Часть 9
8 мая 2025 г., 12:20
Пятнадцать лет назад, в те мрачные и тёмные часы, когда светлая луна скрывалась за тяжелыми облаками, на величественный особняк, возвышающийся высоко в горах, с темнотой опускались тихие ночи. Для многих людей ночь являлась просто временем, когда они отдыхали, погружаясь в объятия сна и восстанавливая силы для предстоящего завтрашнего дня. Это было время, которое мало кто осознавал в полной мере, предпочитая лишь закрывать глаза и забываться в пустом, безмолвном мире сновидений. Но, как это часто бывает, всегда и во всем существуют исключения, и именно в этом случае следовало показать, что для двух обитателей этого особняка ночь являлась именно лучшим временем дня.
Эти ночи не были простой темной пеленой, а становилась для братьев Лань своего рода спасением и отдушиной от их мучительного существования, подобно тихой гавани среди свирепого шторма. В те далекие и расплывчатые дни братья еще не являлись теми сильными и уверенными в себе мужчинами, какими они стали позднее, с течением времени и опыта. Вернее, они были лишь испуганными детьми, имеющими свойство замыкаться в своих чувствах, с тревожными глазами, полными ужаса, и тихими, почти неразборчивыми голосами, которые едва доносились до чужих ушей. Их детство прошло в обстановке, где понятия любви и заботы были серьезно подорваны, а строгая власть их отца воспринималась как постоянная боль, проникающая в самые глубины их юных душ, оставляя раны, которые долго не заживали.
Их отец, Цинхэн-Цзюнь, олицетворял собой тотальный порядок, неумолимую дисциплину и постоянно тревожный ужас, обрушивающийся на детей. В его понимании уважение никогда не имело ничего общего с истинной родительской заботой и привязанностью – он неотъемлемо путал его со страхом, а искреннюю привязанность заменял жестким контролем, полагая, что именно так он сможет сделать своих сыновей сильнее и более стойкими в противостоянии жизни.
Каждый новый день, который начинался в их доме, окутывался тщательно выверенным молчанием, словно в ожидании неизбежной бури, надвигающейся с фатальной скоростью. И как правило, он заканчивался разрушительным грохотом разбитой посуды, резким звуком, шокирующим слух, или же гнетущей тишиной, в которой дети, затаив дыхание, лежали в своих кроватках, боясь даже малейшего движения, которое могло бы вызвать очередную вспышку гнева и лишить их последних крох спокойствия.
Среди них старший брат Лань Сичэнь был самым смышленым и рано осознал, что их отец активно стремится их сломить, подчинить своему жестокому и деспотическому контролю, не оставляя им шансов на свободное существование. И хотя защитить своего младшего брата Ванцзы от постоянных посягательств и физических и эмоциональных натисков их отца было непросто, он, тем не менее, делал всё, что было в его силах: он принимая на себя всю основную ярость и злость, направленную на них обоих. Со временем, он научился изящно скрывать свои глубокие внутренние чувства под маской улыбки, даже в те моменты, когда внутренние страдания казались ему невыносимыми и лишали его сил, приводя к опустошению. Эту улыбку, полную горечи и боли, он осознанно превратил в свою броню – в мощный защитный механизм, который позволял не только выжить в таком жестоком мире, но и сохранить искорку надежды на лучшее будущее, когда-то обретенное вдали от подобных страданий.
Лань Сичэнь не мог вспомнить ни единого момента, когда его смех звучал искренне, искристо и от всего сердца. Скажем прямо, слишком рано в его жизни он оказался в очень сложной и непростой ситуации, которую он был вынужден преодолеть, научившись контролировать свои эмоции и их внешние проявления. С годами он стал неподражаемым мастером самоконтроля. Он тщательно научился сдерживать тонкие мышцы своего лица, управлял своим дыханием, плавно и осторожно следя за тем, как он делает каждый шаг.
