Кошачья колыбелька

      Шэнь Цинцю на мгновение задумывается о том, чтобы позволить Шэнь Юаню бегать как идиоту, пока тот не сломает себе что-нибудь или не порвет сухожилие.       С раздраженным вздохом, вырвавшимся изо рта, повелитель пика изо всех сил старается не шипеть на ребенка, который бегает вокруг так, будто вовсе не он заражен Неизлечимым. Шэнь Цинцю не может лгать самому себе; он знает, что, если сейчас развернется и оставит ребенка на его (очень безответственную) милость, то возможная травма Шэнь Юаня, которую тот получит по самой глупой из причин, не выйдет из головы повелителя пика до конца дня.       Кроме того, стоя посреди двора и ничего не делая, Шэнь Цинцю думает о странном поведении Лю Цингэ больше, чем следовало бы, так что повелителю пика Цинцзин пора найти себе занятие.       Опустив веер, который он держал возле лица дольше одной палочки благовоний — ребенок просто не переставал смотреть на покрасневшее лицо Шэнь Цинцю, из-за чего повелитель пика чувствовал себя еще более смущенным — Шэнь Цинцю подходит к Шэнь Юаню, который смотрит на дерево во дворе таким взглядом, что повелитель пика понимает: если он сейчас не вмешается, начнется полный хаос.       Схватив ребенка за воротник, Шэнь Цинцю снова раздраженно вздыхает. Шень Юань удивленно вскрикивает.       — Время для игр закончилось. Есть горы документов, на которые можно использовать эту твою внезапно обретенную энергию.       — Что ты имеешь в виду под временем для игр? Я не ребенок, которому нужно играть! — скулит Шэнь Юань, неохотно следуя ним и только укрепляя убеждения Шэнь Цинцю в том, что он действительно ребенок. — Мне, наверное, столько же лет, сколько и тебе!       — Это так? — спрашивает Шэнь Цинцю, слегка заинтересованный данной темой. Он или Му Цинфан когда-нибудь спрашивали о прошлой жизни Шэнь Юаня?       Шэнь Цинцю хотел спросить Шэнь Юаня об этом, когда они проводили долгие дни на Цяньцао, ничего особо не делая, но Му Цинфан сказал, что лучше подождать, пока ребенок достаточно не исцелится и будет меньше страдать из-за вторжения Ша Хуалин. Они задали только основные вопросы после признания Шэнь Юаня, и Шэнь Цинцю подумывал как-нибудь расспросить ребенка подробнее, когда они вернутся в бамбуковый дом.       Возможно, время наконец-то пришло.       — Конечно! — уверенно отвечает Шэнь Юань. — Двадцать один плюс тринадцать — тридцать четыре, так что я на самом деле старше тебя!       Неожиданно, то, что изначально должно было быть насмешливым вздохом, превращается в настоящий смех, вырывающийся изо рта Шэнь Цинцю, к удивлению и его самого, и Шэнь Юаня. Повелитель пика замечает недоуменный взгляд ребенка, который, должно быть, впервые видит, как Шэнь Цинцю смеется, но, как ни странно, Шэнь Цинцю не хочет возвращаться к своему обычному виду.       — Без сомнения, только тот, кто достиг вершины зрелости, может сказать такое, — отвечает Шэнь Цинцю, с удовольствием наблюдая, что ребенок понял, что его дразнят. — Настоящий старейшина. С этого момента мне называть тебя Лао Юань?       Каким-то образом его поддразнивание и шутки звучат гораздо естественнее, чем Шэнь Цинцю мог ожидать; единственные юмористические замечания, которые когда-либо делает повелитель пика — это едкие, насмешливые шутки, всегда предназначенные для того, чтобы привести в ярость того, на кого они направлены. Не с кем было вести себя игриво, поэтому Шэнь Цинцю просто не обращал на это внимания.       Шэнь Юань надувает губы, отворачиваясь противоположную сторону, демонстрируя настоящую зрелость.       — …Нет, просто Шэнь Юань — нормально.       В голове Шэнь Цинцю возникает еще один вопрос, над которым он задавался с тех пор, как узнал о реальном происхождении Шэнь Юаня. Повелитель пика на мгновение колеблется, размышляя, не почувствует ли себя ребенок неловко или печально, если он спросит об этом; но в конце концов любопытство Шэнь Цинцю побеждает.       — Что заставило тебя выбрать это имя? — спрашивает Шэнь Цинцю, внимательно наблюдая, как лицо ребенка искажается в легкой грусти, и тот молча обращает взгляд на землю.       Прежде чем повелитель пика успевает отозвать свой вопрос, Шэнь Юань поворачивается к нему с неловкой улыбкой на лице.       — Потому что это имя, которое всегда у меня было.       Шэнь Цинцю не знает, что сказать, предпочитая вместо этого хранить молчание. Шэнь Цинцю логически понимал эмоциональную важность имен, но сам он никогда не испытывал подобных чувств, потому что единственное, чем для него служат имена — напоминанием о том, что он навеки связан. Его назвали Цзю, потому что он был девятым рабом, проданным торговцам людьми; он был назван Цинцю в качестве проверки на верность Цанцюну.       В обоих именах не было ничего эмоционального или красивого; они были просто напоминанием о цепях, от которых он никогда не сможет избавиться.       Если бы Шэнь Юань сказал ему об этом год назад, Шэнь Цинцю кипел бы от гнева и разочарования. Он воспринял бы это как насмешку над тем, кем Шэнь Цзю и Шэнь Цинцю никогда не смогут стать, над тем, чего у него никогда не было, что Шэнь Юань каким-то образом легко получил, хотя у него самого даже возможности этого никогда не было.       Все настолько сильно изменилось, что теперь Шэнь Цинцю чувствует себя спокойно от мысли, что кто-то достаточно заботился о Шэнь Юане, чтобы дать ему имя.       Зная, что ребенку будет неловко делиться большим, чем он уже рассказал, Шэнь Цинцю решает сменить тему и достает костыли Шэнь Юаня из своего мешочка-цянькунь.       — Мин Фань должен принести ужин в ближайшее время. До тех пор Шэнь Юань может развлекать себя так, как считает нужным — в помещении, конечно.       Из рта ребенка вырывается еще один стон, а также некоторые жалобы на то, что ему приходится возвращаться так скоро, Шэнь Цинцю делает вид, что не слышит этого. Важно лишь то, что настроение ребенка вернулось в норму, так что Шэнь Цинцю может продолжать проявлять терпение и ждать, пока Шэнь Юань сам не решит открыться.       Общение с ребенком оказалось сложной задачей, от которой повелитель вершины устает так, как он не уставал уже много лет; сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз активно пытался наладить с кем-то отношения?       Качая головой при этой мысли, Шэнь Цинцю вздыхает и сосредотачивается на том, чтобы убедиться, что Шэнь Юань не споткнется и не упадет, входя внутрь. Бесполезно думать о том, к чему Шэнь Цинцю никогда не вернется, о слабых воспоминаниях, которые являются единственным, что удерживает повелителя пика Цинцзин в этом жалком месте, которым является Горная Школа Цанцюн.       Какой была бы жизнь, если бы Шэнь Цинцю и Шэнь Юань просто ушли? Этот вопрос не дает покоя повелителю пика с тех пор, как ребенок проснулся после вторжения, вызывая в его сознании ненужные сомнения. Шэнь Цинцю знает, что лучшим вариантом для него будет остаться в Цанцюн в качестве заместителя Юэ Цинъюаня, так как это единственный вариант, который обеспечит комфорт и безопасность Шэнь Юаня, хотя он и создает непредвиденные риски.       Покушения на убийство не так распространены в мирное время, и большинство из них быстро пресекаются сложной сетью безопасности, которую Шэнь Цинцю установил за все годы своего пребывания в Цанцюн; к тому времени, когда кто-то попытается что-либо сделать с ним или с кем-то из его боевых братьев и сестер, Шэнь Цинцю уже будет знать об этом несколько дней, если не недель.       Искоренять любые возможности — это то, что Шэнь Цинцю умеет делать лучше всего, и он не боится раздавить любого, чтобы обеспечить безопасность Цанцюн.       Тем не менее, мысль о том, какой могла бы быть жизнь, если бы все это не было его проблемой, в конечном итоге пришла в голову повелителю пика Цинцзин. Жили бы они в маленьком, уединенном поместье, окруженном природой, или среди шумных улиц оживленного города? Была бы жизнь другой, была бы она лучше?       