По кочану!

I

А она тебе не идёт совсем —

ни по цвету волос, ни по смеху.

А зачем ты с ней, объясни, зачем?

Она круче в голове или сверху?

Мари Краймбрери «Она тебе не идёт»

2018 — 2023

•••

      — У нас тут что, проходной двор? — обводя зрительный зал взглядом, пробубнил Арс себе под нос и, разворачиваясь, наткнулся на Матвиенко.       — Ты ещё плюнь в неё, чтобы он наверняка всё понял.       «Не поймёт» — косясь на Шаста, нервно вытирающего ладонь о штанину, отметил Арс. Тот стоял за декорациями, переступая с ноги на ногу и губы покусывал.       Причина Шастова нервяка скромно сидела в первом ряду, поправляла рукой спадающие по плечам волосы, и с загадочной улыбкой смотрела то на Волю, то в камеру, не предполагая, что своим беспечным видом заставляла нервничать, как минимум, двоих в этом помещении.       Когда-то это должно было произойти, окинул её оценивающим взглядом Арс и тут же вернулся к внутреннему диалогу с самим собой. Попытался успокоиться, уговаривая принять очевидные вещи — ничего нового не произошло и глаза его не так чтобы вдруг открылись и увидели невиданное ранее, но глянцевые коленки, выглядывающие из-под короткой юбки и нервничающий больше обычного Шаст, спустили его на бренную землю — они же ничего друг другу не обещали, клятвы верности не приносили, в конце концов, ещё в самом начале договорились о наличии у каждого личной жизни, вот только почему в груди неприятно зажгло, было непонятно. Тут же отдёрнул себя — кому он врал, конечно, понятно: пока Ира была за пределами медийности и пряталась за Антоновой спиной, для Арса её вроде бы и не существовало так явно.       А тут, вылезла.       Где-то внутри хлёсткая звонкая обида словно пощёчина, задавила желание подойти к Антону, тихо сжать руку чуть ниже локтя, заглянуть в глаза и улыбнуться, подбодрить, как обычно, перед съёмкой. Стоял, не решаясь сделать шаг.       Матвиенко семенящими шажками рядом на Арсеньевы метания отреагировал ухмылкой:       — Что, Арсень Сергеич, не ожидал, что прилетит обраточка?       Арс вместо ответа нервно дёрнул плечом, отрицая правдивость услышанных слов.       — Почему тогда злишься?       — По кочану, — буркнул Арс и направился к Шасту. Его растерянный вид и язык, нервно облизывающий губы, забили обиду в угол, и он подошёл к нему сзади, чуть дотронулся до его руки:       — Волнуешься?       Антон отшатнулся от внезапного голоса и прикосновения:       — На нервах весь, — и ещё раз мокрой ладонью по штанине провёл, оставляя влажный след, и искоса взгляд на зрителей бросил.       Обида, оказывается, никуда не делась и сдерживаемое Арсом недовольство неконтролируемо в мгновение выплеснулось наружу, не успел зубами язык прикусить, сдержаться, яд так и брызнул:       — Нафига тогда её привёл?       Антон в ответ только в глаза доверчиво посмотрел и непроизвольно рукой к Арсу потянулся, пытаясь ухватиться за его рукав, и голос понизил:       — Она моя девушка, Арс, ну зачем ты снова…       Кто-то из ассистентов толкнул Антона в бок и откуда ни возьмись появившиеся стилисты и гримёры решили внести последний штрих в его образ, и он так и не договорил, не довыяснил, оставляя вопрос неозвученным.       К концу съёмочного дня Антона нервировало всё: стреляющий злым взглядом Арс, будто специально игнорирующий вбросы в игру и спускающий шутки одна за одной; Ира, в перерыве зашедшая к ним в гримёрку и вид перекосившегося арсеньевского лица при этом; и засевшие занозой в голове вопросы.       А почему, собственно, нет? Почему Арсова жена Антону не помеха, а Ира у того как кость в горле?       — Почему? — сидя в своей тачке и положив локти на руль, спросил Антон, не глядя на Арса, сидящего на пассажирском сиденье.       — По кочану.       Кинутый, на первый взгляд, глупый ответ, в корне отличался от брошенного накануне Серёге и имел смысл, диаметрально противоположный собранным в кучу буквам. Просто Арс даже мыслил нетривиально, и, находясь с Шастом на одной волне, и предположить не мог, что придётся разжёвывать выпирающие наружу чувства.       — Почему? — вновь послышалось с соседнего сиденья и Арс, вместо «Да потому что люблю тебя, придурок!», вложив всю злость на недогоняющего Шаста, бросил коротко:       — По кочану!       Антон помедлил минуту, задышал громко, надрывно, сдерживая бушующие эмоции. Мысли кубарем превращались в слова и они пытались вырваться из стиснутого рта, но обстановка накалилась до предела и он сдержался, впялившись взглядом в лобовое, сипяще произнёс на выдохе:       — Мы так не договаривались, Арс. — И не услышав ответа, продолжил, — какие-то двойные стандарты получаются.       — Шаст, — голос Арса, как и он сам, сидящий с прямой спиной, выдавал напряжение, — если со мной, то без неё.       — Да почему?! — визг лопнувшей струны и Антон вскинулся, хлопнул ладонями по рулю. В отчаянии повернулся к Арсу, — почему, а?       Всё же придётся объяснять — разочарование подкатилось к горлу, и, сглотнув, Арс произнёс тихо, но чётко:       — Я не могу тебя делить ни с кем, Шаст.       — Но я же делю тебя. С женой. С дочерью.       — Ты сильный, раз можешь.       — А ты, значит, слабый и не можешь? — в голосе засквозили нотки непонимания, несправедливости, и даже злости.       — А я не могу.       — Или не хочешь?       — И не хочу.       Антон попытался заглянуть Арсу в глаза, но тот смотрел прямо перед собой:       — И не буду, — словно пуля, резко, полоснув по внутренностям.       В салоне машины тишина начала давить на виски и напряжение стало густым, плотным, оседало неподъёмным грузом на плечи. За прошедшие годы было столько пережито, переговорено, выстрадано, налюблено и сидеть словно чужим людям, казалось страшным и бесповоротным. С ними не должно было этого случиться. С кем угодно, только не с ними. Сидели каменными статуями, осознавая произнесённые друг другом слова, боясь пошевелиться, потянуться рукой к бутылке с водой, чтобы промочить сухое, пережатое спазмом горло — каждое движение как лезвие, вмиг бы перерезало истончившуюся нить между ними.       Первым сломался Арс:       — Ты, Шаст, кота за яйца не тяни, я долго так не выдержу.       Антон в ответ ни слова не проронил: ни когда Арс сумку из машины забирал, ни когда громко хлопнул дверью, ни когда уходил, не попрощавшись. Проводил Арса молчаливым взглядом, доехал до дома, по пути захватив светлое нефильтрованное, и пялился в пустоту, дымя прямо в комнате. Сидел в тишине на ковре и скидывал пепел мимо пепельницы. Пришедшая поздним вечером Ира просто настежь окна открыла, запуская холодный воздух и переступала через его ноги, вытянутые на полу. Чуть позже, получив в телегу от Арса: «Прости», отчаянно напяливал Иру на свой член, мысленно благодаря её за отсутствие претензий к коленно-локтевой — незачем ей видеть его закрытые глаза, кажется, арсеньевский образ проглядывал сквозь прикрытые веки.       