Бабочки

Бабочки. Они такие хрупкие, очаровательные и милые. Их красивые тонкие крылья, украшенные разными причудливыми узорами, трепещут, блестят и переливаются на ласковых лучах солнца. Они медленно порхают с одного цветка на другой, нежатся на теплом свете. Появление бабочек для некоторых олицетворяет наступление долгожданной весны. Но сейчас их мертвые тела неподвижно лежат на полу. Они испачканы в густой тёмно-красной крови, которая медленно капает с их прозрачных крыльев вниз. Становится тяжелее дышать, и уже непонятно, что именно виновато в этом: появление новых коконов, оплетающих лёгкие, или трупы маленьких насекомых на плитке ванной комнаты. Наверное, он должен был уже начать ненавидеть этих бабочек, должен не переносить их полупрозрачные блестящие крылышки, но ему почему-то очень их жалко. Хуа Чэн чувствует вину. Иногда он думает, что это он виноват в том, что такие красивые существа погибают через несколько секунд, хотя только что вылетели из его рта в очередном реальном позыве. Ему не следовало влюбляться, ему нельзя было стать очарованным этими изумрудными глазами, которые наблюдают за летающими бабочками из окна на скучном уроке. Почему же сердце, предательское сердце, опять всё решило за него? Почему чувства так переменчивы? Почему мозг не может ничего сделать, не может устоять перед красивым изумрудом притягательных глаз, заставляя в очередной раз отпрашиваться в туалет и бежать по коридорам сломя голову, сдерживая рвотные позывы. Хуа Чэн чувствует вину за то, что Се Лянь любит его искренне, заботится о нём и переживает, спрашивая каждый раз, когда он возвращается обратно в кабинет и садится рядом с ним, всё ли хорошо. А он врёт, так безжалостно врёт, и прячет все свои чувства за мягкой улыбкой. «Всё в порядке, не переживай». Но всё далеко не в порядке. Всё ужасно, ужаснее, чем может подумать Се Лянь, который даже не знает, что его сердце начинает биться быстрее уже не от его присутствия, а от взгляда его же двоюродного брата, который смотрит с отвращением и презрением. Ци Жун никогда не должен узнать о чувствах Хуа Чэна. Он сдерёт с него кожу своими длинными ногтями, покрытыми чёрным лаком, сломает ему нос, вырвет все волосы и запихнёт ему в глотку, которую потом перережет и будет смеяться. Долго-долго смеяться, ведь Хуа Чэн ничего не сможет сделать. Ни ударить в ответ, даже слова сказать. Он просто будет смотреть и улыбаться, понимая, что в, возможно, последние мгновения своей жизни, видит перед собой именно лицо Ци Жуна, именно его глаза, прищуренные в смехе, именно его весёлый оскал, а не кого-то другого. Хуа Чэн, каждый раз рывком просыпаясь утром, осознает, что осталось ему совсем недолго. Возможно, ему стоило бы остаться дома, вызвать скорую, но она ему никак не поможет. Может помочь только Ци Жун, который, хоть и не сможет спасти его от болезни и никогда не ответит на его чувства, но зато порадует своим присутствием. Интересно, когда Хуа Чэн умрет, будет ли Ци Жун на его похоронах? «Да не будет его там, что за чушь ты несёшь!» — кричит внутренний голос, но Хуа очень хочет верить, что придёт. Даже если его заставит Се Лянь, даже если просто для того, чтобы тихо посмеяться в сторонке над его смертью. Главное — что он будет там, что, возможно, тоже положит цветы на его могилу. Но какие? Может, какие-нибудь гвоздики? Или лилии? Незабудки? Или просто плюнет и уйдет? Какие вообще цветы ему нравятся? Может ему какие-нибудь кактусы нравятся, такие же колючие и дерзкие снаружи, но мягкие и понимающие внутри, как и он сам? Хуа Чэн чувствует, как сердце что-то сдавливает. Это, наверное, знак, что ему осталось очень немного. Но сколько это немного? Пару дней? Пару часов, минут, а может вовсе две секунды? Успеет ли он забежать в первый цветочный магазин и купить маленький горшочек с