Шэнь Цинцю не любит думать о таких недостижимых вещах. Нет такого места в мире, которое позволило бы и ему, и этому ребенку жить спокойно, не со всем тем багажом, который у них есть за спиной. Да и Цанцюн не продержится и недели без Шэнь Цинцю, и он не из тех, кто легко нарушает свои обещания, как Юэ Цинъюань.       Наконец добравшись до двери, ведущей внутрь бамбукового дома, Шэнь Цинцю незаметно наблюдает, как Шэнь Юань спешит обратно в свою комнату, скорее всего, вспомнив о горах документов, о которых упомянул повелитель пика, и убегая обратно в безопасное место, пока Шэнь Цинцю не передумал о его свободном времени.       Повелитель пика Цинцзин вздыхает, услышав звук закрывающейся двери, решая пересмотреть отчеты о миссии, доставленные старшим учеником только этим утром, по крайней мере, до тех пор, пока Мин Фань не придет с их ужином. Шэнь Цинцю занимался всей возможной бумажной волокитой, готовясь к своей предстоящей «миссии» в городе Шангуан, о которой он еще не сообщил Юэ Цинъюаню — последняя встреча повелителя пика должна была стать местом, где Шэнь Цинцю поднял бы эту тему, но упомянутая встреча превратилась в скандал через несколько мгновений после его прибытия.       Одна только мысль об этом заставляет Шэнь Цинцю кипеть от гнева. Дерзость, с которой его боевые братья и сестры пытались читать ему нотации и принижать его по поводу потерь, понесенных во время вторжения демонической святой. Юэ Цинъюань, тем временем, молча наблюдал за происходящим, опустив голову, будто ему слишком стыдно вмешиваться.       Ничто из того, что Шэнь Цинцю сказал во время встречи, не было ложью, и его боевые братья и сестры тоже это знали. Повелитель пика не преминул указать на все их промахи: от вялых ответов других пиков во время вторжения до того факта, что даже если главы вершин в тот момент были недоступны, почему никто из их главных учеников или мастеров залов не попытался быстро оказать помощь?       Шан Цинхуа, коварная крыса, попытался возразить, что это было слишком опасно, так как радужный мост был сломан. Шэнь Цинцю с трудом сдерживался, наблюдая за тем, как предатель пытается убедить всех, что вторжение, с которым он, скорее всего, помог, было слишком опасно, чтобы другие могли прийти на помощь. Поэтому повелитель пика вместо этого выбрал очевидный ответ; каждый ученик обучен полету на мече, так почему же пики не могли отправить своих самых подготовленных учеников в помощь по воздуху?       Они уже подверглись вторжению. Не опаснее ли было бы ждать, пока демоны сокрушат Цюндин?       Не было никаких попыток обвинить Шэнь Цинцю в том, что произошло после того, как повелитель пика сказал это. Он выпалил всю правду, которую скрывал годами, ругая каждого повелителя пика за их неудачи — и он не избегал разговоров о неприятной реальности, с которой они все столкнулись, особенно те, кто был ранен во время атаки.       Шэнь Юаня даже не нужно было упоминать. Большинство повелителей пиков уже знали об этом и начали немного стыдиться. Поэтому Шэнь Цинцю решил рассказать о бесчисленных учениках, охранниках и обычных сотрудниках, которые пострадали во время вторжения, некоторым даже пришлось ампутировать конечность, так как не было возможности ее вылечить — только упоминая об этом, Шэнь Цинцю мог заставить пустоголовых лордов прислушаться.       Шэнь Цинцю ни разу не взглянул в сторону Юэ Цинъюаня после того, как закончил свою тираду. Все повелители пиков выглядели угрюмыми и пристыженными, как им и следовало. И в конце концов, потребовалось немного времени, чтобы поправки Шэнь Цинцю к безопасности наконец были одобрены всеми, без каких-либо возражений.       Почему для того, чтобы к Шэнь Цинцю отнеслись серьезно, необходимо, чтобы сначала погибли люди, и чтобы здоровье его ребенка навсегда ухудшилось?       По крайней мере, Шэнь Юань справляется с болезнью лучше, чем раньше, или, по крайней мере, кажется, что справляется. Шэнь Цинцю может полагаться только на нервные отчеты Мин Фаня и свои собственные наблюдения, так как у повелителя пика нет времени, чтобы появиться в образе Ванью и испытать удачу, выслушивая жалобы ребенка или внезапные откровения, которые на самом деле сначала обязательно надо рассказывать ответственному взрослому, а не кошке.       