Желаемое подчинение

Ему было до одури жарко. Отдалённо он понимал, что в комнате холодно, а шелковые простыни под ним удерживают не более чем тень тепла от его собственного тела. И все же он весь горел. Каждый вдох был через силу, как будто он медленно задыхался от этого же воздуха, проходившего сквозь его металлические диффузоры. Он понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как они начали. Его хронометр был отключен несколько часов назад, и пространство было заполнено только повторяющейся мелодией знакомого ритма (который уже давно захватил его процессор). — Ты можешь почувствовать это? Он выдохнул, а шасси опустилось, когда его сервоприводы дернулись над его головой. Его ничто не связывало, и все же он оставался на месте, распростертый на платформе, будто предлагая себя. Ноги раздвинуты, колени согнуты и подняты, запястья скрещены… Глаза закрыты. — Фарма, я задал тебе вопрос. Звук его имени скользил по его же аудиалам, столь же скользкий и гладкий, как массивные диджиты внутри него. Это чувство проникло ему под грудь и обернулось вокруг искры, горящей выжженным клеймом. — Да… — он прошептал с хрипотцой, его собственный голос был таким далеким, что аж эхом отдавался на фоне музыки, игравшей вокруг. Смешок, животрепещущий и глубокий, заглушил повторяющуюся мелодию. — Умница, теперь открой глаза. Я хочу их видеть. Свет залил его зрительные сенсоры, и Фарма не мог не вздрогнуть, в след за тем, как фильтры настраивались и фокусировались. Чужая красная оптика встретилась с его взглядом, Тарн удовлетворенно загудел. Вибрации щекотали корпус, и Фарма бессознательно задрожал, сглотнув, когда Тарн с влажным хлюпаньем вытащил пальцы. — В тебя всегда так легко входить после подобного, — промурлыкал танк, выстукивая скользкими когтями по всей длине кокпита Фармы. Он приостановился у инсигнии, и, пропуская ту, прижал диджиты к губам самолета, — Попробуй же. Его рот открылся, и пальцы Тарна вошли внутрь, надавливая на язык и оставляя на глотке след горячей жидкости. — Разве тебе не нравится? — спросил Тарн, его вторая рука нежно поглаживала бедро самолета, — Опьяняющее, подобно Энджексу, и гораздо более удовлетворяющее, — затем он убрал пальцы, и Фарма бессознательно потянулся за ними, пока его шея не вытянулась, подобно журавлиной, оперевшись на подушки. Тарн усмехнулся, его голос почти слился с фоновой музыкой: — Так и есть… Ты просто не можешь устоять, не так ли? Он снова прижал пальцы к груди самолета, и оптика Фармы расширилась, когда Тарн запел. Звук отразился мощными волнами, которые моментально прошли сквозь твердый металл и заставили его искру трепетать. Каждый импульс отдавался болью, но расслабленные биты между ними наполняли его системы ошеломляющим зарядом. Фарма застонал, желая прикрыть глаза от переизбытка ощущений, но обнаружил, это было не в его власти. Он был совершенно беспомощен, прикованный ничем иным, как голосом, который велел ему оставаться внизу, держать глазки открытыми и быть хорошим мальчиком для меня, Фарма. Тарн все это время смотрел на него, неморгающий и состредоточенный, продолжал сдавливать чужую грудь все больше и больше, давя всем весом на Фарму настолько, чтобы тот ощутил будто танк находится внутри него, сжимая этот хрупкий шарик света в своей голой ладони. Фарма не осознавал, что начал плакать, вплоть до того как Тарн внезапно не наклонился, мягко шикнул на него и свободной рукой вытер хладагент под оптикой. — Я знаю, знаю, — тихо сказал он, уткнувшись носом маски в щеку Фармы, — Дыши для меня, Фарма. Ты так хорошо справляешься. Едва эти слова сорвались с губ Тарна, как разогнанная вентиляция Фармы начала замедляться, и все более и более прохладный воздух зациркулировал по его перегретым системам при глубоких вдохах и выдохах, сопровождаемых тихим шумом. Красная оптика сощурилась, что давало легкий намек на улыбку под стоическим клеймом десептиконов, скрывавшим лицо Тарна, после того как танк издал хриплый смешок. — Разве не приятно позволить кому-то ласкать тебя, доктор? — спросил он, перенеся свой вес между раздвинутыми бедрами Фармы. Поджав губы, Фарма почувствовал, как эти большие руки обхватили его талию, собственнически