Ира после, кстати, попросила вызвать ей такси, мотивируя желание уехать в ночи к себе домой, необходимостью покормить кота. Может и врала, Антон не заметил — в мыслях-то была совсем не она.       Потом полночи сам же отвечал на миллион неозвученных Арсу вопросов, и материл их двоих, мысленно обзывая того эгоистом, а себя тряпкой. Раскладывал по полочкам все Арсовы предъявы, не понимая, в какой момент арсеньевское «Я» перевесило его собственные желания. А затем до утра разбирался с этими самыми желаниями, ставя на чашу весов поочерёдно то Арса, то Иру, заведомо зная, чья чаша перевесит.       И даже уговаривал себя не ненавидеть Арса за поставленный ультиматум, за необходимость делать выбор. Внутренне за очевидный выбор пытался в сотый раз оправдаться, в особенности перед Арсом — в мыслях, в сердце, в жизни реальной ему только Арс и нужен был, но… но жизнь не вертелась вокруг жалких крох арсеньевского внимания и помимо мимолётных встреч в его жизни было так много одиночества, от которого всё чаще хотелось выть. А Ира, так уж вышло, своими объёмными формами идеально заполняла расширяющуюся пустоту в душе.       Чувствовать себя чуточку любимым — Арс давно уже ему таких слов не говорил, в разговорах и претензиях всё чаще звучали собственнические нотки и нежелание делить Антона ни с кем сопровождалось словами другими, колкими, больными, и Антон всё же надеялся, что хоть Ира его немного, но любит — вновь чувствовать себя любимым оказалось на редкость приятным чувством, а быть окружённым женской заботой — тоже для него открытие, вернувшее его в детство к маме и бабушке поближе — оказалось приятным вдвойне.       И это подкупало. Антон с годами затерялся между арсеньевскими репетициями, семейной жизнью и переездами, как бы тот не убеждал его в обратном. Даже работа сместила Антона по ступеням Арсовой лестницы вниз, поближе к чулану. Шаст, как однажды выразился Арс, являлся его личной тайной. Такой личной, что был спрятан ото всех, близко к сердцу, для него одного, но знание это душу Антону совсем не грело.       Ведь из своего-то сердца Антон давным-давно вытеснил всех, освобождая место для единственного человека, и Арсений Попов, будучи там полноправным хозяином, шалил по-полной, устанавливая свои порядки: то дверь с грохотом на засов закрывал, то вытягивался в полный рост, длинными ногами выпинывая и друзей, и родственников, и Иру.       А тепла Антону не хватало. И арсеньевского в особенности. Хотелось прийти домой вместе с Арсом после длинного дня, стянуть обувь, раздеться, принять душ, закинуться чем-нибудь и расслабленно развалиться на кровати. Прижимая к себе тёплое тело, почувствовать животом и грудью гладкую кожу чужой спины, перекинуть ногу через Арсово бедро и перехватить рукой под грудью. Поцелуями пройтись по загривку, повазюкать кончиком носа по шее и вдохнуть родной запах. Послушать, как Арс сначала начнёт бубнить что-то себе под нос, ёрзать — то ему не так и не этак, а потом уляжется головой на Антоновой согнутой в локте руке и расслабится. Антон тем временем гулял бы ладонью по его бокам и талии, скользнул бы в пах и упёрся в ягодицы полувставшим членом. На этом можно было и остановиться, обнявшись, просто заснуть, а можно было и подрочить друг другу неспеша, чтобы только скинуть напряжение и после переплестись руками и ногами, провалиться в сон и разлепить глаза лишь под утро. И спросонья потянуться, зевнуть и ткнуться губами Арсу в плечо, и ещё несколько минут полежать, просто находясь в приятной неге, но…       Но.       Арс, как правило, бывал рядом так редко, и чаще в рабочей обстановке, в кругу снующих вокруг людей. Их встречи с годами стали реже, даже секс стал торопливым, чтобы Арс успел домой на первый утренний рейс, и никаких обнимашек, обжиманий кожа к коже. Но желание ощутить тепло проникало внутрь как наркотик, требуя постоянной дозы. Мозг и тело без него корёжило, не давало приятного расслабления и напряжение нарастало, раздражение выбивало пробки и организм сам искал исцеление.       А с другим тёплым и гибким телом рядом Антон исцелялся, находил силы жить, если вовремя закрывал глаза. Под прикрытыми веками возникал один единственный образ и в ответ на свой крепкий стояк и елозящее по нему ладное стройное тело, Антон в волю поддавался воображению. Не с первого раза, но удавшийся фокус обманывал мозг, а приятное расслабление от произошедшей близости перекрывало зарождающееся чувство вины от предательства по отношению ко всем — к Арсу, к себе. Иру из этой цепочки он исключал намеренно, там были свои счёты.       Да и какое это предательство? Всё по-честному, по-равному. Каждому по заслугам. 1:1.       Антон давно провалился в иллюзию обмана всех недоотношений, и сил ни разобраться в себе, ни решиться поставить жирную точку и сделать правильный выбор, не находил. И правильного выбора, как он понимал, не существовало. И тянул до последнего того самого кота за яйца, пока испытываемое Арсово терпение не лопнуло.       В офисе, сидя вокруг стола и обсуждая концепцию нового проекта, Арс мотал головой, но на редкость ничего не предлагал, а лишь раз за разом отметал вкидываемые идеи с чуть слышным «Нет» на выдохе.       Стас подумал было прервать арсеньевские выебоны, но лишь опустил глаза вниз и выводил каракули пальцем по столу. И чёрт дёрнул Антона именно в этот момент и ни секундой позже, выдать:       — Арс, почему нет?       Спусковой крючок арсеньевской выдержки самопроизвольно воспламенил пороховой заряд:       — Тебе, Шаст, непонятно? — даже со стула вскочил и вопросительно руками взмахнул.       Матвиенко глаза закатил — его эти непрекращающиеся разборки двух индюков за последние годы подзаебали чуток, а Поз, пытаясь сгладить накалившуюся атмосферу, взял весь огонь на себя:       — Мне тоже идеи, Стас, откровенным дерьмом кажутся. Давай вернёмся к первоначальному варианту, но сначала покурим, — и, поднимаясь вслед за Арсом, увёл его из кабинета.       — Перерыв, — Стас считал, что как раз-таки в споре и рождается истина, и мысленно благодарил себя двадцатилетней давности, что в своё время хватило ума начать работать с парнями, а не с девушками — с их ПМС он бы точно вздёрнулся.       Шаст с места не сдвинулся — в голове царил бардак и сигареты бы не помогли от нервной дрожи в руках.       Матвиенко расслабленно откинулся на стуле:       — Бестолочь.       — Не трогай его.       — Бестолочь здесь ты, Шаст.       — Схуяли?       — Догадайся.       Шаст не догадался, Матвиенко не объяснил, Арс молчал. На этом и разошлись, а, может, притормозили, ведь как быть дальше, так и не выяснили.

