. Правда? — Правда, дедушка, до свидания! Хорошего вечера. Мальчик поспешил к детворе, а старик впервые пожалел, что они так и не завели детей. Но круг перерождения запущен — теперь в их, молодых руках, судьбы человеческие, а он… он пожил достаточно, видел достаточно, сделал достаточно, да и натворил тоже. Но он был счастлив. Пожалуй, он был самым счастливым. Скоро он воссоединится со своей душой. Они будут ворчать, глядя из поднебесья, какая-де молодёжь пошла бестолковая. А, может, пугая наивных итальянцев, они станут громить тарелки в их домах? Но, возможно, они, как бывало после полдника, вернутся в свою комнатушку, закроются изнутри и на узкой кровати будут нежно любить друг друга. Олег ведь обещал, что они будут вместе навсегда. Улыбаясь своим мыслям, старик достал из сумки инструменты и принялся наводить порядок на могиле друга.