поглаживая изгиб его бедер, недолго спустя, танк зашептал: — Я вижу, как тебе это нравится, — Тарн наклонился и впился когтями в межсегментные швы Фармы, в то время как острые денты кусали чувствительную протоформу, — Даже когда тебе больно. Под тяжестью мощного тела танка и под влиянием его еще более мощного голоса Фарма почувствовал, как коннектор Тарна трётся о его мокрый порт, дразня мимолётными прикосновениями, прежде чем, наконец, надавить. Тарн надрывно застонал, когда головка скользнула внутрь, оптика на короткое время замерцала, прежде чем снова сфокусироваться на напряжённом лице джета. — Расслабься, Фарма, — приказал он глубоким горловым рычанием, покачивая бедрами, — Впусти меня. Позволь мне заполучить тебя. Как по щелчку пальца, виток его суппорта сцепился с коннектором Тарна, и глаза Фармы снова заслезились от невозможного растяжения. К его счастью, с каждым пройденным дюймом коннектор Тарна задевал группы чувствительных внутренних проводов, посылая импульсы удовольствия прямо по всей длине нейроствола. Фарма заскулил, и скулеж перешел в жалостливое хныканье, когда Тарн вошел до конца. Их бедра прижались друг к другу с хлюпающим звуком. — Вот так… Не обращай внимание ни на что, кроме нас, — Тарн очаровывал, и его похвала проникала в процессор автобота, как наркотик, собирая все оставшиеся мысли, чтобы превратить их в неразборчивые статические помехи, — Никто не ласкает тебя так, как это делаю я. Я прав? — рука Тарна легла на его щеку, и Фарма бессознательно ластился к ней, с слегка приоткрытым ртом, пытаясь успокоиться несмотря на пульсирующие волны ощущений. После небольшой паузы и приглушенного щелчка, он почувствовал прохладные губы на своих, пока тупой край приподнятой маски Тарна царапающе задевал нижнюю часть его носа. Фарма лениво отвечал на поцелуй, его движения были беспорядочными и нескоординированными — более инстинктивными, нежели страстными. Бездумная реакция, будто он был не чем иным, как примитивным органиком. И все же… это было так чудесно. Чужой язык прошелся по его дентам, и он приоткрыл их, впустив Тарна, в то время как бедра танка начали двигаться, ритм был таким же медленным и властным, как и повторяющаяся мелодия, поглощающая разряженный воздух вокруг них. Каждый грубый толчок все глубже вдалбливал его в простыни, оставляя отпечаток в форме его корпуса на подушках под ним. Его разбитые суппорты трепыхались, пытаясь законнектиться, пытаясь бороться с толчками, но им удавалось лишь скользить вдоль ствола Тарна с каждым движением его тела. Невероятно широко, невозможно глубоко; он был обездвижен и подчинен. Грубые движения толстого, тяжелого языка, хозяйствующего в его рту, оставляли следы внутреннего Энергона вдоль креплений его дент. Горячий пульсирующий коннектор вошел до предела в текущий порт, окутывая его сенсорную сеть удушающими спазмами болезненного блаженства. Этот дьявольски гладкий тенор, обнимавший и ласкавший его искру, как одомашненого турболиса, теплом и давлением одновременно служил щитом и угрозой. — Ты чувствуешь это, не так ли? — повторил Тарн, приподнимаясь и прижимаясь губами к губам Фармы, его дыхание проходилось над лицом самолета, — Как легко принять… — за насмешкой последовал полусдавленный вздох, — …когда тебе не нужно выбирать. Фарма кивнул, и зрение на мгновение затуманилось, когда небольшой скачок напряжения изменил направление заряда, питающего его оптику. К тому времени, когда объектив снова сфокусировался, Тарн вновь начал его целовать, без особых усилий параллельно выбивая из него стоны. Музыка наконец начала ускоряться, а вместе с ней и темп Тарна, танк хрипло выдыхал каждый раз, когда он полностью входил в Фарму. Губы Тарна оставили его тяжело дышащий рот и скользнули вниз по щеке и подбородку, две широкие руки прижались к его груди прямо над быстро пульсирующей искрой. Прими. Позволь мне владеть тобою. Слова, которые обыкновенно заставляли Фарму отшатнуться с отвращением из-за того, что кто-то осмелился даже намекнуть, что он должен позволить кому-либо еще иметь власть над ним… Вместо этого они окутали его, как теплая масляная ванна, и он добровольно, без протестов, погрузился под спокойную