прости меня.

God knows I live God knows I died God knows I begged Begged, borrowed and cried God knows I loved God know I lied God knows I lost And God knows I tried God knows I tried

— Вы точно уверены? — Да. — Вы понимаете, что не сможете ничего отменить после подписи бумаг? — Да. — Возможно, Вам стоит подумать еще. — Я все решила. Пожалуйста. У Дженни тошнота по жизни расцветает помутневшими красками. Под скрежетом настенных часов в этой комнате она чутко ощущает время. Оно здесь, сквозь нее, оно ранит. Время тянется, тянет ее за собой. Это невыносимо. Вовсе не, практически да, никак иначе. Ким пялится на лицо девушки перед собой. Пятнадцать невыносимых минут назад она представилась отдающимся в сердце «Джису». Джису — это рыцарь, всадник апокалипсиса. В Джису убийственная сила, разрывающая напополам честность. Дженни всю свою жизнь в этом нуждалась: чтобы все начистоту, четко и по делу. Чтобы все открыто и ясно, с выделенными ключевыми словами. Дженни — существо совсем отреченное. Абсолютно уставшее. У нее в наполовину заросшей прорези рта лишь одна необходимость, лишь одна мечта. Она хочет замолчать навсегда. У Джису неподвижная мимика. Дженни кажется, что она совсем ничего не чувствует. Дженни верит, что она ее последняя надежда. Надежда удручает. Потому что жить, надеясь, отвратительно. Все мы умрем завтра как рабы. Джису ждет, когда Дженни оставит свою подпись. Наконец-то она станет свободной. Безвольной, но свободной. До жутких криков и слез. Все тело выворачивает наизнанку до скрежета швов. Сплошное безобразие, отчаянность в одном только рванном дыхании. Гипертрофия внутренного, субъективного мира, который не соотнесен с объективным. Страх и ненависть — дженнины базилевсы. Дженни маскирует свою ненависть под содранную кожу. Под горячий душ, под разодранные кутикулы. Под недосып и недоедание. Потому что любви не существует. Любовь к себе — мерещащийся фантом. Но что прикажете делать с человеком, который наделал всяких мерзостей, а потом рыдает? У Дженни рука дрожит до невозможности. Агрессия теперь выглядит так. Джису смотрит на нее без сожалений и жалостей. Дженни ей безмерно благодарна. За все, что она для нее сделает. Подпись на листочке получается кривая и обрывистая. Как и вся она. — Мисс Ким, я повторю еще раз: Вы подписали договор, согласно которому я должна буду убить Вас в течение следующих тридцати дней. Вы бы предпочли какую-то определенную смерть? Джису непробиваема и откровенна. Одна лишь ее профессия отдается дисциплиной и потерей во всем теле. Дженни еле-еле держится, ее мутит, ее уничтожает невыносимая дрожь. Когда Ким открывает рот, она не может издать ни звука. Беспощадный ужас возвел ее оцепенение в квадрат. Все, что она может выдавить, — это хрустящее и сухое: — Нет. Сделайте это так, как Вам угодно.