•••

      Арс себя искренне ненавидел, насаживаясь на Антоновы пальцы резко, закусив до крови нижнюю губу, в прихожей, даже не разувшись. Диван в гостиной он тоже ненавидел — фантазии давно нарисовали, с кем, в каких позах и как часто приминали мягкие подушки Антоновы колени.       — Сухо же, Арс, — в ухо ему выдохнул Антон и попытался вытянуть пальцы из его зада. За смазкой идти далеко, но хоть смочить слюной, и то будут легче входить.       — Нет, — прохрипел Арс, приподнялся на носочках и вновь остервенело опустился на пальцы. Руками вцепился за ручки шкафа, прижимаясь лбом к холодной поверхности, чтобы охладить жар внутри. Антоновы то ли отросшие ногти, то ли заусенцы лезвием прошлись по чувствительным гладким стеночкам. Ни того, ни другого, естественно, не было — Антоновы руки уже давно являлись личным брендом и постоянно находились в поле зрения чужих глаз и камер, а потому были ухожены до идеальности, но у Арса боль смешалась, и разобрать её на составляющие он не мог, весь его организм являлся сгустком воспалённых чувств.       Джинсы болтались на щиколотках и пряжка ремня с глухим стуком брякала по полу, там же, где находилось его сердце, ухнув с высоты по пути к пяткам.       — Тебе же больно, — Антон прижался к нему сзади. Он не видел его лица, не мог заглянуть в глаза, лишь слышал сдавленные стоны и точно не был готов оставить Арса одного, метнувшись в комнату за смазкой, но раздирающие Арсения изнутри физические и моральные страдания, и собственное бессилие перед молчаливо переступившим порог его квартиры Арсом, и заставившим вновь играть по его правилам, разрывали собственное сердце.       — Жёстче, — задушено выдавил из себя Арс, зажмуривая глаза.       — Зачем?       — Жёстче, Антон! — голос лопнул нетерпением.       — Почему? — не успел спросить Антон, как уши пронзил отчаянный выплеск:       — По кочану, блять, Шаст! Не останавливайся! — почти выкрикнул, поворачивая к нему голову.       — Арс… — тот замер на месте.       — Пожалуйста, Шаст…       Благо, искусственный свет отсутствовал и отблески солнечных лучей, достающие до середины прихожей из кухонного окна, не дали увидеть в арсеньевском взгляде мольбу вперемешку с болью, Антон лишь заметил блеск в его глазах, вызванный совсем не возбуждением.       По ощущениям, разорвавшееся надвое Антоново сердце тоже ухнуло вниз, ближе к арсеньевскому; рука, обхватывающая Арса поперёк груди, держала его словно крепкие тиски, а пальцы другой по костяшки вбивались в узкий свод.       Непонятно, зачем Антон принял участие в арсеньевском самоистязании, зачем вновь поддался на Арсовы манипуляции и зачем наказывал его, делая больно не столько Арсу, сколько себе. Собственноручно израненное сердце только недавно начало заживать, в него маленькими порциями закачивалась новая кровь и вот же, снова за старое.       — Пожалуйста, — Арс измученно выдохнул.       На мгновение Антон остановился, поймал взглядом напряжённую линию челюсти, стиснутые зубы и потянулся к Арсу, коснулся уголка его губ:       — Арс, я люблю тебя, — голос сорвался на шёпот, и Антон повторял и повторял, извинялся поцелуями, — люблю, Арс, люблю тебя, люблю.       Из Арса вырвался не то стон, не то всхлип и он приподнялся на носочках вверх, пытаясь сняться с Антоновых пальцев, выкрутился телом и повернулся грудью к Антону. Потянулся, задирая лицо вверх, и ткнулся в небритый подбородок носом. Проскулил и переполз губами вверх, поцелуями тычась в щёки.       — Люблю, — шептал Антон между поцелуями, — люблю тебя.       Любит он. Арс, находясь в Антоновых тисках со всех сторон, толкнул его в грудь кулаком, один раз, второй! Любит, ага.       Пальцы Антона выскользнули из горячего входа и рукой он перехватил Арса за шею, притянул к себе, на секунду утонул взглядом в расширенных зрачках напротив и впился в его губы своими.       Поцелуй получился жадным, мокрым и каким-то хищным, со стуком зубов и вылизывающими языками щёки изнутри. Непонятно, кто кого пытался укусить, но губы под напором сминали друг друга, воздуха совсем не хватало и Антон ослабил хватку, оттянул Арса за шею от себя, вдыхая воздух жадными глотками.       Арс будто очнулся от застилающей глаза пелены, дрожащими руками попытался расстегнуть ремень на Антоновых брюках, торопился, пальцы срывались с бегунка замка ширинки, он разочарованно взвыл и полез через пояс рукой Антону в штаны, под трусы.       — Арс, Арс, — повторил Антон сбившимся дыханием, поцеловал его быстро, попадая между губой и подбородком, вытянул арсеньевскую ладонь из своих штанов и лихорадочно начал расстёгивать ремень, замок и одним движением спустил с себя штаны вместе с трусами.       