водную глядь. Ничто не вырвалось из его напряжённого вокалайзера, кроме тихих вздохов и отчаянно нуждающихся стонов. Если ему и раньше было невыносимо жарко, то это было ничто по сравнению с тем, что было сейчас, когда тело Тарна окружало его, не оставляя ни одного места без соприкосновения между ними. По мере накопления заряда и статики в его вокалайзере, на его шлеме образовывался конденсат, его тело казалось слишком уж маленьким и ужасно скованным со всей нарастающей энергией. Фарма застонал, когда Тарн глубоко вошел и двинул бедрами, острые зубы покусывали шейные кабели, в то время как его внутренний узел стимулировался пульсирующей головкой. — Ты близко? — спросил Тарн, и эти слова прошлись мягким скрежетом по тонкой проводке. Вздрогнув, Фарма кивнул, а Тарн усмехнулся, поцеловав его в подбородок, — Хорошо. Теперь не перезагружайся. Фарма тут же напрягся, его пальцы крепко сжались в кулаках над головой. — Но- — Шшшшш, — настаивал Тарн, прежде чем наклониться и поправить маску, чтобы снова прикрыть рот, — будь терпелив, доктор, — он погладил Фарму по голове, — ты знаешь, я всегда вознаграждаю за хорошее поведение. На мгновение чары спали, и губы Фармы скривились в ухмылке, зубы сверкнули, когда он пристально посмотрел на десептикона, но Тарн просто пустил еще одну трель, и массаж фармовской искры лишил его перегруженный процессор каких-либо весомых аргументов. Тарн не стал терять времени и ускорил темп под свой же гортанный рык. Фарма стонал каждый раз, когда в него входил танк, платформа скрипела от силы толчков Тарна. Если бы он уже не был так растянут, как сейчас, и не выделял бы невероятное количество смазки, это, вероятно, было бы больно, но Тарн всегда знал, где провести черту и как сильно надавить. Это была одна из причин, по которой Фарма в первую очередь подчинился ему: его неоспоримый контроль. — Сожми. Фарма стиснул зубы, когда его суппорты сцепились с коннектором танка, вызвав глубокий стон у Тарна, когда он впился когтями в простыни. — Ты так хорош для меня, Фарма. Все как я желаю. Как будто у него был выбор. Но… в этом-то и был весь смысл, верно? Сдаться и позволить Тарну взять на себя всю работу было так же опасно, как и оказывать такой уровень доверия сумасшедшему. Сумасшедший, который, в свою очередь, стремился свести его с ума, дюйм за дюймом. Фоновая музыка, казалось, достигла своего крещендо как раз в тот момент, когда Тарн достиг своего апогея, шипя, он выгнулся и вошел в дрожащее тело самолета настолько глубоко насколько только мог. Фарма стиснул зубы, пульсирующие волны заряда прошлись по его телу, когда он почувствовал, как трансфлюид Тарна растекается внутри него, добавляя мокрый беспорядок, вытекающий меж его раздвинутых бедер. Тарн не сразу вышел, вместо этого он прижался к Фарме и тихо вентилировал. Когда он смог достаточно уверенно контролировать свое пьянящее дыхание, чтобы говорить, Тарн улыбнулся, сузив взгляд, и погладил самолет по щеке. — Идеальный, — прошептал он, и каким-то образом это одно слово вошло глубже, чем коннектор, поразив искру дока, — Ты такой идеальный, Фарма. Фарма со стоном откинул голову назад, и Тарн прижал маску к губам доктора, прежде чем наконец отстраниться. С этим факсимиле поцелуем массивный коннектор Тарна вышел, и реактивный самолет вздрогнул, его колени затряслись, когда он остался таким открытым и распростёртым на простынях. Откинувшись назад, Тарн одобрительно осмотрел дрожащее тело Фармы, прежде чем провести пальцем по пульсирующему нейроузлу самолета. — Хочешь перегрузиться, Фарма? Используй свой голосок сейчас, — промурлыкал он, а его голос принял дразнящий тон, когда его коготь обвёл опухший датчик. Если бы он был в здравом уме, Фарма мог бы закатить глаза, но в данном случае он мог только открыть пересохшие губы и прошипеть: —…Я хочу… - Тарн ущипнул его узел, и Фарма вздрогнул. — Аааах! — Пой для меня, Фарма, — пробормотал Тарн, пока его другая рука раздвигала ноги Фармы еще шире, обнажая его полностью использованный порт, — Покажи мне, как сильно тебе это нужно. Агх. Фарма ненавидел быть громким, но команда уже просочилась через его аудиалы, и, прежде чем он это успел осознать, он застонал и