Лань Сичэнь обладал чёткой, детальной осведомлённостью о том, в каких именно местах на полу скрипела каждая доска, как будто они напоминали ему о потенциальной опасности. Кроме того, он прекрасно понимал, что нельзя смотреть в глаза своему отцу дольше трёх секунд; это могло повлечь за собой весьма неприятные и болезненные последствия, которых он всеми силами старался избежать. Он также знал, как быстро и вовремя отвести своего младшего брата Ванцзы от опасности, прежде чем гнев его отца, как неотвратимая буря, обрушится на них обоих, оставляя за собой только ужасные воспоминания.
Когда Лань Сичэнь достиг своего девятилетнего возраста, он впервые в жизни вытер кровь со своего подбородка, при этом ни разу не дрогнув, проявив при этом невероятное мужество и стойкость.
В одиннадцатилетнем возрасте он овладел искусством общения, научившись говорить убедительно, спокойно и с уважением, даже когда это означало, что ему приходилось произносить не совсем правдивые слова. А когда ему исполнилось тринадцать, он полностью остановил свою привычку плакать. Это произошло не потому, что он не желал больше этого делать или стеснялся, а скорее по причине того, что он просто перестал находить в себе силы для слёз, которые когда-то легко лились из его глаз.
Что касается Ванцзы, то он представлял собой своего рода тень для Лань Сичэня. Этот мальчик никогда не говорил без особой необходимости, и его каждое движение было пронизано мягкой сдержанностью, требующей соответствующего разрешения. У него была такая тонкая, почти хрупкая фигура, что складывалось впечатление, будто он был создан из стекла и мог разбиться от любого неосторожного движения. Тем не менее, несмотря на всю свою внешнюю хрупкость, в его взгляде всегда скрывалось что-то удивительное и странное; это не была злоба, скорее это было холодное и жесткое любопытство к окружающему миру. Он настойчиво наблюдал за всем, что происходило вокруг, впитывая в себя все знания, отказываясь учиться на собственных ошибках и предпочтительно анализируя ошибки других, фиксируя и запоминая всё важное, что могло пригодиться.
И все бы, возможно, завершилось печально и трагично, если бы не вмешательство их дяди — Лань Цижэня. Он являлся старшим братом отца и находился в некоторой изоляции от основной семьи, живя уединенно в старом и загадочном особняке, который находился на запертом участке земли, удаленном от шумного и суетного города.
В тот критический момент Сичэнь, чувствуя себя безнадежно потерянным и отчаявшемся в ситуации, написал своему дяде письмо. Это было всего лишь одно короткое послание, но оно звучало как почти громкий и отчаянный крик о помощи, от которого он не ожидал никакого ответа.
Однако, к его удивлению и радости, дядя всё же приехал.
В ту самую ночь, когда Сичэнь и его брат Ванцзы, с синяками под глазами и с болящими израненными душами, изо всех сил пытающимися справиться с тяжелейшими переживаниями, стояли на пороге своего дома, Лань Цижэнь, наконец, пришёл.
Впервые за много лет он взглянул в глаза своего брата и тихо произнес фразу, которая пронзила атмосферу напряжения следующей искренностью и решительностью:
— Ты не достоин этих детей.
Он забрал их без видимого колебания, не позволяя себе остановиться или обернуться на истерические крики, доносящиеся сзади, словно эти звуки принадлежали другому миру. Миру, оставшемуся в прошлом. Потом были суды, психологи и прочая канитель, узаконившая их дядю, как нового законного опекуна.
В результате они оказались в этом странном особняке — месте, которое было закрыто от глаз, полностью окруженное тишиной и отрезанное от всего внешнего мира, словно сам воздух, наполнявший это пространство, не желал напоминать о том, что они оставили позади себя.
