Пропащие ребята

Remember when you were young

You shone like the Sun

Shine on, you crazy diamond!

Now there's a look in your eyes

Like black holes in the sky

Shine on, you crazy diamond!

You were caught on the cross fire

Of childhood and stardom

Blown on the steel breeze.

Come on, you target for faraway laughter

Come on, you stranger, you legend, you martyr

And shine!

— Pink Floyd — «Shine On You Crazy Diamond».

«Тебе просто нужно довериться мне», — эхо ее голоса так отчетливо звучало в голове, словно Микаса стояла за плечом и проговаривала одну и ту же фразу раз за разом. Просто. Машина отца, шурша шинами по подъездной дороге, поблескивала под рассеянными лучами солнца. Лица за темными стеклами видно не было, но Эрен, стоя у окна в гостиной, догадывался, что Гриша смотрит на него и все еще раздумывает над тем, чтобы послать конференцию к чертям и остаться дома, пусть даже это и навредит его статусу в глазах коллег. Реакция отца на его разбитое лицо, когда вернулся домой неделю назад, была вполне ожидаемой и бурной. Едва умудрился убедить, что всего лишь зарулили с Жаном и Армином в неблагополучный район на выходных и сцепились с местными неадекватами. Предпочел опустить лишние детали, в особенности присутствие Микасы, чтобы лишний раз не давать ему поводов для новых подозрений и тирад. Нагревшийся от тепла кожи метал зажигалки ощущался в ладони неподъемным грузом. Хотел выйти покурить, но так и не сдвинулся с места, продолжая невидящим взглядом гипнотизировать собирающиеся на светлом небе тяжелые тучи. Словно по заказу. Всю прошедшую неделю старался вести себя образцово, чтобы отец, не дай бог, не заподозрил что-то неладное, словно у него на лице было написано, что снова собирается вляпаться в сомнительную авантюру с легкой руки Аккерман. Казалось, что отец только с еще большей вероятностью заподозрит неладное в покладистом поведении сына. Тем не менее, этим спектаклем удалось усыпить его бдительность и спровадить на врачебную конференцию на целые сутки. Возможно, повлиял и вклад Микасы, которая, забежав на днях с выдуманной целью передать учебник, между делом заявила, что на выходные с семьей собираются уезжать на кэмпинг. Эрен сам не понимал, зачем устраивает весь этот цирк, если предложение Аккерман казалось ему не меньшим бредом. Втянутый легкими дым рассеянным облаком вырвался в сгустившийся разряженный воздух. Прислонившись к балке крыльца, отрешенно наблюдал за соседями, плавая в вязких размышлениях. В Сине успела установиться теплая погода, и многие дети высыпали на улицу в первый выходной на неделе. Взгляд зацепился за желтый подол длинного платья, подхваченный ветром. Соседка с противоположной улицы, молодая мама, вышла на улицу со своим малолетним отпрыском. Тот неуклюже шлепал короткими ногами в новеньких кедах, издавал звуки жужжащего двигателя игрушечного грузовика в своих руках. Женщина с нескрываемой теплой улыбкой наблюдала за ним, поправляя разлетающиеся от ветра черные локоны. Вдруг подняла взгляд и приветливо помахала рукой. Эрен, запнувшись, ответил тем же. Секундного отвлечения хватило, чтобы ее мальчишка начал самозабвенно есть песок в маленькой песочнице перед домом. Все это отдавалось гулкой закостенелой болью, напоминая о беззаботных днях собственного детства, пропахших персиковым кремом для рук и ласковым смехом. Эрен сморгнул глупое наваждение, поглубже затягиваясь сигаретой. Несмотря на всю уверенность Микасы, не мог даже на мгновение допустить вероятность, что уже сегодня увидит мать так, как видит соседку с ребенком. С другой стороны, врать ей было незачем. Как и в случае с одноклассниками Луизы, оставалось два варианта: либо Микаса двинулась за прошедшие три года, либо не врала и не придумывала ровным счетом ничего. Сам не понимал, какой вариант для него предпочтительнее. Докуривая сигарету, мысленно решил, что даже если ее предложение — бред, то, в любом случае, у них будет возможность впервые за три