заметался по простыням, выгибаясь в нужде, пока Тарн ласкал передний узел между пальцами, как будто он настраивал инструмент. — Пожалуйста… — прохныкал он сквозь зубы, слезы потекли, когда болезненное, мучительное удовольствие столкнулось с ограниченными рамками его тела. Подобно бушующему океану, неспокойному на скалистом склоне утеса, медленно разрушающему берега своим подавляющим объемом и силой. — Я знаю, знаю, — промурлыкал Тарн, — Ты ведь находишься под таким большим давлением, Фарма. Берешь на себя столько обязанностей, имея в своем распоряжении так мало ресурсов, — его рука сочувственно огладила колено самолета и он добавил: — Вот почему тебе нужен именно я, — он перевернул большой палец, обводя чувствительное навершие синего нейроузла, и Фарма всхлипнул, оптика бессознательно замерцала, когда он дернулся, — Ты так много делаешь и так мало получаешь взамен. Твои сотрудники и пациенты понятия не имеют, как им повезло иметь такого талантливого как ты, твою защиту, твою преданность… Он надавил, и Фарма стиснул зубы от пронзительного визга. Тарн усмехнулся и запел, сочетая физические ощущения с эхом своего проклятого голоса. Новая волна заряда пронзила грудь Фармы, и он чуть не согнулся, статические заряды заставили его бесконтрольно дергаться и трястись. — Они никогда не оценят твои жертвы также высоко, как я, — заверил Тарн, его противоположная рука медленно скользила вверх и вниз по длине кобальтового бедра, возвращая его к повиновению, — Итак, позволь мне взять часть этой ноши на себя, Фарма. Наклонившись вперед, Тарн понизил голос и пробормотал: «В конце концов, это меньшее, что я могу сделать для моего любимого доктора: заботиться о его нуждах так же усердно, как он заботится о моих». Даже с маской Фарма мог сказать, что Тарн ухмыляется, когда он оставил стимуляцию нейроузла, чтобы постучать одним когтем по закрытой пластине с коннектором Фармы. — Ты можешь открыться сейчас, доктор. Фарма ахнул, когда пазы панели откинулись назад, его коннектор открылся и ослабил часть напряжения, которое нарастало в его корпусе. Тарн замурлыкал и обхватил его рукой, проведя пальцем по распухшей головке, которая тут же начала подтекать трансфлюидом. — Со мной тебе никогда не придется принимать трудных решений. Ты сможешь освободиться от всего того тяжелого бремени, которым тебя так жестоко обременили автоботы, — говоря это, он убрал руку, скользнувшую по бедру Фармы, и снова прижал ее к пульсирующему порту, погладив — Я дам тебе все, что ты хочешь, и даже больше. Два пальца скользнули внутрь, и Фарма ахнул от чрезмерной гаммы ощущений, когда Тарн игрался и с его коннектором, и с портом, слишком много всхлипов и писков от чрезмерно большого количества стимуляций узлов и суппортов, воюющих за главенство внутри его распаленного процессора. — Фарма, хочешь перегрузиться? — он кивнул еще до того, как танк закончил говорить, но затем Тарн покачал головой, и Фарма заскулил, — Словами, — скомандовал танк, красная оптика немигающе смотрела на извивающееся тело под ним. Фарма захныкал, склонив голову набок. Будь он проклят. Будь проклят этот приводящий в ярость наркоман трансформации, который обременил его собственной формой зависимости. Это приторно-сладкое блаженство, где он мог расслабиться на мягких дорогих простынях на платформе втрое больше него вместо тесного больничного барака, который делили все сотрудники Дельфи. Будь проклят этот бархатный голос что соблазнил его, заставив с готовностью отказаться от своего привередливого самообладания, пока он не превратился в трясущегося бота, отчаянно нуждающегося в любых удовольствиях, которым Тарн позволял ему предаваться. …И будь проклят он сам, предавший себя тем, что он вообще захотел всего этого, за то, что он так чертовски устал нести ответственность за всех остальных, что позволил самому себе упасть в объятия Тарна, несмотря на то, что все его здравомыслие кричало об обратном. Если бы он только был сильнее… — Пожалуйста… я… — Фарма сглотнул, в горле у него пересохло, хотя из паха открыто вытекало обильное количество смазки на ласкающую ладонь Тарна, — Позволь мне. Умоляю, Тарн. Тарн мурлыкнул, его оптика светилась теплым красным