На протяжении долгих нескольких лет всё это время казалось почти нормальным и привычным, как будто они нашли свой новый ритм. Хуань сосредоточенно занимался учебой, погружаясь в управление, финансовые вопросы, различные науки и искусство манипуляции. Делал он это с яркой, даже немного искусственной улыбкой, скрывающей его истинные чувства и глубокие переживания. Ванцзы же в это время предпочитал молчание; он сосредотачивался на учебе и старался максимально усердно слушать. Они росли и развивались вместе, но в то же время оставались на значительном расстоянии друг от друга, словно затаились от внешнего мира и от своих собственных волнений.
Прошло несколько месяцев с тех пор, как они сбежали к Лань Цижэню, прежде чем братья наконец начали просто… дышать свободно, как если бы смогли на мгновение оставить все свои тревоги позади.
Их дядя, с которым они были вынуждены жить, не проявлял нежности и ласки, но, несмотря на это, он никогда не был жестоким или несправедливым по отношению к ним. Он не вмешивался в их личное пространство, избегал лишних вопросов о том, что они пережили, не настаивал на разговорах о их прошлом, которое они искренне старались забыть, и не трогал их без серьезной причины. Тем не менее, он всегда пребывал рядом, тихо и надежно, как старое, но крепкое дерево в саду — оно было твёрдым, молчаливым и готовым предоставить свою тень тем, кто искал её в минуты нужды.
Сичэнь, наконец, впервые в своей жизни открыл для себя волшебный и увлекательный мир книг, что стало для него настоящим откровением, ведь это открытие не было обусловлено ни страхом перед возможным наказанием, ни давлением со стороны окружающих его людей. Напротив, это было искреннее и глубокое желание узнать больше о мире, обрести новые знания и достичь более высокого уровня понимания. Он начал активно углубляться в изучение различных областей, с особым интересом посвящая время таким направлениям, как история, философия и экономика. Благодаря своему неугасимому стремлению к обучению и внутреннему росту он быстро трансформировался в человека, которым, по праву своего наследия, должен был стать — достойным наследником, полным мудрости и чутким к своему месту в мире.
Тем не менее, несмотря на все свои достижения и успехи на этом пути, внутри него что-то сломалось, словно невидимая преграда заблокировала доступ к его изначальному оптимизму. Он начал постепенно терять веру в то, что любовь может быть действительно безусловной силой, способной как освободить, так и укрепить душу. Вместо этого всё, что ему когда-либо дарилось, стало восприниматься как нечто, имеющее свою цель и скрытые мотивы. Каждое проявление доброты, которое покидало пределы его сознания, он перестал видеть как искреннее желание помочь, а стал воспринимать как инструмент, который служит определённым интересам и целям.
Сичэнь не искал виновных в этом изменении; он не винил в своих бедах ни своего дядю, ни своего брата, понимая, что всегда есть более глубокие причины для происходящего. Тем не менее, в глубине души он выстроил для себя новый и сложный внутренний мир, в котором единственной настоящей защитой для него становилось умение быть незаменимым, востребованным и даже, в каком-то смысле, опасным для окружающих. Это позволило ему создать иллюзию безопасности в мире, который стал казаться ему всё более сложным и непредсказуемым.
Так вот и появился на свет Лань Сичэнь, который был известен всем вокруг своей неотразимой харизмой и обаянием, а также ясным и четким рассудком, наряду с глубокой проницательностью и мудростью. Тем не менее, за этой маской задумчивости и глубины скрывалась абсолютная неискренность, что придавало его образу ещё большую сложность и загадочность, оставляя множество вопросов без ответов.
С другой стороны, Ванцзы, в отличие от своего брата, никогда не стремился создавать какие-либо защитные маски или притворяться кем-то другим. Он непрерывно сохранял молчание, однако это молчание приобрело совершенно новое значение — оно стало наполненным глубоким смыслом и внутренними переживаниями, которые трудно было не заметить. Его взгляд, который раньше мог показаться несколько отстранённым и безразличным, теперь стал цепким и почти пронизывающим, способным пробивать внешние оболочки людей и видеть их истинную суть. Несмотря на то что он по-прежнему оставался в тени, это было сознательное решение, и он полностью осознавал свою роль в этом мире. Сичэнь, наблюдая за поведением своего брата, стал догадываться о том, что в Ванцзы скрыто нечто гораздо большее, чем просто молчание, нечто пугающее и могучее, что было всегда под поверхностью. Как будто Ванцзы всегда знал, на что способен его брат, он не испытывал страха перед этой силой, а лишь терпеливо ожидал того момента, когда все тайные способности и силы проявятся в полную силу и станут очевидными для всех.