***

Человек отвратителен. Больше всего на свете Дженни мечтала умереть. Но теперь ей вдруг стало страшно. Невообразимое лицемерие. Ее квартира кажется пустой. Все теряет смысл. Все распадается и ломается прямо в руках, рассыпается сквозь пальцы. Дженни знала, что у ее жизни нет смысла, но теперь это кажется неоспоримым фактом. Умрет. Она умрет. Прямо сейчас, через минуту, через час, через день, через неделю. Она умрет. Это произойдет. Рано. Поздно. Это случится. Дженни не знает, когда все это началось. Приятный юношеский трепет, милое общение с друзьями, облегчение после окончания учебы. Все это прошло. Сейчас у нее нет ничего. Только вечная боль в сердце, пластами выложенная в замок воспоминаний. Ей так сильно хочется закончить все это. Дженни одинока. Совсем одна. В этом ужасном мире. В мире рабов, в мире животных, в мире. В этом чертовом мире. Дженни не знает, когда все это началось. Но существование причиняет ей нескончаемую боль. Она тоскует. По своему прошлому, по очаровательным летним дням. Тогда солнце светило ярко. Тогда она была молода. Тогда у нее были цели. Наивные и детские, но зато ее, с трепетом доведенные до идеала. Тогда ей казалось, что жизнь только начинается. Дженни не знает, как это произошло. Когда она была младше, мир был совсем другим. How do I grow then When I’ve been alive For the best part of my life Feeling alone? Ее светлое желание жить превратилось в подвешенное состояние кромешного ужаса. От слез пухнут и болят веки. Дженни может отрицать все, что захочет. Поэтому она отрицает себя. Это фиксированная частность. Дженни не имеет понятия, как это могло произойти. Ей бесконечно больно. Гадкое, осевшее пепелом на ее легких уничтожение. Ее уничтожает все. Дженни думала, что жизнь станет приятнее только после того, как она станет обречена. Это не так. Теперь она обречена дважды. Все продолжает болеть. Дженни не просто принимает все близко к сердцу. Она настоящая размазня, жалкое, никчемное, убитое горем. Дженни некого обременить собственной смертью. Она устала. Господи, как же она устала. Все будет хорошо? Возможно. Но как раньше уже не будет ни-ко-гда. У Дженни духу не хватит, чтобы убить себя. Она слабая, загнанная в угол. Иногда ей страшно даже дышать. Дженни потеряла все. В карманах не осталось ничего. Она снова злится на себя, когда глаза начинают слезиться. Это невозможно. Джису поможет ей. Она поможет ей стать счастливой. Потому что счастье — это когда душа молчит. Дженни не умеет бороться. Бороться ей попросту не за что. Она знает, что возможно все. Но жить так она не может. Здесь коварство, здесь гул земли, здесь борьба за место под солнцем. Дженни — это бег босиком. Это метель и трава, это опавшие листья. Это судорога ночью, это порезанные руки, вскрытые поперек. Это больно. Дженни — это безвольно. Без сил, без желаний, без мыслей. Без мечт, без борьбы, без счастья. Все безвкусно. Безвкусная, потому что жалкая. Потому что сердце изношено. Ему тяжело биться. Люди верят. Люди верят в разное. Дураки. Никто не может выставлять критерии правильного бога. Поэтому Дженни верит в ничто. Ничто — самый справедливый бог, самое доблестное существо. Дженни не нужна радость. Ей нужно хотя бы мимолетное удовлетворение. Но удовлетворение есть обладание. Оно переходящее, оно оставляет горький осадок. Руби почти позволяет себе растечься по полу. Она тонет и стушевывается. Это этатизм. Это теория насилия. Это ее склонности и наклонности. Это ответ и вера в, это красочная оргия и агрессивное насилие. Безразлично все то, что не есть «Я». Весь мир существует постольку, поскольку существует «Я». Но Дженни мир противен до рвотных позывов. Ее здесь ничего не держит. Когда мелодия дверного звонка разносится по дженниной квартире, дыхание сбивается. Мысли о смерти помогают ей знать только «теперь». Дженни окатывает страх. Она умрет. Прямо сейчас, через минуту, через час, через день, через неделю. Она не знает как. Это будет пуля в лоб? Отравление? Нож в спину? У Дженни тяжелое дыхание и хриплые вздохи. Она умрет. Ей страшно. Больше всего она ненавидит себя за страх. Ей хочется принять смерть достойно, без эмоций и слез. Это ее мечта, это цель всей ее жизни. Но одна лишь мысль, что за дверью ее богиня Джису, — уничтожение всех ее убеждений. В очередной раз за эту жалкую жизнь. Закорючки дженниных ног подгибаются. Она трусит. Отвлеченный, бестелесный дух. Пустая абстракция. Спекулятивное отвлечение. Но правда стоит того, чтобы всю жизнь лгать. Она открывает дверь почти истерично. На грани. Что-то между взрывом и разрывом. Эта нежная граница близка к полному размытию. Как и сама Дженни. — Здравствуйте! Светящиеся глаза. Огромные. В них небо, в них жизнь, в них всего понемногу. В них сама Дженни. Ее улыбчивое лицо, ее тепло. Пирог в ее аккуратных руках. Ким чувствует… разочарование. Она должна была умереть. Оркестр дженниного голоса ее подводит: безобразные струнные, повизгивающие духовые, звенящие невпопад ударные. Все это выходит из нее жалобным: — Здравствуйте. Эпоха кризиса. Ласковое понимание в осанке этой незнакомки. Она… понимает ее? Она здесь, чтобы… Чтобы ничего. У Дженни нет на это времени. Сил. Жизни. Дженни хочет умереть. — Меня зовут Лиса, я Ваша новая соседка. Я только переехала, поэтому хотела познакомиться с Вами и подарить это. Кипяток карих глаз ошпаривает, но Дженни не больно. Когда она берет тарелку и тупо качается из стороны в сторону, неловко рассматривая лисино тело, на секунду все, о чем она думала, забывается. Но только лишь на секунду. Ни в коем случае больше.