Член плюхнулся о живот с приглушённым звуком, размазывая по коже выступившую смазку, яйца пронзили тонкие иголки, и Антон мимолётно опустил глаза вниз: две пары ног, спущенные штаны, голые колени и колом стоящие члены, гладкие, красивые, с набухшими венами и плотными влажными головками. Рот наполнился слюной и Антон бёдрами подался вперёд, рукой перехватил свой член и потянулся к арсеньевскому, обхватывая их вместе кольцом ладони.       Голова закружилась не столько от возбуждения, сколько от близости Арса рядом, словно они переместились на несколько лет назад, когда данная прихожая не была местом экзекуции, когда в ней, стоя перед выходом, Арс приглаживал Антоновы вихры на голове, улыбался и поправлял на нём кепку; когда они перемигивались, глядя друг на друга в зеркало, и Антон шлепком ладони по арсеньевской ягодице подталкивал его к двери, а Арс смеялся и по возвращении домой обещал отомстить. И мстил, на коленях, выбивая из Антона стоны, судороги и оргазмы.       Только всё изменилось, и вроде прихожая та же, и действующие лица прежние, и даже вешалка для Арсовых вещей зияла пустотой, ожидая своего владельца, но в воздухе витало напряжение иного свойства.       — Люблю тебя, — Антон провёл губами по арсеньевской щеке, легонько поцеловал его в нос.       Тот в ответ зажмурился и подался всем телом ближе, вжался в Антона, а через секунду откинулся плечами на дверцу шкафа и бёдрами толкнулся вперёд. Антон в свою очередь начал водить ладонью по двум членам разом, выбивая из Арса задушенный стон. Выделяющаяся из членов смазка перемешалась между собой и ладонь заскользила легко.       Взгляд Антона остановился на прикрытых арсеньевских веках и подрагивающих ресницах. Его лицо с румянцем на щеках Антон уже спрятал в закрома своей памяти и точно знал, что будет дрочить вечерами на искусанные арсеньевские губы и неровное дыхание, которое становилось ещё прерывестей, когда Антон подушечкой большого пальца закружил по головке Арсова члена, плавно обвёл её по кругу, подразнил уздечку, вернулся к вершине, проскользнул и нырнул в щёлочку. Губы Арса приоткрылись и послышался полустон-полувсхлип, и тело его как-то сразу обмякло, он стоял на ногах, лишь поддерживаемый Антоновой рукой.       Одна половина разорвавшегося Антонова сердца ебонькнулась вниз и отчаянно пыталась найти Арсово, вторая же половина со всей силы рванула к арсеньевской грудной клетке, пытаясь пролезть внутрь, найти новое жилище и потянула Антона за собой, вжимая его всем телом в Арса.       Антон держал Арса в руках в прямом смысле: он его и поддерживал, и доставлял наслаждение, и вся арсеньевская беззащитность была в его руках. Арсово доверие, боль и обида за когда-то принятый не в его пользу молчаливый выбор, все страдания и мучения его души всецело лежали на Антоне. Если бы не возбуждение, нарастающее с каждым скользящим движением ладони по члену, Антон бы точно заплакал от нахлынувшей на него волны нежности и вины одновременно.       Он прильнул к Арсу, головой уткнулся ему в шею, и прошептал, мажа губами по чувствительной коже:       — Я люблю тебя, Арс, — ускоряя рукой темп.       Протискивая свою руку между их телами, Арс обхватил сначала Антоново запястье, но от сбивающегося темпа его рука соскользнула, и он просто уцепился пальцами за Антонову кисть. Повернул голову и прижался губами к его щеке. Эти, казалось бы, простые арсеньевские прикосновения, для Антона явились финальным аккордом, его прошибло судорогой, и он излился в свою же ладонь, размазывая по членам семя, не снижая ритм.       Несколько скользящих движений и Арс кончил следом, тихо постанывая, и ещё сильнее прижался губами к Антоновой щеке.       Сбившимся на двоих дыханием, с заляпанными спермой руками, стояли, вцепившись друг к другу. Половинка Антонова сердечка нашла Арсово, и, похоже, оно целиком было счастливо.       — Я рад, — Антон отстранился, вытирая руку о свою футболку. Потянул её за низ и попытался стереть сперму с Арсова паха, — рад, что ты пришёл.       — Рад он, — Арс хмыкнул в ответ, и, отталкивая Антона, натянул трусы и джинсы, быстрым движением пригладил растрёпанные волосы и сделал шаг по направлению к входной двери.       Антоново сердечко вновь ебонькнулось вниз.       — Почему? — Антон так и стоял со спущенными штанами.       — По кочану. Ты сначала с ней разберись, — и кивнул на обувницу. Туфли на шпильке ещё при входе в квартиру вонзились острой занозой в сердце и Арс себя знал, она будет саднить, нарывать, пока он не выдерет её из мягкой плоти вместе с Шастом. А Шаст свой негласный выбор уже сделал, и Арс за этим и шёл — удостовериться ещё раз, пронзить себя насквозь этим знанием, причинить себе ещё бо́льшую боль, и, наконец-то, вырвать истерзанное сердце из грудной клетки.       И, кажется, ему это удалось.