В итоге, несмотря на их столь разные личности и подходы к жизни, между ними существовала некая неведомая связь. Эта связь не носила характер идеализированной и елейной любви, как у многих братьев, выросших на одном горе, а скорее представляла собой нечто более жестокое и суровое — сплочение, сформировавшееся в условиях жестокой борьбы за выживание, в которой каждый из них играл свою уникальную роль.
А потом — болезнь.
Сначала у Лань Цижэня начали проявляться лишь незначительные проблемы с его физическим состоянием и передвижением — он стал заметно прихрамывать на одну ногу, и это на первый взгляд казалось абсолютно несущественным недомоганием, которое не должно вызывать особых беспокойств. Однако вскоре к этому недомоганию добавились и усиливающиеся боли в области суставов и мышц, что вызвало у него серьезные тревоги и опасения за собственное здоровье.
В скором времени, после того как симптомы стали слишком беспокойными, Лань Цижэнь оказался на приеме у квалифицированных врачей, которые провели множество различных исследований и медицинских обследований, чтобы попытаться выяснить истинную причину его страданий и физических неприятностей. После того как были проведены все необходимые тесты и анализы, врачи, к сожалению, вынуждены были сообщить ему ужасный и трагический диагноз: рак костей.
К сожалению, его медицинский случай оказался неоперабельным и крайне сложным, и, к большому сожалению, прогноз был крайне неутешительным — болезнь была неизлечимой, и надежды на положительный исход практически не осталось. Лань Цижэнь, принимая эту страшную информацию, понимал, что у него осталось лишь совсем немного времени для жизни, и это тяжкое знание добавляло к его страданиям дополнительный груз беспокойства и подавленности.
Спокойные годы прервались внезапно.
Если попытаться взглянуть на всю сложившуюся ситуацию с точки зрения мальчишек, можно заметить, что в начале, когда Лань Цижэнь начал прихрамывать, братья совершенно не придали этому особого значения и не стали сильно волноваться. Это казалось чем-то незначительным, повседневным. Однако вскоре все началось меняться: сначала появился кашель, затем последовала болезненная симптоматика, что повлекло необходимость в медицинском обследовании. После рентгена пришел тревожный диагноз. Слова «рак костей» произнесли с таким инфернальным пафосом, что они звучали не иначе как приговор, который опечатывает жизнь, а также как звук хрипа реальности, который медленно и неумолимо проникает в стены их дома, вызывая всеобъемлющее беспокойство и ужас.
Старший мальчик не смирился. Сичэнь стал проявлять чудеса заботы, проводя долгие ночи рядом с дядей, читая книги, стараясь отвлечь от горечи ситуации, гладя пальцами постель и с беспокойством считая миллиграммы обезболивающих, что были необходимы для облегчения боли. Он старался не показывать своей внутренней боли и страха, хотя этот груз давил на его сердце. Вместо этого он просто начал искать. Искать выход из непростой ситуации, где даже самым смелым и решительным начинаниям часто не хватало надежды. Он искал любые варианты, любые способы, даже те, которые, казалось, являются совершенно невозможными.
Так он и наткнулся на неё.
На легенду.
На шкатулку.
Он наткнулся на её упоминания в множестве писем, хрониках историй, а также в культовых записях, которые передавались из поколения в поколение. У этой загадочной сущности было множество различных имён, среди которых были говорящие: Коробка Надежды, Колыбель Желаний и Уста Зверя.