кактусом, или свалится на полпути? Слишком, слишком много вопросов, на которых нет ответов. Но у него точно нет времени на подумать, поэтому Хуа Чэн хватает кошелёк и выбегает на улицу, успев надеть только кроссовки. А погода явно против его решения: на небе сгущаются тучи, а на голову уже упало насколько капель. Скоро начнётся дождь, но Хуа Чэну всё равно на то, что он может заболеть, пока бежит в такую погоду в одной футболке и домашних штанах. Абсолютно всё равно, что о нём подумают прохожие, которые вздрагивают и чуть ли не выпускают из рук свои зонты, когда рядом пробегает какой-то парень. Цветочный магазин неподалёку от дома встречает его теплом, приятным запахом цветов и трав, расставленных по всему помещению, и угрюмым взглядом продавщицы, которая не очень рада внезапному посетителю, ведь тот сейчас зальёт ей весь пол. На ватных ногах Хуа Чэн подходит к кассе, боясь посмотреть вниз, ведь знает, что плитка под ногами уже все грязная и скользкая. Доставая из кошелька пару последних купюр и надеясь, что этого хватит, он тихо проговаривает, рассматривая полки с горшками и всякими цветами сзади продавщицы, боясь посмотреть той в глаза: — У вас есть кактусы? Мне нужен всего один, маленький. — Хуа Чэн запинается, тяжело дышит и снова чувствует, что сердце опять Его сердце оплетают коконы. Некоторые из них шевелятся, норовя треснуть и выпустить наружу бабочек, но Хуа очень надеется, что они не успеют. Ему нельзя наблевать на ботинки Ци Жуна, ни в коем случае. — Есть, конечно. Только вот, молодой человек, денег, которые вы дали, не хватает. У вас есть ещё? — пока Хуа Чэн роется в кошельке, она поворачивается и достает с полки небольшой кактус с острыми и длинными иголками в горшочке. Вот только Хуа копошится только для виду, ведь знает, что больше денег у него нет. А дышать становится все тяжелее. Просить в долг не у кого, поэтому, собравшись, он с надеждой в голосе просит, путаясь в словах и запинаясь: — Я... Прошу, пожалуйста... Это срочно, очень. Прошу, мне очень надо... — изо рта предательски капает пару капель крови, и Хуа тут же стирает их ладонью, рассматривая красные пятна, оставшиеся на пальцах. Продавщица, увидев это, в шоке округляет глаза. — Молодой человек... С вами всё в порядке? Может, вам нужно вызвать скорую? — её голос дрожит, как и её руки, всё ещё сжимающие горшок. — Нет, не надо... Со мной всё в порядке... Прошу, продайте мне этот кактус, я отдам вам деньги, пожалуйста... — перед глазами пляшут тёмные кляксы, очертаниями смахивающие на бабочек. Быстрее, быстрее, быстрее. Он должен, нет, обязан! успеть. — Я... Хорошо. — Она выглядит такой же бледной, как, наверное, и сам Хуа Чэн. На её месте он бы уже в обморок свалился. Она забирает деньги и отдает кактус, на что Хуа благодарно кивает, понимая, что нормально говорить уже вряд ли сможет. Сломя голову он выбегает из магазина, минует прохожих и пытается глазами найти знакомый дом. Ему повезло, что он знает адрес: как-то давно ему приходилось вместе с Се Лянем, в которого он тогда был искренне влюблён, — а может и нет, но сейчас об этом думать совсем не хочется — навещать его двоюродного брата. Помнится, это были одни из их первых встреч. Тогда Хуа Чэн посчитал его вспыльчивым и глупым, высокомерным и думающим только о себе. И почему его мнение поменялось так быстро? Когда он наконец находит нужный небольшой одноэтажный домик, он пытается не выронить из ладоней кактус, пока стучит в заветную дверь. Слышатся шаги и недовольное ворчание, которое не получается разобрать. Дверь со скрипом резко открывается чуть ли не на распашку. Перед Хуа Чэном стоит заспанный лохматый Ци Жун, зло сверкающий изумрудными глазами. На нём длинная домашняя футболка и короткие шорты. Хуа Чэн стаскивает зубы, пытается держаться и не свалиться на Жуна прямо сейчас. — А, это