•••

      — В моей личной жизни всё хорошо и это только моё дело… — доказывал сам себе Антон, улыбаясь в камеру.       — Ну, и Арсения… — Серёжа тоже мило улыбался.       Арс и бровью не повёл — уж что-что, а перед камерой он держался как боженька — мускул не дрогнул. В отличие от разбившегося вхлам сердечка и ожившего члена. Тот встал по стойке смирно, как только Шаст в полосато-розовом одеянии появился в помещении для съёмки. Нутро по привычке выбрало место на огромном диване рядом с Антоном, но сидеть рука об руку было выше его сил, и он отсел вглубь, и всю съёмку старался отвести взгляд — светящийся Шаст затягивал внутренности в узел и не давал вдохнуть полной грудью. Ещё и ответ, правильный и честный, зудил губы, пытаясь вырваться, вот только Шаст тот самый вопрос давно уже не задавал.       А зря.       Неозвученный ответ потерялся в череде сменяющихся телеканалов, проекты множились, жизнь кипела, и Арс курсировал по обычному маршруту между двумя городами, задерживаясь в Москве дольше обычного.       Поначалу ему казалось, что и этот город отвернулся, не принял его, молчаливо послал на хер, как и Антон. Каждая улица, вид из окна гостиницы, заглядывающие в окно утренние солнечные лучи напоминали о времени, когда Арс падал на мягкое сиденье Сапсана и успевал приехать в Москву до Антонова пробуждения, тихо открывал ключами дверь его квартиры, прокрадывался на цыпочках в спальню и мог сидеть на корточках около кровати, смотреть на примятое подушкой лицо, приоткрытый рот и взъерошенные волосы. Хотелось зарыться пятернёй в шевелюру, пощекотать выпавшим из подушки пёрышком Антону под носом, но Антон как-то, проснувшись и увидев напротив арсеньевские глаза, от испуга вскинул руки, чуть не поставив Арсу синяк.       Чаще Арс останавливался в дверном проёме, смотрел на сопящее чудо и шёл на кухню варить кофе, а там, под бряканье посуды и шум чайника, Антон просыпался сам и шатающейся походкой, заспанный, в растянутой футболке, вваливался на кухню, буркал: «Привет» и плюхался на стул.       Арс ставил перед ним чашку сладкого чая, и после пары глотков Антон приходил в себя, окончательно просыпался, улыбался, и лез к Арсу с обнимашками.       В такие моменты Арс даже иногда чувствовал себя счастливым. Душу его не терзали мысли о предательстве перед близкими людьми, он давно запретил себе думать в этом ключе. Потерялся во вранье самому себе, что и не заметил, как тщательное сокрытие жены и дочери превратило само их существование на время нахождения с Антоном во что-то нереальное, будто они находились в какой-то параллельной жизни. Антона он тоже прятал в параллельную жизнь, находясь рядом с семьёй, и был искренне удивлён, не поняв, как очутился в подвешенном состоянии — ни с семьёй, ни с Антоном.       В силу постоянного движа не обратил внимание на вьющуюся рядом с Антоном Иру — он вообще не отнёсся к ней серьезно — Стас перетаскивал в столицу всех знакомых из своего города, и, подумаешь, ещё одна лимита, что с того.       Ему казалось, что Антон и сам не понял, как с ним в постели очутился не Арс, а Ира. Видимо, та действовала по чёткому и продуманному плану. Про ход конём он не думал — Антон бы точно не стал заводить отношения с девушкой в отместку Арсу за наличие у того жены, Антон был не таким.       Но почему-то именно Ира всколыхнула в Арсе готовое вырваться наружу дерьмо. Он не считал её умнее и красивее предыдущей Антоновой девушки — как там её звали, он и забыл, да и всерьёз никогда её не воспринимал — именно в отношениях с ней Антон упал в омут других, новых для него открытий, а, следовательно, сам к ней серьёзно не относился. Знал бы Арс, что, договорившись однажды о неприкосновенности личной жизни, исключил себя сам из этой жизни, загнав в тупик, без возможности найти выход.       Но тогда это казалось правильным — он был женат и разводиться не планировал, и по наивности надеялся, что равенство счёта переживёт легко.       Только когда встречи из Антоновой квартиры плавно перетекли в гостиничные номера, глаза у Арса открылись — оказывается, счёт давно был 1:1.       Эгоист в нём проснулся тут же, делить Шаста с кем бы то ни было на деле, а не на словах, он не собирался, а уж с Ирой тем более.       Моё! Не трожь!       Только вот Антон… отвык от него? Говорил потом, как ребёнок, пытаясь отвоевать себе ещё одну игрушку, что так нечестно, что у Арса есть кого обнимать холодными ночами, а ему жутко одиноко. Идиот.       А потому и условия для Антона были жёсткими — если и быть вместе, то без неё. Да, не сдержал данное ранее обещание о неприкосновенности личной жизни, просто всерьёз не верил, что у Шаста может быть с кем-то по-настоящему, кроме него. Но оказалось, что может.       Было больно, обидно. Ревновал, глядя на Иру, оказавшись в одной компании, а пересекаться им приходилось частенько, задавался вопросом, ну что такого Шаст в ней нашёл? Симпатичная, не более, и явно проигрывала Арсу во всём. Чем именно она зацепила Антона, со временем перестал копать — нащупать на дне отголоски влюблённости было смерти подобно.       