Она олицетворяла собой семь жертв, которые должны были быть принесены, и одно единственное желание, которому следовало суждено сбыться. Однако, цена, которую предстояло заплатить за исполнение этого желания, была чрезмерной — душа или даже нечто ещё более весомое. Лань Сичэнь не был готов принять это на веру. Не сразу он смог осознать всю серьезность обнаруженного материала.
Чтение в ночные часы лишь усиливало его убежденность: это было не просто старинное предание, это был чёткий механизм, работающий по своим законам. Этот инструмент обладал слишком конкретными характеристиками и проявлялся слишком часто в различных уголках мира и в разные эпохи, чтобы быть всего лишь плодом воображения. Лань Сичэнь принял решение искать правду, он начал свои раскопки. В своём стремлении он убедил Ванцзы оказать ему помощь в этом непростом деле. Их дядя был в неведении о том, что происходит. Он не должен был ни о чём подозревать
— Он бы точно не одобрил такой риск, — как то сказал Ванцзы с ноткой убеждения в голосе, — но я не хочу быть тем, кто его хоронит. Это не то, что я хочу делать.
Сичэнь кивнул.
Он больше не верил в рай.
Но в чудо — да.
Особенно, если чудо можно выторговать.
Особенно, если цена — чья-то чужая кровь.
***
Это случилось в один из тех редких и потому особых дней, когда болезнь, неумолимо терзающая Лань Цижэня на протяжении длительного времени, наконец, казалось, начала отступать. Это создало ему возможность вновь ощутить легкость, которая постепенно, как нежный вечерний бриз, возвращалась в его иссушенное и ослабленное тело. Несмотря на все свои недуги и сложное состояние здоровья, он все же решился на смелый шаг и вышел в сад — он искренне хотел немного порадовать себя и провести время рядом со старой вишней. Это дерево стало для него символом радости и умиротворения, под которым он так любил сидеть в лучшие времена, когда здоровье позволяло ему наслаждаться простыми радостями жизни. На нем был теплый вязанный шерстяной шарф, который изящно обвивал его шею, а на плечах уютно лежал легкий плед. В воздухе уже начинала закрадываться ночь, и ощущение прохлады становилось все более ощутимым, но солнечные лучи, не желая сдаваться, все еще продолжали ласкать верхушки деревьев, создавая вокруг него удивительную волшебную атмосферу, полную тихого очарования. Вокруг все еще царила свежесть природы, в которой еще витали последние теплые блики уходящего дня, придавая всему этому моменту особую, незабываемую прелесть и ощущение безмятежности, которое служило отдушиной посреди бесконечной боли и отчаяния. Он вернулся в свой дом, продвигаясь медленно и осторожно, цепляясь руками за поручень, когда вдруг стал свидетелем того, что происходило внутри. Он услышал два голоса, звучащие приглушённо, но полные напряжения. Это были его племянники — Сичэнь и Ванцзы. Они спорили между собой, и хоть их разговор не был громким, слова легко пробивались сквозь щели дверей и стен, эхом отражаясь в больших коридорах, донося свои повышенные ноты до его ушей: — …неважно, сколько времени это займёт. Я определённо не собираюсь просто сидеть и бездействовать, наблюдая за тем, как он умирает, — говорил Сичэнь, его голос полон решимости и волнения. — А если она не сработает, Хуань? Если это всего лишь миф или сказка, которая не имеет никакого основание в реальности?.. — ответил Ванцзы, его голос звучал с легким оттенком сомнения и тревоги. — Тогда я лишь напрасно запятнаю свои руки, — отрезал Сичэнь. — Но если это действительно сработает — я просто обязан попробовать. Он не сразу осознал, о чём именно шла речь, но времени для размышлений у него было достаточно. Он услышал тот необходимый минимум, чтобы понять, что его мальчики уже начали действовать. Они начали поиски. Они искали способы помочь ему. Все их усилия, вся их решимость были направлены только на одну цель — ради него, ради его жизни. Он