цветом на фоне насыщенного фиолетового оттенка маски. — Хороший мальчик, — прорычал он, прежде чем плотно обхватить коннектор Фармы, — Позволь мне, Фарма. Расслабься. Огромное количество энергии мгновенно пробежало по его телу, и весь этот неконтролируемый заряд наконец вырвался из глубин его схем. Этого было достаточно, чтобы замкнуть его оптику и процессор одним ударом, и хотя он был слеп всего на несколько кликов, у него закружилась голова и потупилось зрение. Его шарниры заискрили, облегчение разливалось по его сенсорной сети приглушенными волнами, когда уведомление за уведомлением заполняло его строку состояния. Фарма лениво смахнул их, громко выдохнул и медленно пришел в себя, его внутренние вентиляторы жужжали громче, чем музыка, все еще игравшая на заднем плане. Когда он, наконец, сошел с пика перегрузки, тело было слишком теплым, а из вентиляционных отверстий шел пар, Фарма понял, что он был отвратительно липким, покрытым как своим собственным трансфлюидом, так и Тарна. Его порт, пылающий от экстаза всего несколько мгновений назад, теперь болел и покалывал от выпущенного заряда, а коннектор медленно и постыдно втягивался между ног. Его оптика резко сфокусировалась, и Фарма мгновенно увидел очень самодовольного Тарна, его маска была поднята ровно настолько, чтобы обнажить рот и края шрама на лице. Танк улыбнулся и поднес руку к губам, слизывая с ладони часть трансфлюида и смазки Фармы. — Я думаю, тебе это действительно нужно, доктор, — поддразнил он, прежде чем вытереть остатки трансжидкости о простыни и наклониться, чтобы прикусить нижнюю губу Фармы. Выдыхая через нос, Фарма просто позволил Тарну покусывать и посасывать его рот, слишком изнуренный, чтобы даже поцеловать в ответ. Однако Тарн, похоже, не возражал: большие руки скользили вверх и вниз по корпусу самолета, лёгким массажем помогая рассеять часть статического электричества, которое упорно цеплялось за его корпус. Однако в конце концов Фарма повернул голову, прервав контакт с тихим кряхтением. — Мне разрешено встать? — пробормотал он, пристально глядя на танк. Тарн моргнул, а затем усмехнулся, опуская маску обратно до тех пор, пока его красная оптика снова не оказалась в фиолетовой рамке десептиконов. — Типичный Фарма. Наконец-то я помогаю тебе расслабиться, а ты уже пытаешься снова погрузиться в работу, — Пока он говорил, он обхватил шлем Фармы, ведя пальцем по щеке, — Ты так предан своей работе, доктор. — Не все из нас могут составлять свой собственный график, — ехидно сказал Фарма, даже закрыв глаза, бессознательно наклоняясь к Тарну, — Позволь мне подняться. Танк цокнул, но отступил. — Хорошо, - начал Тарн, прежде чем его голос превратился в тяжелый тенор, который всегда заставлял Фарму дрожать, — Только до тех пор, пока ты обрел мир благодаря тирании, - промурлыкал он, наконец убрав руку от лица самолета. Фарма тут же почувствовал, как невидимые магниты, удерживавшие его на кровати, рассеялись вместе с тяжестью искры, оставив его почти слишком легким для своего тела. Он не мог не посмеяться над триггерной фразой (предпочтение Тарна, а не его). Мир через тиранию, через дозволение Тарну взять под свой контроль и устранить всякую необходимость решать, выбирать. Ирония не осталась незамеченной Фармой, но он ее проигнорировал. Спорить о политике с Тарном просто не было смысла, и он не то чтобы залез на платформу танка, чтобы подвергнуть сомнению свои собственные сложные отношения с извращенными желаниями своего мейнфрейма и процессора. Сидя, Фарма застонал и потрогал свою грудь, которая теперь болела так же сильно, как и порт. Голос Тарна был мощным афродизиаком, когда он крутился внутри него, но длительные периоды таких ласк оставляли его искру почти болючей. — Я схожу в твою ванну, - заявил он, не дожидаясь ответа Тарна, и встал, а интерфейс панель с щелчком закрылась, пока он шел к душу. Конечно, теперь, когда в его корпусе и искре не было Тарна, его процессор мог свободно размышлять и блуждать. Разумеется, появились обычные вина и стыд, требующие, чтобы это был последний раз, когда он позволил Тарну поступить с ним по-своему. Затем пришло внутреннее негодование по поводу его собственных