ты. Ну и чего припёрся? Скучно стало, решил со мной бои без правил устроить? — Ци Жун усмехается, но после переводит взгляд ниже и замирает в шоке. — А кактус тебе зачем? Меня иголками проткнуть, что ли? — он надевает на лицо насмешку, но Хуа видит в его глазах удивление и... Что это такое? Надежда? Смущение? Он мотает головой и пытается отогнать эти мысли, ведь от них начинает сильнее кружиться голова, а ноги перестают держать. Хуа Чэн хочет сказать очень, очень многое, но не может — язык заплетается, а во рту появляется металлический неприятный вкус крови. — Я люблю тебя. Это всё, на что его хватает. Картина перед глазами расплывается, двоится, но Хуа Чэн всё ещё стоит на ногах, не позволяя себе позорна упасть. Он уже не слышал, как Ци Жун в недоумении спрашивал, шутка ли это, не видел непонимание в его глазах, которое, возможно, смешано с радостью, не чувствовал, как он подхватил его, когда Хуа всё-таки упал. Не слышал больше шёпот Ци Жуна, наполненный горечью. Не видел красные пятна на его тонких бледных пальцах, оставшиеся после того, как тот растёр кровь по его лицу. А ещё Хуа Чэн не услышал, как Ци Жун, уже без надежды в голосе, тихо произнёс: — Я тоже.

***

Темнота была заботливой. Она согревала его в своих объятиях, хотя тепло ему было не нужно. Она дарила ему тишину, хотя она была вовсе не нужна, ведь Хуа Чэн привык к шуму. Он бы хотел здесь остаться подольше, но так хотел хотя бы ещё разок увидеть изумрудные глаза, услышать смех и почувствовать на себе его пальцы, а может и губы. Похоже, тьма услышала его желания, ведь её объятия стали заметно слабеть, а чернота вокруг становиться светлее, приобретая различные формы и цвета. Когда он наконец проснулся, то в нос сразу же ударил запах медикаментов. Открыв глаза, он увидел белый потолок, белые стены. Он в больнице? Изо рта вырвался смешок, который перерос в болезненный кашель. Рядом почувствовалось движение и недовольное тихое мычание. Хуа Чэн кое-как повернул голову, насколько это позволяли силы после... недолгой смерти? и застыл в изумлении. Ци Жун. Ци Жун был здесь, сидел рядом с ним на стуле и морщился сквозь сон, еле слышно посапывая. В руках Жуна был кактус, том самый кактус. Его лицо было до ужаса спокойным и умиротворённым, что казалось очень непривычным, ведь Хуа Чэну никогда не доводилось видеть его таким. Интересно, что ему снится? Только парень успел подумать об этом, как на губах Жуна появилась счастливая улыбка, от которой в сердце стало легко и тепло. Вся та тяжесть, что была при болезни, будто исчезла, не оставив после себя и следа, кроме, разве что, неимоверной слабости. Может, Ци Жуну снится, как он избивает Хуа Чэна? Проходится кулаком по его лицу, впечатывает в асфальт и пинает ногами в живот. Злорадно смеётся и бьёт ещё, ещё и ещё, размазывая кровь и наслаждаясь болью врага. Но враг ли Хуа Чэн ему? Когда вообще зародилась между ними всё то презрение, отвращение и неприязнь? Сейчас Хуа очень жалеет и хочет, очень хочет изменить прошлое, предотвратить тот момент, когда они стали считать друг друга соперниками. Или, может, Ци Жуну снится сон, где он лежит под весенними лучами солнца среди высокой травы. Может, в этом сне рядом есть и он? А если есть, то точно улыбается. И улыбка эта глупая и радостная. — Я люблю тебя. Шёпот плавно разрезает тишину и эхом отскакивает от стен комнаты. Хуа Чэну показалось, что его сердце остановилось, а после забилось с бешеной скоростью. В животе запорхали бабочки, но они были другими. Не теми, которые больно охватывают органы, а после резко вылетают наружу. Не теми, которые после падают на пол и безжизненно застывают, а кровь застывает на их полупрозрачных крыльях. Это были те бабочки, которые были тёплые и приятные. А из крылья, наверное, не стеклянные, а изумрудные. Прямо как его глаза.