Да, Шэнь Цинцю до сих пор впадает в ужас, просто думая об их последней встрече. Повелитель пика не уверен, злится ли он на то, что Шэнь Юань не сказал ему о том важном факте, что у Неизлечимого есть лекарство, или он злится на то, что лекарство — это... то, что сказал ребенок.       Услышав эту информацию, он был расстроен, но после долгого и тщательного разговора с Му Цинфаном, мозг Шэнь Цинцю наконец очнулся от шока и начал сопоставлять факты. Оба повелителя пиков уже подозревали, что «предсказание», которое Шэнь Юань прочитал в своей предыдущей жизни, было просто книгой; то, как ребенок прерывал себя на полуслове всякий раз, когда слова «предсказание» и «провидец» срывались с его губ, явно было его попытками не сказать что-то еще.       Его встреча с Шэнь Юанем в образе Ванью только подтвердила эту теорию. Шэнь Цинцю смог собрать воедино лишь несколько вещей, из-за чего картина получилась более размытой, чем ему хотелось бы — это определенно была книга, написанная человеком «Самолетом», которого Шэнь Юань считает плохим автором. Она была написана с чьей-то точки зрения, скорее всего, главного героя, о котором Шэнь Юань почти не упоминает.       Шэнь Цинцю старался абстрагироваться от этого, не думать об этом слишком много на личном уровне, так как мысль о том, что его жизнь — не более чем история, казалась больной шуткой. Были ли все его страдания лишь ради развлечения других, или они все равно что-то значили, даже если это было записано и распространено для чтения другими?       Тем не менее, Шэнь Цинцю также должен думать об этом как о книге, если он хочет узнать то, что ему нужно. У него нет времени на экзистенциальный кризис, когда он тот, кто должен решить все стоящие перед ним проблемы, начиная от болезни Шэнь Юаня и заканчивая кончиной Цанцюн.       Упоминание о Неизлечимом и, к сожалению, лекарстве указывает на то, что в этой книге происходит что-то, связанное с ядом, и он каким-то образом излечивается после близости с Небесным Демоном — тем, у кого есть огромный гарем, если нытье Шэнь Юаня действительно связано с этим.       Проблема в том, чтобы понять, кто этот Небесный Демон. Что касается Цзянху, то все Небесные Демоны были убиты после запечатывания Тяньлан-цзюня. Предыдущий правитель еще не умер, но, возможно, считается, что это так, учитывая, что Тяньлан-цзюню совершенно невозможно выбраться из-под горы Байлу. Остается Чжучжи-лан, генерал Тяньлан-цзюня, который считается погибшим от серьезных ранений, полученных в ходе битвы, хотя никто не видел его труп.       Насколько известно Шэнь Цинцю, это были два последних Небесных Демона в Трех Царствах, по крайней мере, во время визита Тяньлан-цзюня в Царство Людей. Все братья и сестры правителя давно умерли из-за междоусобиц, и единственным выжившим отпрыском был Чжучжи-лан, который был лишь наполовину Небесным Демоном, поэтому, скорее всего, не считался угрозой.       Это означало бы, что либо Чжучжи-лан все еще жив, либо Тяньлан-цзюнь каким-то образом сумеет сбежать из-под горы Байлу. Оба варианта крайне катастрофичны, и еще хуже осознавать, что они могут быть единственной подсказкой для Шэнь Цинцю и Му Цинфана о том, как вылечить Шэнь Юаня.       В любом случае, Шэнь Цинцю следует быть осторожным. Если Тяньлан-цзюню удастся сбежать, нет сомнений, что он отомстит за случившееся. Только дурак мог бы подумать, что Старый Дворцовый Мастер на самом деле сказал правду, убедив секты устроить засаду против Небесного Демона. Нападет ли он на Цанцюн?       Это было молчаливое соглашение между большинством совершенствующихся. История дворца Хуаньхуа о Су Сиянь всегда была в лучшем случае сомнительной, а в худшем — невероятной, и тот факт, что многообещающая главная ученица Хуаньхуа исчезла сразу после запечатывания Тяньлан-цзюня, не добавлял истории достоверности.       