извращенных вкусов, за которым почти всегда следовала приторная ностальгия и неизбежные сравнения всего со временем, проведенным с Рэтчетом. Фарма закрыл глаза и медленно выдохнул, ступив под теплые брызги очистителя. Было так приятно не думать какое-то время, но в конце концов ему придется вернуться к своим мыслям и жить с моральными и эмоциональными последствиями того, что он делал со своей личностью. И это помимо всего физического… Открыв панели, он поморщился и потянулся вниз, растягивая двумя пальцами свободный порт, чтобы очистить капающий из него беспорядок. Пока он кряхтел, он услышал, как за его спиной открылась дверь и приблизились тяжелые шаги. Фарма развернул шлем, но продолжал чистить, остановившись лишь тогда, когда почувствовал, как две ладони схватили его за талию, почти полностью обхватив ее. — Увижу ли я тебя снова перед следующей доставкой? — тихо пробормотал ровный голос, едва слышный сквозь брызги очистителя. Фарма фыркнул. Они только что закончили, а Тарн уже жаждал большего. Ну, по крайней мере, он был не единственным, кого это тронуло… даже если он знал, что Тарн только что начал с того, что автобот умолял его прикоснуться. — Это зависит от обстоятельств. Ты снова повышаешь мою квоту? - ехидно спросил Фарма, наклонив голову, чтобы убедиться, что Тарн уловил выражение раздраженного пренебрежения, искажающее его лицо, - Чем больше винтиков мне придется собирать, тем меньше у меня будет свободного времени. Он скорее почувствовал, чем услышал смех Тарна, а затем другой мех нежно сжал его за живот. — Не в этот раз, — сказал Тарн, прижимаясь краем маски к шее Фармы, прежде чем одна рука скользнула вверх и вниз по кабине самолета, — Звуки, которые ты издавал сегодня вечером, были восхитительными. Нахмурившись, Фарма закончил прочистку своего порта и снова закрыл панели, прежде чем у Тарна появилась хоть какая-то идея о том, чтобы дать начало еще одному раунду промывки. — Да, да. Тебе нравится заставлять своего питомца-автобота визжать, — проворчал он, а маленький бутон сладко-страстного унижения раскрылся в его груди, когда он выключил распылитель и стряхнул излишек растворителя с серво. Еще один смешок, на этот раз слишком громкий, без отвлекающих брызг, которые могли бы его заглушить. — Ты ненавидишь быть громким только потому, что тебя заставляли молчать, — уверенно заявил Тарн, обхватив когтями стекло и ритмично постукивая ими под раздражающе знакомую мелодию «Эмпирейской сюиты», — Вам не обязательно со мной молчать, дорогой доктор. Фарма фыркнул, губы дернулись в молчаливом негодовании. Тарн был прав. Фарму этот факт оскорбил до глубины души. — Ах, свобода открыто рыдать на твоей койке, как дешевая мехо-блядь. Как великодушно с твоей стороны, — сказал он, прежде чем попытаться вырваться из хватки Тарна. Однако танк держался, притягивая Фарму обратно к своей широкой груди. Фарма тут же зарычал, схватив танк за руки, когда Тарн замурлыкал глубоко в аудиалы самолета. — Ты можешь отрицать это сколько хочешь, но ничего из того, чего я от тебя добиваюсь, не является притворством, Фарма. Если ты кричишь, то это потому, что часть тебя хочет кричать, — слова были перебиты еще одним праздным постукиванием, а затем еще одним последним импульсом обнимашек, прежде чем его наконец отпустили. Фарма зарычал и оттянулся от уже отдернутых рук, только для того, чтобы его пустой отказ был встречен хлюпаньем шагов Тарна, эхом отдающимся от мокрого пола, когда тот выходил из умывальника. Когда дверь за танком закрылась, Фарма выдохнул, одной рукой упираясь в стену, а другой в отчаянии сжимая инсигнию. Разочарование в Тарне? В себе? В обоих? Будь он проклят. Будь он проклят, прямо к Всеискрию. Фарма тяжело сглотнул и заставил себя выпрямиться, очиститель капал с его корпуса, когда он сжал кулаки по бокам, отдавая холодом в местах, где секунду назад были руки Тарна. Ему предстоял долгий перелет обратно в Дельфи, и меньше всего ему нужно было тратить его на размышления о случившемся. Ему нужно было ухаживать за пациентами, организовывать работу персонала и собирать урожай. Действительно забитый график. Он уже итак позволил Тарну занять слишком много места в его процессоре.