остался в полутени лестницы, укрывшись за полуспущенной портьерой, что позволяло ему внимательно следить за всем, что происходило вокруг. Лёгкий ветер, проникая сквозь открытое окно, шевелил ткань портьеры, создавая едва уловимый шум, и в то же самое время голоса братьев, доносящиеся из холла, становились всё более ясными и чёткими. Те, стоя у окна, переговаривались между собой, глубоко уверенные в том, что он всё ещё спит в своей комнате или уделяет время увлекательным занятиям в саду, вдалеке от их забот и разговоров. — …неважно, сколько времени это займёт, — произнес Хуань сдержанным, но всё же полным внутреннего напряжения тоном, в котором можно было уловить нотки беспокойства. — Я не собираюсь лишь спокойно сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как он медленно ухудшает своё состояние, уходит всё дальше в тень. Ты же видел сам, как он постоянно мучительно кашляет, как его страдания становятся все более заметными по ночам, когда он не может найти себе ни минуты покоя из-за постоянного физического дискомфорта. Он уже не способен подниматься по лестнице без значительных болей и огромных усилий, и это явно не может продолжаться так дольше. — Я знаю, — ответил Ванцзы, его голос стал значительно тише, как будто он не хотел, чтобы кто-то другой слышал их разговор. — Я всё это знаю. Но, Хуань… если это действительно так? Если она требует жертв, как описано в старых хрониках? Если потребуется больше, чем просто ощущение веры? Мы действительно готовы идти до самого конца? Ты готов к этому? — Я всегда был готов, — ответил Сичэнь, и в его голосе прозвучала сталь, которая свидетельствовала о его намерении. — С того самого дня, когда он пришёл за нами, я принял это решение. Он спас нас, Хуань. Это момент, который я никогда не забуду. Я не могу просто позволить тому, чтобы всё закончилось именно так, с его телом в запертой комнате, в полном одиночестве и с невыносимой болью. Я не позволю этой смерти оказаться бессмысленной, не позволю, чтобы все наши жертвы пропали даром. — А если за это придётся заплатить? — прервал его Ванцзы, задавая вопрос, который оба понимали слишком хорошо. Ванцзы шагнул ближе к своему собеседнику, его проницательные глаза внимательно изучали каждую деталь на лице Хуань. — Ты молчишь, уклоняешься от ответа на мой вопрос, — начал он, ощущая нарастающее напряжение в воздухе. — Скажи мне без обмана: готов ли ты заплатить, пусть и не своими собственными деньгами, но так, чтобы кто-то другой расплатился за тебя? Чтобы кто-то исчез из этой реальности, подобно тому шведу, который писал о «петле внутри»? Мы все с тобой читали его уникальные работы, ты ведь помнишь его гениальные идеи? А что насчет той женщины из Соединенных Штатов, которая, по слухам, нашла эту самую петлю? Её судьба такова, что она не выдержала психологической нагрузки и в итоге потеряла рассудок. Она даже совершила ужасный поступок, убив собственного сына. И всё это ради чего? Ради того желания, которое в итоге обернулось настоящим проклятьем, поглотившим её разум и душу. Сичэнь, погруженный в свои мысли, отвернулся к окну, его профиль резко выделялся на фоне вечернего сумеречного света, который погружал все окружающие предметы в загадочную тень, создавая атмосферу неопределенности. Он молчал несколько долгих, тягучих секунд, что казалось вечностью, прежде чем, наконец, медленно и очень тихо произнес: — Значит, мои руки запятнаются напрасно, я понимаю. Но если это действительно сработает, если это даст мне шанс, мне будет нужно попробовать. Ванцзы, оставаясь молчаливым наблюдателем, не мог не заметить искру решения в глазах друга, а затем с легким шепотом произнес: — Ты не боишься, что в итоге станешь таким же, как отец? Всё ради изощренного контроля над собой и окружающими. Ради спасения, которое снаружи выглядит как спасение, но внутри может оказаться настоящей