Интересно, что про секс Арс и не задумывался, его совершенно не волновало, отличался ли издаваемый Антоном звук при наступлении оргазма с Ирой, от того, как заглушал стон Антон, уткнувшись Арсу в плечо. Было неважно, в какую родинку Антон целовал Иру, переворачиваясь на бок, вынимая свой член. А вот какие слова шептал он ей, обнимая поперёк груди перед сном, и с какой интонацией приветствовал, встречая её по вечерам дома, было до боли интересно. Про любовь между ними Арс себе думать запретил, он даже уговаривал себя не пересматривать видео, где можно было покадрово рассмотреть Антонов взгляд на Иру. А, рассмотрев, уговаривал себя видеть в нём только интерес, но никак не влюблённость.       В такие моменты до скрежета зубов хотелось отомстить, обнародовать свою «счастливую» семейную жизнь. Выкинуть во всемирную паутину фотки с отдыха, поделиться успехами подросшей дочери, засветиться на премьерах с красавицей-женой, лишь бы Антон тоже знал — у него всё зашибись и он тоже его отпустил. Но даже прокручивая в голове такой сценарий, понимал — легче не станет. Нужно было просто пережить, переболеть, перелюбить.       Но облегчения и со временем не наступало, стало только больнее, когда осознал — любовь к Антону никуда не ушла, не испарилась, не исчезла. До чёртиков тянуло обратно, хоть в гостиную с ненавистным диваном, хоть в холодный гостиничный номер, лишь бы быть рядом, хоть иногда. Хотелось тепла, внимания, участия.       Отношения с женой после их с Антоном расставания — получается, они и вправду расстались, и он гнал эти мысли поганой метлой — стали только хуже, ведь её тепла ему не требовалось, воротило от необходимости касаться, говорить нежные слова. Казалось бы, он вернулся в семью и всё должно было стать только лучше, но по факту, и это знание шандарахнуло по нему неприятным открытием, тёплая погода в их доме напрямую зависела от притаскиваемого им в дом шлейфа эмоций.       И источник положительных эмоций, его подзарядки для желания интересоваться успехами дочери и замечать хозяйственность жены, был не в нём самом. Его личная тайна и чувство вины, прятавшиеся внутри, неосознанно обязывали его вести себя как примерный муж и отец. И это работало. Он настолько вжился в роль, что об истинных причинах нахлобучивания на себя маски, не задумывался.       Являлся ли он таковым или ответственность и обязательства не давали ему жить по зову сердца — до истинных причин копать не перекопать, а сил ломать черенки у него не было, все силы ушли на принятие того, что Антон в его жизни играл главенствующую роль, являясь оплотом его стабильности — в работе, в семье, в чувствах. И как получить назад равновесие — это занимало все его мысли.       Ну, и любовь. Она, как верил Арс, между ними никуда не исчезла. И наличие Иры рядом с Антоном стало вдруг неважным, в конце концов, 1:1 тоже не так плохо. Ничья так ничья, что с того.       Только первый шаг Арс не делал. Не делал его и Антон. Молчания не нарушали оба, и жизнь продолжилась по новому сценарию: один внешне спокойно реагировал на чьи-то красивые фотографии на фоне кокосовых пейзажей, второй не комментировал отпуска в кругу семьи.       Антон, к тому же, выглядел вполне счастливым, и Арс признаться ему в своих никуда не ушедших чувствах не стремился, боялся оказаться лицом к лицу с отказом. Надеялся, что Антон всё поймёт по его действиям, объясняющим взглядам, но тот либо делал вид, что не понимал, либо, действительно, и что самое ужасное — разлюбил.       Самолюбие арсеньевское разбилось о неопределённость. Антон смотрел на него с нежностью, интересом, иногда они пересекались взглядами, задерживались неприлично долго, на концертах и съёмках беспрестанно, словно нечаянно, касались друг друга, но мысли в Антоновой голове не давались к прочтению. В то, что Антон его любил раньше, Арс знал. А о том, разлюбил ли, знать не хотел. Боялся.       — Поздравляю, — с усмешкой как-то пожал Арсу руку Матвиенко.       — Есть повод? — тот недоуменно выгнул бровь.       — А то. Путь свободен. Теперь официально. — И кинул ссылку на Шастово интервью с тайм-кодом, прибавив к арсеньевскому вопросу надежду — лукавый Антонов взгляд и обнадёживающая фраза, что за флирт собеседнице не прилетит, подразумевала отсутствие у того дамы сердца, но лучик света в конце тоннеля сменился разочарованием — а если сердце Антона действительно свободно, то возможно оно свободно и от Арса тоже?       Всё же разлюбил.       «Почему?» — задавал Арс себе вопрос, приканчивая бутылку белого полусухого.       «По кочану» — сам же на него и отвечал, открывая вторую.       Желание узнать правду туманило мозг новыми вопросами, готовыми сорваться с языка, но выяснения были под запретом — личную жизнь они не обсуждали, не сговариваясь, решили, что к работе это не имеет никакого отношения, а во взаимодействии общим лишь она и осталась. Дурачились на камеру, смеялись, подшучивали друг над другом, а за пределами съёмок старались не пересекаться — наедине с разговорами у них не получалось совсем.