Су Сиянь, по-видимому, ушла в уединение из-за того, что ей стало стыдно за что, что она попалась на уловки демона, и Шень Цинцю считает, что это просто чушь собачья. Он встречался с предыдущей главной ученицей Хуаньхуа только один раз, во время его первого появления на Конференции Альянса Бессмертных (в качестве ученика Цинцзин), но даже после короткой встречи Шэнь Цинцю может сказать, что она не из тех людей, которые прячут голову от стыда.       Шэнь Цинцю вздыхает, документы перед ним все еще не прочитаны. Информацию о Су Сиянь и ее отношениях с Тяньлан-цзюнем было почти невозможно получить, поэтому Шэнь Цинцю в конце концов перестал ее искать. На совести старика было столько злодеяний, что Шэнь Цинцю мог найти более весомые доказательства, что он и делал последние несколько лет в качестве меры предосторожности. Процесс был медленным из-за высокого положения и статуса Старого Дворцового Мастера, и Шэнь Цинцю приходилось приостанавливать свои поиски, когда старик начинал что-то подозревать, поэтому у него еще не было ничего стоящего.       Благодаря докладу Госпожи Ван о Е Сиюй проявилась новая возможность свергнуть старика. Если в ароматах, продаваемых семьей Е, действительно было что-то неладное, то это бы сразу же указывало на Старого Дворцового Мастера, так как у него были личные дела с этой семьей — и учитывая важность найти что-то, что остановило бы Е Сиюй и старого чудака, прежде чем они смогут что-либо сделать, Шэнь Цинцю решил сам отправиться в город Шангуан.       Ему все еще нужно поговорить об этом с Юэ Цинъюанем, конечно, не давая главе школы много информации о том, что он на самом деле собирается делать. Будем надеяться, что этот клятвопреступник почувствует себя достаточно виноватым после того, как на него будут кричать целый шичэнь, и без особого шума одобрит миссию Шэнь Цинцю.       Мин Фань приходит с ужином как раз вовремя, чтобы Шэнь Цинцю смог отогнать чувства обиды и грусти, которые начинают нарастать.       Повелитель пика вздыхает, еще раз просматривая документы, прежде чем встать и направиться к обеденному столу. Мин Фань кланяется и быстро убегает за Шэнь Юанем, а Шэнь Цинцю садится и смотрит на блюда — жареную свиную вырезку с медом. Более экстравагантно, чем обычно, для Цинцзина, блюда которого отличаются особой мягкостью вкусов; Шэнь Цинцю предполагает, что шеф-повар, должно быть, сегодня чувствует себя особо творчески.       Запах тоже приятный, и Шэнь Цинцю на мгновение задумывается, не попросить ли Цинь Чжипэна продолжать в том же духе еще несколько дней. Возможно, сегодня Шэнь Юань не будет жаловаться себе под нос на отсутствие приправ и разнообразие в блюдах.       Мин Фань и Шэнь Юань направляются к обеденному столу, главный ученик тихо идет позади, пока ребенок улыбается во весь рот. Неужели Шэнь Юань договаривался с кухней о еде?       Шэнь Юань нетерпеливо садится, быстро разглядывая еду перед собой с заметным голодом в глазах. Мин Фань тихо извиняется, спешно покидая бамбуковый дом, чтобы поужинать в столовой, где сейчас находится большинство учеников. Шэнь Цинцю чувствует, что что-то здесь не так, но он не может точно сказать, что именно.       — Учитель, — приветствует Шэнь Юань, мягко улыбаясь повелителю вершины, на что Шэнь Цинцю кивает.       До сих пор кажется немного чуждым делать что-то вроде искренней улыбки при разговоре с другим человеком, и Шэнь Цинцю признает, что ему нужно тренировать это, если он собирается делать что-то, кроме кивка. Как бы странно это ни звучало, но Шэнь Цинцю на самом деле не привык к таким вещам — это было редкостью еще со времен его уличного попрошайничества, до такой степени, что Юэ Ци, вероятно, мог сосчитать по пальцам рук, сколько раз он видел, как Шэнь Цинцю искренне улыбается.       Если Юэ Цинъюань вообще захочет вспомнить то время, что они провели на улицах.       — Не нужно называть меня «Учитель», когда ты дома, — говорит Шэнь Цинцю, заставляя себя выплюнуть эти слова, прежде чем он передумает. Странно пытаться сблизиться с кем-то. Еще хуже, когда он знает, что его неправильно истолкуют, если его намерения не будут четко сформулированы, так как Шэнь Юань не так давно имел о нем довольно плохое мнение.       Ребенок широко раскрывает глаза и рот от внезапной просьбы. Шэнь Цинцю на мгновение задумывается о том, чтобы взять свои слова назад, но, к счастью, Шэнь Юань говорит:       — Но... Но как же мне тогда тебя назвать..?       — Тебе решать, — отвечает Шэнь Цинцю, умоляя небеса, чтобы ребенок сам что-нибудь придумал и ему не пришлось ничего предлагать.       — …Цинцю-гэ? — нерешительно спрашивает Шэнь Юань, на что Шэнь Цинцю морщится. Ребенок с отвращением качает головой. — Да, это звучит странно. И я не могу называть тебя Да-гэ, поскольку так я называл своего другого брата...       Шэнь Цинцю кивает, радуясь, что на этот раз Шэнь Юань не выглядит слишком грустным, думая о своей другой семье. Он знает, что с его стороны это незрело, но Шэнь Цинцю просто не может игнорировать укол ревности, который возникает каждый раз, когда ребенок говорит о семье из своей прошлой жизни. Шэнь Юаню они нравились, потому что они были его семьей с самого начала; у Шэнь Цинцю не было такой привилегии, и его единственный семейный опыт — это воровство, чтобы они не умерли с голоду, и принятие на себя основного удара наказания, когда работорговцы были раздражены больше, чем обычно.       Это злит Шэнь Цинцю, даже когда он понимает, что ничего не может с этим поделать. Мир несправедлив, и он всегда был таким по отношению к Шэнь Цзю.       Тем не менее, он отгоняет эти мысли.       — Шэнь Юань может использовать мое первое имя, если хочет.       Шэнь Юань поднимает голову и кивает собеседнику:       — …Тогда Цзю-гэ.       Шэнь Цзю невольно улыбается, чувствуя странное удовольствие от нового обращения. Оно кажется менее неловким, чем чопорное «Учитель» Шэнь Юаня, хотя все же это то, к чему Шэнь Цинцю придется привыкнуть со временем. Да, это звучит непривычно, но не так, чтобы повелитель пика чувствовал себя некомфортно.       Довольный достигнутым прогрессом, Шэнь Цинцю наконец-то берет лежащую перед ним жареную свинину и позволяет себе насладиться ею. К удивлению повелителя пика, она оказалась намного лучше, чем он ожидал — по правде говоря, он даже может назвать вкус божественным, по крайней мере, по сравнению с обычными блюдами Цинцзин.  Откуда у Цинь Чжипэна взялись эти внезапные навыки?       Ребенок также начинает есть, тихо приговаривая что-то себе под нос. Шэнь Цинцю не жалуется на внезапное улучшение качества еды, но что-то во всем этом кажется странным; Шэнь Юань продолжает смотреть на него каждые несколько секунд, будто пытаясь оценить его реакцию на еду. Шэнь Цинцю знает, что это готовил не ребенок, и уж точно не Мин Фань — его кулинарные навыки едва ли можно назвать выдающимися, в отличие от навыков заваривания чая.       После нескольких минут, в течение которых Шэнь Юань украдкой пытался понять, наслаждается ли Шэнь Цинцю едой, повелитель пика решает нарушить молчание:        — Шэнь Юань хочет что-то сказать?       — ...Цзю-гэ нравится еда? — спрашивает Шэнь Юань с широкой улыбкой на лице.       — Это приемлемо, — отвечает Шэнь Цинцю, нахмурив брови, и улыбка ребенка превращается в ухмылку. — Почему Шэнь Юань спрашивает?       — Тогда, может быть, Цзю-гэ согласится, чтобы человек, который это приготовил, с этого момента готовил для нас? — спрашивает Шэнь Юань, и Шэнь Цинцю начинает чувствовать себя неловко. Неужели Шэнь Юань каким-то образом убедил кого-то вроде Лю Цингэ приготовить для них еду или что-то в этом роде..? — Ло-шисюн — лучший повар, которого я когда-либо встречал! Пожалуйста, клянусь, он сделает все, что в его силах...       — Ни в коем случае, — перебивает Шэнь Цинцю бессвязную болтовню, чувствуя, как его настроение мгновенно портится при упоминании о зверьке. Повелитель пика отодвигает от себя миску и встает, чувствуя, как по телу разливается раздражение. — Я закончил. Остальное Шэнь Юань может съесть сам.       