ловушкой, запирающей тебя в клетку чего то большего. — Я не он, — резко сказал Сичэнь, впервые его голос повысился и дрогнул на мгновение. — Я не ломаю людей. Я лишь использую то, что уже треснуло. Он решительно шагнул прочь, уверенно направляясь вниз по длинному, непрекращающемуся коридору, оставляя своего младшего в состоянии полной растерянности и тишины, которая окутала их, словно невидимая пелена. За занавеской стоял Лань Цижэнь, неподвижный и сосредоточенный, его взгляд был устремлён вперёд, как будто он пытался заглянуть в будущее, пытаясь предвидеть те события, которые могли произойти. В его груди разразилась волна эмоций, всё сжалось и наполнилось противоречивыми чувствами, которые не были вызваны никакой физической болезнью. Это была злая, щемящая боль, которая проникла в самую глубь его сердца, вызывая у него внутренний конфликт: он не знал, испытывать ли ему благодарность к Сичэню за всё, что произошло, за те изменения, которые произошли в его жизни в виде ухаживаний и поддержи, а так же его отчаянного желания помочь своему дяде, или же бояться его, ощущая страх перед тем, что он может предпринять дальше, что он будет делать в дальнейшем, и как это повлияет на него и его окружение. Не наломает ли этот малыш больше дров?..***
Сичэнь, преодолевая тёмное обаяние ночи, тихо и осторожно вошёл в комнату, не подозревая о том, что всё, что он задумал сделать, уже было давно известно его опекуну. В его планах была ничем не примечательная и довольно стандартная программа: сначала поинтересоваться о самочувствии, затем предложить чашку ароматного чая, и, конечно же, аккуратно поправить плед, чтобы создать атмосферу уюта и тепла. Однако ему не суждено было реализовать эти простые мысли, прежде чем он успел произнести хоть какое-либо слово, и это было неожиданно. — Ты решил играть с дьяволом, Сичэнь? — произнёс холодным, пронизывающим тоном Лань Цижэнь, так и не поворачивая к нему своей головы, будто бы в его словах заключена всё же истина, доступная лишь немногим. Хуань этот момент напрягся, и его движения замерли, словно он был пойман на месте совершения некоего проступка, о котором лучше было бы не знать. На мгновение этот неожиданный поворот событий отвлёк его, однако затем он медленно выпрямился, и на его лице появилась маска безмятежности, скрывающая все внутренние переживания и эмоции, которые он старательно прятал. — Я не играю с дьяволом. Я пытаюсь спасти, — произнёс он, стараясь вложить в своё заявление уверенный тон, хотя внутри него всё же бушевали волны переживаний от разворачивающихся событий. Он этого не планировал, черт, неужели младший рассказал? Его взгляд опасно блеснул от этой мысли. — Ложь, — отрезал Цижэнь с железной, непреклонной уверенностью, которая не оставляла места для сомнений. — Ты всегда ставишь под сомнение свои намерения, думая, что только ты знаешь, что лучше для всех. Всегда у тебя есть стремление всё делать самостоятельно, даже когда твой путь ведёт в самую темную бездну, где нет ни надежды, ни света. Он медленно и неохотно повернулся к Ланю, и в его глазах, которые казались глубоко уставшими, можно было увидеть печать того, кто был на пороге смерти, потерял многие из своих мечтаний и надежд. Однако в этих глазах еще оставалось нечто яркое, почти живое — тлеющее пламя, которое не успело угаснуть и все еще пульсировало нежным, но настойчивым светом. — Ты осознаешь, сколько невинных людей потеряло свои жизни из-за этой роковой легенды? Сколько душ было погублено в результате этой неумолимой судьбы… Так много жизней было разрушено, и я спрашиваю тебя: ты готов заплатить за мое существование такие страшные потери? — произнес он, его голос звучал полным горечи и отчаяния, словно каждое слово вырывалось из глубины его сердца. Но вместе с тем он был и суровым палачом, готовым раскрыть преступление своего племянника и его глупость, высмеяв