•••

      — Подвезти? — Шаст завёл тачку, покрутил в руке пиликающий брелок и, улыбаясь, посмотрел на Арса.       Антон вообще в последнее время какой-то красивый, отметил Арсений. Нереально красивый. И, на удивление, плавный: голову поворачивал медленно, изящно даже; голос отдавал мягкостью, как и взгляд, а улыбка и не улыбкой была вовсе — Арс её ночами перед глазами держал, запершись в ванной, когда рука гоняла по нежной плоти, надрачивая на светлый образ.       — Ночным сегодня? — Дима оценил уставший арсеньевский вид, — я без машины, подкинете? — и посмотрел многозначительно, сначала на Арса, потом перевёл взгляд на Антона.       Арс пожал плечами — при чём здесь он? Он сам на хвост Шасту упал — Серёжа, гад такой, слился не вовремя.       — Базара ноль, — Шаст кивнул и двинулся по направлению к машине. Плавно. Красивый. И так органично смотрелся в огромной тачке — Арсений в молчании наблюдал за Антоновыми движениями: тонкие красивые пальцы уверенно держали руль и обрамлявшие их кольца были созданы для них. Умопомрачительные пальцы. Кожа нежная, подушечки мягкие, плотные. Ими бы не только руль обхватывать…       — Где мы? — очнувшись, Арс выглянул в темноту за окном. Фонари светили яркими вспышками, смазывая картинку, и он с трудом собрал мысли в кучу — Поза высадили, а от него до вокзала минут десять. Стало быть, на выход.       — Приехали, — как-то уж слишком серьёзно произнёс Антон, и посмотрел на Арса так, что у того сердце заныло и под ложечкой потянуло, прямо до тошноты.       — Шаст, что задумал?       — Заебал ты, Арс. Поговорить хочу. Пошли домой.       Но разговора не получилось — Антон скинул обувь, на кухне поплескал водой в лицо, чтобы унять горящие щёки, и ждал под дверью ванной, пока Арс намывал руки.       Потом привёл его в комнату, Арс не сопротивлялся, позволил усадить себя на ненавистный когда-то диван, и Антон с хрустом в ногах приземлился рядом на пол, скривившись в гримасу — коленным чашечкам хана, и в горле пересохло разом, но за водой не пошёл — если честно, поддался опасению, что Арс надумает сбежать. Притянул его к себе за бёдра и, не решаясь взглянуть в глаза, уткнулся подбородком тому в острые колени, прошептал еле слышно:       — Почему мы до сих пор не вместе?       Задержав дыхание, Арс мысленно взорвался ликованием — наконец-то небеса услышали его мольбу, давая надежду на взаимность. Короткий вопрос вместил в себя два главных слова: «мы» и «вместе». Ответ обжигал нутро, хотелось крикнуть, что они уже — уже! — вместе, но, почему-то, по старой памяти губы выдали прямо противоположное по сути:       — По кочану, Шаст.       От собственной оплошности сердечко его моментально сделало кульбит, и руки тут же вырвавшимся словам запротиворечили, пытаясь исправить сказанное — ладони стали быстро поглаживать Антона по волосам словно хотели действиями отменить сорвавшуюся с языка чушь, пальцы зарылись в густую шевелюру и Арс с высоты упал в прошлое, где Шаст был близко-близко, горячий, распалённый и даже позабытый, чуть терпкий с горчинкой вкус, на губах ощутил.       — Арсений, — приподнятые уголки губ оживили лучики вокруг глаз — полным именем Антон называл Арса в исключительных случаях, — это нечестно.       Арс не ответил — знал же, что нечестно, и потянулся губами, мазнул ими по лбу, задержался на секунду и проскользил вниз, к переносице, к уже прикрытым Антоновым векам. Коснулся невесомо и почувствовал руки, сжимающие его бёдра и задушенный выдох Антона:       — Я так соскучился, Арс.       Но Арс соскучился больше и нырнул в чужой рот языком, раздвигая губы, зубы, переплетясь с подавшимся навстречу другим языком. Забытый вкус оголил во рту все имеющиеся рецепторы, вкусовые сосочки сходили с ума от чужой слюны, взрывались яркими вспышками и требовали ещё и ещё: вылизать, прикусить, пройтись зубами по нижней губе и сцеловать перемешанные соки.       Пальцы не отпускали Антоновы щёки, поглаживали, потом вцепились в скулы, не давая вырваться из пьянящего поцелуя. Арс словно дорвался до запретного плода, желая получить его себе, и, добившись согласия, не готов был отпустить. Годы терзаний, сомнений, злости и обиды, исчезли, испарились перед прошлым, ставшим в мгновение настоящим и столь желанным.       Антон не чувствовал ног, они онемели то ли от неудобной позы, то ли от нахлынувших чувств, не выдержав обрушившейся радости от Арсовых действий — думал, что пободаться с этим упрямцем придётся. Скачущие мысли в голове посылали рукам чёткий приказ держать Арса крепко, не выпускать, и Арс тихо простонал в поцелуй, ощутив до боли впившиеся в бёдра пальцы.       Пытаясь уйти от точечной боли, но не стремясь отпустить от себя Антона, Арс соскользнул вниз с дивана, прильнул ближе к распалённому телу. Головокружение сбило бы его с ног, если бы он стоял, тем было лучше упасть в Антоновы объятия — тот уже держал Арса за талию, прижимая к себе, целуя его в скулы, щёки, нос. Арс в ответ лишь прикрыл веки, подставляя лицо под целующие его губы.       Подавшись вперёд, он навалился на Антона и тот, не выдержав их веса, потерял равновесие и вместе с Арсом завалился на пол.       Временная передышка — и Арс уселся к нему на бёдра, от чего в глазах у Антона побежали белые мушки, а почувствовавшее Арса тело ответило взаимностью. Животный инстинкт разложить согласного, упавшего к нему в руки Арса, чуть было не взял верх, но память двадцать пятым кадром, минуя бессознательное, прорвалась к сознанию, напомнив последнюю встречу в стенах этой квартиры.       — Арс, — Антон оторвал его от себя, но у того глаза сверкали стеклянным блеском, и весь вид его, с растрёпанными, прилипшими ко лбу влажными волосами, не давал шанса на вменяемость. Он легонько встряхнул его за плечи, — подожди, Арс.       Взгляд того приобрёл фокус:       — А? Что?       — Подожди.       Арс остановился и мысли, вынужденно приторможенные, впечатались с разбегу друг в дружку:       — Почему?       — Арс, мы с Ирой… — начал Антон и был остановлен прижатыми к губам Арсовыми пальцами:       — Молчи.       Сомнение и вопросы в глазах напротив подтолкнули продолжить:       — Не говори ничего, — Арс приблизился и зашептал прямо в губы, — делай так как считаешь нужным: расставайся или женись, рожай детей, для меня это не имеет значение.       — Я... не потеряю тебя?       Арс помотал головой:       — Теперь нет.       — Начнём всё заново?       — Заново не получится, Шаст.       — Почему? — Антон прищурил глаза, собираясь услышать очевидный ответ.       Блеск глаз выдал Арса с потрохами:       — Потому что я давно люблю тебя.       — А. — И потянулся за поцелуем.