Лучше вернуться в комнату, пока Шэнь Цинцю не сказал что-то, о чем потом пожалеет. Все было прекрасно. Зачем Шэнь Юаню понадобилось упомянуть звереныша именно тогда, когда они наслаждались мирным ужином, именно тогда, когда это был первый раз, когда кто-то называл его таким образом?       Шэнь Цинцю не может не чувствовать себя преданным. Шэнь Юань явно все подстроил, вероятно, с помощью Мин Фаня, учитывая, как быстро главный ученик выбежал из бамбукового дома, в отличие от большинства дней. Как Шэнь Юань мог быть таким глупцом, чтобы испортить такой прекрасный момент ради Ло Бинхэ?       — Почему ты его так сильно ненавидишь?! — сердито спрашивает Шэнь Юань, заставляя Шэнь Цинцю остановиться на месте, все еще спиной к ребенку. — Бинхэ ничего не сделал! Он так старается угодить тебе, а ты обращаешься с ним как с мусором без какой-либо причины...       — Зачем мне на вершине такой зверь, как ученик Ло? — отвечает Шэнь Цинцю вопросом на вопрос, не оборачиваясь, чтобы посмотреть Шэнь Юаню в глаза.       Ему не нужны причины; Ло Бинхэ — зверь, который прячется у всех на виду, обманывая тех, кто достаточно глуп, чтобы поверить в его жалкий фасад. Шэнь Цинцю видел бесчисленное количество таких людей, и он знает, что эти блестящие большие глаза будут сиять ярче всего, когда они увидят кровь — такие звери, как Ло Бинхэ, умеют только брать и пожирать, пока от человека не останется ничего, кроме оболочки.       — Почему он — зверь? Все, что он делает, это усердно работает и терпит несправедливые наказания, и даже после этого А-Ло продолжает пытаться заставить тебя не ненавидеть его!       А-Ло, А-Ло — это прозвище эхом отзывается в голове Шэнь Цзю. Как мелодия, которая будет преследовать его до самой смерти, будь то из уст Цю Хайтан, Нин Инъин или Шэнь Юаня. Не будет и дня, когда призрак этого человека не будет преследовать его, возможно, в отместку за хаос, который Шэнь Цзю устроил, убивая его; не настанет тот день, когда Шэнь Цзю сможет сбежать от Цю Цзяньло.       Даже смерть не освободит тебя, чудовище.       Шэнь Цинцю, более не сдерживаясь, разворачивается и ударяет веером по деревянному столу, от удара ломая древесину обоих. Шэнь Юань отшатывается назад с широко раскрытыми глазами, лицо его бледнеет, когда он смотрит на лицо Шэнь Цинцю.       Капля крови падает на стол.       — Не называй это чудовище так, — шипит Шэнь Цинцю, не обращая внимания на свои трясущиеся руки, крепко сжимающие сломанный веер. — Это отвратительное существо станет твоим падением… Я должен убить его, пока что-то не случилось, еще есть время...       — Нет, не надо... — начинает говорить Шэнь Юань, его голос едва слышен, он оглядывает комнату, прежде чем снова посмотреть на Шэнь Цинцю. — Может быть... Может нам стоит позвать сюда Мин-шисюна или кого-то еще...       — Я вижу это по его глазам, — бормочет Шэнь Цинцю, и в его голове мелькает тот знакомый похотливый отвратительный взгляд. — Как только ты ослабишь бдительность, он что-нибудь сделает!       — Он мне ничего не сделает! — восклицает Шэнь Юань, его голос так похож на ее...       Шэнь Цинцю чувствует, как его зрение затуманивается, как холодная капля падает на его щеку. Даже если он плачет, он не может сдаться сейчас — все повторится, если Шэнь Цзю ничего не сделает, вся боль и страдания, которые он перенес вместо Цю Хайтан, будут напрасны. У них еще есть время, чтобы сбежать, уехать так далеко от этого проклятого поместья Цю, что никто никогда не сможет их найти. Почему она не слушает?       Неужели Шэнь Цзю будет навсегда прикован к жестокости Цю Цзяньло. Он знает, что рано или поздно наследнику Цю надоест ломать Шэнь Цзю по кусочкам, поэтому они должны найти выход до того, как произойдет неизбежное. Почему Хайтан никак не может поверить, что ее милый, добрый брат — не тот, кем кажется?       Еще одна капля падает на одежду Шэнь Цзю, окрашивая грубую хлопковую форму в красный цвет.