это и его самого. — Я хочу, чтобы ты жил, — тихо произнес Сичэнь, и в этот раз его слова были лишены всякой защиты, и в них не было той маски, которая могла бы оттенить его истинные намерения и желания. Словно он сам был готов столкнуться с последствиями. И в этот самый критический момент, который стал поворотным в их разговоре, Цижэнь, впервые за долгие годы, с неистовством ударил кулаком по подлокотнику своего кресла, выплеснув наружу мощное чувство, которое долгое время находилось в его сердечной тени. — Не смей превращать меня в простое оправдание ради твоих целей! Не смей использовать мое тело как щит для своей безудержной жажды контроля над всем и всеми! Ты вовсе не боишься смерти; истинный твой страх заключается в потере власти над теми, кто все еще находится под твоим влиянием и контролем. В комнате воцарилась гнетущая тишина, в которой словно сама атмосфера вокруг них не решалась нарушить этот напряженный момент, наполненный противоречивыми эмоциями и неразрешенными конфликтами. Сичэнь не сделал ни одного движения, не произнес ни одного слова. Он лишь сглотнул во рту, пытаясь осознать, что слова Цижэня были полны горечи, страдания и неоспоримой правды, заставляющей его задуматься о своих действиях и намерениях. — Я не испытываю страха перед смертью, — выдохнул он, стараясь придать своему голосу уверенность, хотя он звучал тихо. Тем не менее, в его словах была ощутима решимость, полная решимости и внутренней силы. — Ни перед твоей, ни перед своей. Но меня пугает мысль о том, что мне может прийтись остаться одному в поместье. Ты и брат — все, что у меня осталось. И когда либо было. Цижэнь долго и тщательно всматривался в его лицо, вслушиваясь в каждое произнесенное им слово. Со временем его взгляд стал меняться, наполняясь не прощением, а глубоким, проникающим пониманием, в котором ощущались страх и глубокая боль, как будто они не могли оставить их одних в покое. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, словно искал в темноте своего разума ответы на те мучительные вопросы, которые можно было бы задать только самому себе. И с тихим, утомленным голосом произнес: — Делай. Ищи если потребуется. Но если на твоем пути встретится… я хочу быть в курсе. Я хочу взять на себя это решение. Это моя жизнь. — Я согласен, — Сичэнь кивнул головой, его взгляд был опущен, а в его глазах отражалось почти благоговейное уважение к этому тяжелому разговору, наполненному глубокой значимостью и тяжестью. — И, ради всего святого, не втягивай в это других людей, — добавил Цижэнь, его голос стал серьезным, настойчивым, как будто он хотел быть услышанным. — Слишком поздно, — произнес Хуань с бессовестным осознанием того, что его собственные действия уже затянули в это опасное занятие других людей. Но ему было плевать. Цижэнь усмехнулся, но эта усмешка была горькой и полной невеселости. — Конечно. Ты — Сичэнь. Ты всегда идешь до самого конца в своих намерениях, независимо от потенциальных последствий. Цижэнь вновь криво усмехнулся, убежденный в правоте своего слова.***
На следующий день, после долгих раздумий и обдумывания своих действий, он сам решил вызвать экономку, чтобы отдать новые приказы. Выделив определённую часть бюджета поместья для этого важного дела, он отписал ряд распоряжений для своих слуг. Официально это мероприятие было представлено как «международное культурное исследование», однако неофициально это стало началом настоящего поиска, в который он собирался погрузиться с головой. Потому что даже самый сильный и решительный мужчина, даже тот, кто готов с достоинством встретить свою судьбу и прийти к концу своего пути, в глубине своей души всё равно, безусловно, хочет жить. Просто его дядя этого желания благородно не показывает. Но когда сам Лань был по настоящему благородным? Он был готов утопить все в крови, но спасти своего опекуна. Даже без его согласия.
