Сказкоплёт

5. Жужжащий звук пилы, вгрызающейся острыми зубьями в поваленное дерево, настраивал на медитативный лад, и, хотя, тропинка, ведущая в монастырь, была расчищена, вокруг лежало много хорошей древесины, которую было жаль выкидывать. В этот монотонный в-ж-ж, который в своей мерности готов был соперничать с метрономом, перкуссией вклинивались звуки насекомых, трудолюбиво добывающих пропитание. Мир лежал и жил по своим простым правилам под ласковым куполом чистой голубизны, впитывая тепло светила и занимаясь нехитрыми делами. В свете дня ночные кошмары и призрачные грёзы казались плоским рисунком больного ребенка, искорёженные в своей неправильности, но не выходящие за границы бумажного листа, двумерные в своей глуповатой попытке напугать и вторгнуться в трёхмерный мир. Напилили с избытком, часть поленьев раскололи на месте, а солидный кусок древесного мафусаила аккуратно сложили в поленницу с мыслью не тащить завтра пилу, а запастись клиньями и вернуться с большим колуном. Освежив пропитанные потом и пылью лица в ближайшем ручье, монахи уселись под раскидистым вязом и закусили сэндвичами, которыми их после завтрака снабдил ухмыляющийся Бин. Простой рецепт, как порадовать повара: возьмите добротную охапку хороших дров, расколите, притащите к кухне и аккуратно сложите. – Сегодня управимся до обеда и не придётся так бежать, – Конни отвлёк Джона от раздумий, и он рассеянно кивнул, улыбнувшись. – Говорят, сегодня будет что-то вкусненькое, – монастырские сплетни расходились быстрее кругов на воде, и Джон решил поддержать беседу услышанным утром замечанием кого-то из кухонных помощников. С севера свинцовым фронтом надвигался дождь, у линии горизонт стремительно темнел и, если прищуриться, можно было разглядеть водяные пальцы, которые небо жадно тянуло к земле в тщетных попытках обнять. Получалось только погладить ласковым дождиком, а иногда и жестко высечь ливнем и побить градом. – Успеем? – Конечно, ещё даже не пахнет грозой, но поторопиться стоило бы. Мужчины поднялись, ухватились за отполированные сотнями рук рукояти волокуши и неторопливо потащили дрова к монастырю. Теплота утра постепенно сменялась прохладой, означающей скорый дождь. Ветер принёс озоновый запах грозы, смешанный с влажным ароматом земли и различных трав, которые успели стряхнуть оковы зимнего сна и стремительно распускались в краткий момент весеннего пробуждения. Первые капли забарабанили по их спинам в тот момент, когда повара помогали перетащить дрова поближе к печи. После обеда стремительно стемнело. Вкусного ничего не было, так как наступило время самого строгого воздержания и даже привычные и всеми любимые блюда были пресноватыми. Неизменный чай был без мёда, и братия уныло разбрелась по кельям для самосовершенствования. Первоначально тихий, дождь стремительно перерастал в длинную ночную бурю, весенняя ярость которой славится в этом округе. Тишина длинной осени и укутанной в толщу снега зимы заставляла коренных жителей забыть о мощи весеннего пробуждения природы и погоды. Редкое ворчание грома постепенно перерастало в многоголосицу небесного хора, разливаясь в синеющем воздухе громкими раскатами перекатывающихся дубовых бочек исполинских размеров. Яркие вспышки молний оставляли быстро темнеющий отпечаток колеблющейся ветки дерева на сетчатке. Обычно тихий в это время монастырь постепенно наполнялся беседой сквознячков, тихим рокотом голосов стропил, перешёптываниями пыли в коридорах и капающим звуком ливня, который бесновался за запертыми дверьми. Тьма набирала силу, в этом ей помогало плотное одеяло из чёрных облаков, тянущихся слепыми руками земле. Вечерняя месса прерывалась воем ветра, ударами водяных кулаков по крыше и взрывами недовольного грома. Боги, которые древнее христианского, словно вознамерились прервать таинство службы, постоянно и нечестиво вторгались могучими голосами в богоугодное песнопение. заставляя петь быстрее в попытке окончить молитвы побыстрей. Подавленное настроение монахов, как чума, расползалась по храму, заставляя сжиматься и поеживаться от холода, который шёл изнутри. Хмурая толпа быстро расползлась по комнатушкам, оставив после себя в церкви кислый запах страха и неуверенности. Лицо Бога сегодня было скрыто облаками, хотя он и не оставлял никого полностью. Тревожный сон, прерываемый влажным грохотом ветра, постепенно забирал уставших от дневных трудов, ибо сказано, что тот, кто трудится, тот и пожнёт плоды трудов своих. Джон, лежащий на спине и смотрящий широк открытыми глазами во мрак, несмотря на усталость, не мог уснуть по-настоящему. Голос бури сплетался с искушениями ночных тварей подобно телам любовников на черных простынях. Эта ночь обещала тяжкие испытания, так как две силы навалились на монаха, а Бог лишь присматривал за душой прикрытыми глазами своего Сына, вырезанного из дерева и распятого на стене кельи. Гроза, подобно адской трехголовой собаке, яростно вцепилась в сознание огромными зубами, сочащимися ядом обмана и притворства. Даже привычная по сотням ночей тьма отступила, спрятавшись в самые отдаленные уголки воспаленного разума. Гром требовал поклонения, грозил шипящим голосом молний, ослеплял фотографическими вспышками и пытался утопить в безвкусной воде. Первобытный ужас вцепился загнутыми когтями в сердце, удерживая его бег, чтобы оно не лопнуло преждевременно. Страх свернулся клубком змей в колодцах зрачков и лениво шевелился, заставляя тело леденеть, несмотря на плотность тёплого одеяла из овечьей шерсти. Напор усиливался, здание начало стонать голосами уставших перемычек, жаловаться тоскливыми голосами водосточных труб, плакать и завывать стропилами. Здание ощутимо раскачивалось, подобно старому судну, которое шторм застиг в открытом море. Мощь ужаса волнами ударяла в стены, чтоб проникнуть в комнату, прильнуть к телу и сжать в своих стылых объятьях трупа, что никак не мог истлеть. Джон лежал, натянутый, как грот, готовый сорваться с мачты в пучину безумия. Старые боги грома и ветра чувствовали слабину, понимали, что под безудержным натиском древней стихии не выдержит ни один шкот и белоснежный парус сознательной души сорвётся в глубину темных вод, чтобы никогда не всплыть. Словно почуяв близкую добычу, которая уже готова была скользнуть на крючок из лживых обещаний и лицемерных оправданий, буря завопила голосами тысяч погубленных душ, разгоняя ветер и воду до сумасшедших скоростей, чтобы выдернуть раскачанную пневму, подобно гнилому зубу. Боги просчитались в своём гневе, забыли в своей гордыне, что не они одни в этом мире. Последний рывок ветра раскачал язык колокола и мощный, густой звон заполнил округу, напоминая языческим божествам, что они не одни во вселенной. Басовитый гул постепенно вытеснял шум грешных голосов из головы, даруя призрачную надежду и согревая кровь неверным светом одинокого уголька посреди снежного поля. На мгновение, состоящее из тишины между двух щелчков тикающей стрелки, стихия затихла, уважительно склоняясь перед могучим соперником. Для монаха этот момент растянулся в минуты покоя, который охватывает тело оцепенением засыпания, чтобы тут же прерваться вздрагивающим ощущением падения с высоты и болезненным возвратом к духовной битве.