II

Знаешь, мы, походу,

теперь никогда не бросим

Белыми песками

по морю гулять под просинью

За руку встречать нашу первую проседь

Мы у неба попросим…

Мари Краймбрери «Случилась осень»

2024

•••

      — Вот скажи мне, Шаст, что у вас за отношения такие, — Матвиенко задумчиво почесал обгоревший на солнце нос, — он с семьёй, а ты здесь, с ней, — и кивнул на Иру, лежащую на шезлонге у бассейна, — а?       Антон улыбнулся — всего и не объяснишь, да и зачем? Они, вновь упав с Арсом в непростые отношения, с недавних пор лишних вопросов ни себе, ни друг другу, не задавали. Сделали определённые выводы и за счётом не следили — уже давно была ничья и это их вполне устраивало.       — Вы там в оргиях вчетвером, слу́чаем, не участвуете? — не унимался Серёжа, так и не дождавшись ответа.       Хорошо, очки скрыли недоуменный взгляд Антона — так вот, значит, насколько непонятным явилось для близкого друга их воссоединение? Но вслух лишь хмыкнул:       — Тебе голову напекло, Серый? Остынь, — и потянулся к очередному бокалу холодного коктейля. Отхлебнул по привычке половину, но так и не поняв вкус, решил, что зря перешёл с привычного пенного на заморские изыски. Но отпуск как никак, нужно выходить из московских рамок.       Матвиенко данный ответ не устроил и он насел на Шаста в надежде утолить любопытство — знал, что другой возможности не представится, Арса расспрашивать было бесполезно, тот на все вопросы отвечал своим неизменным «по кочану».       — Держишь девчонку на поводке…       — Не лезь сюда, — прервал его Шаст, и, приподняв очки, взглянул предостерегающе.       — Почему?       — По кочану.       — Тьфу, коалиция, блять! — выругался Матвиенко, но больше не нарывался, и оставшиеся пару дней тусил, пил в неограниченных количествах вредные энергетики, и общался с Шастом как и прежде — всё же встретиться вне работы, в расслабленном отпуском состоянии, да на другом краю земного шара, он был рад.

•••

      — Так, а ты влюблён? — переключилась на Антона Лиза, и он ответил быстро, честно, искренне:       — Ну, да.       — Ну, да, — на повторе произнёс Серёжа.       — В работу, — уточнила Лиза.       — В работу, — Антон согласно улыбнулся. Знал — кому предназначался этот ответ, обязательно увидит версию до монтажа и даже если Стас решит вырезать, а он не решит — поездка на #сказочноебали сняла все вопросы — и дополнил, зная, что эти-то слова точно почикают руки-ножницы:       — Влюблён. Давно. Взаимно.       «В кого? Когда успел? Почему молчал?» — прокричала Лиза одними глазами.       Антон лишь пожал плечами, не переставая улыбаться.       «Почему, почему? По кочану, Лизок, не приставай с расспросами» — вздёрнутыми вверх бровями, без слов ответил ей Серёжа, сидящий рядом в кресле, и дальнейшей репликой переключил внимание — Шаст, балбес, и так выдал себя с потрохами.

•••

      — Замотался? — спросил у Арса в ночи Антон. Тот, судя по шуму в телефоне, был ещё где-то на улице, возвращаясь с отведённого мероприятия.       — Пора́ выпускных, пройдёт скоро, — донёсся из трубки бодрый голос. — Ты как?       — Съёмки, фотографы, интервью, да ты же видел всё в кругах… Арс, — голос стал тише, — я соскучился…       — Я тоже.       — Приедешь завтра?       — Нет, Антох, завтра не получится.       — Почему? — неймётся ему, опять задал вопрос с очевидным ответом.       — Потому что… — открывая дверь ключом, не договорил Арс, попадая в Антоновы объятия.       — ...Потому что ты тоже соскучился и приехал сегодня, — перехватил его тот около входной двери.       — Потому что я люблю тебя, Шаст.       — А. Это.       — Ага.       Стоя в тёмной прихожей, гуляли руками друг по другу, целовались и шептали в губы признания — им давно уже было неважно, в какие слова одеты чувства, ведь все они были о любви.       The end