года провести время наедине. Мысль одновременно будоражащая и до усрачки тревожная. Даже в компании их взаимодействия развивались вполне однозначным образом, и Эрен понятия не имел, как со всем багажом своих неуверенностей и загонов вести себя наедине с нравящейся девушкой ночью в одном доме. Вроде и казалось хорошей возможностью для шага вперед, только вот его ноги, по ощущениям, все еще глубоко вязли в тягучем мазуте чувства вины и воспоминаний. Еще и чертово ожидание. Микаса собиралась прийти поздно вечером, времени было навалом, а делать ничего не мог из-за навязчивых нервных мыслей. Тяжело выдохнув, втоптал окурок в дно жестянки, захваченной с кухни, и побрел обратно в дом. В попытке прогнать лишнее из головы решил основательно отпидорить дом. Таскался по комнатам с пылесосом и тряпками, тщательно стирая пыль, словно перед проверкой, гоня от себя очевидные мысли, будто готовится к свиданию. Представлял Аккерман в интерьерах дома, и становилось еще более тревожно от непонимания, что делать и как быть. Отвлекался изредка лишь на перекуры и новостной выпуск по телевизору. Снова заявляли о найденном трупе пропавшего без вести мужчины. Снова иссушенный и обескровленный, у края лесополосы, словно нарочно подкинутый, на фоне сообщений о еще двух пропавших. Теперь это действительно было похоже на действия серийного маньяка, почерк начал прослеживаться. Закончив с уборкой, Эрен, сам не зная зачем, но ощущая это давно забытое будоражащее чувство загадки, набрал Конни, который, как оказалось, уже был в курсе новостей и истошно вопил в трубку, что не хочет стать следующим в череде мертвых мужиков. Эрен откровенно развлекался, вслух проговаривая особенности его почерка: лесополоса, убийство в другом месте, крайняя степень обескровливания, пропажи, предположительно, раз в неделю, все жертвы — мужчины средних лет. В какой-то момент Конни все же не выдержал красочной лекции по криминалистике и особенностям обескровливания трупов и отключился. Снова оставшемуся в нервном одиночестве Эрену не пришло в голову ничего лучше, чем попытаться приготовить ужин. Не кормить же Аккерман нелюбимыми ею жирными немецкими блюдами, которые заготавливал отец. Стоя у пышущей жаром духовки, в томительном ожидании глядел в кухонное окно, из которого виднелась полоса горизонта, словно распоротой кровоточащей раной заката зиявшая под натиском низких туч после прошедшего ливня. В кухне разносился отчетливый запах теста подходящей пиццы. Эрен безучастно провожал взглядом всполохи красного на небе, зловеще удлиняющиеся тени деревьев, казавшихся черными в тусклом освещении. Казалось, что весь город погрузился в оцепенение или сон, и он один наблюдает за мучительно долгим течением времени. Стук в дверь застал как раз в момент, когда вытащил горячую пиццу из духовки. — Привет, — в нос ударил запах терпкой вишни и табака, когда, открыв дверь, позволил тонким рукам под кожей плаща обвить шею, а себе прикрыть на мгновение глаза от ощущения прижатого к груди тепла, пусть касание и было мимолетным. Микаса выглядела, как обычно, что удивило. Сам не знал, чего ждал, но почему-то в какой-то момент решил, что для подобных махинаций надевают стереотипные ритуальные одежды. — Не промокла? — уточнил Эрен, поглядывая на чуть взъерошенные, еще влажные волосы. Микаса махнула рукой, проходя в кухню, чтобы вымыть руки. — Есть, может, хочешь? — неловко сложив руки на груди, снова спросил Эрен, наблюдая, как подруга с улыбкой принюхивается к запаху пиццы. Одарила долгим насмешливым взглядом. — Так и скажи, что передумал и пытаешься оттянуть момент. — Давать заднюю не в моих принципах, хотя мне все еще кажется, что это какой-то бред, — хмыкнул Эрен. Микаса снисходительно покачала головой, тяжело вздохнув. — Да и не хочется, чтобы ты упала в голодный обморок. — Поем, но сначала работа, — кивнула Микаса. — Ты же не выгонишь меня на ночь глядя, как расправимся со всем? — Эрен вскинул брови от подобного предположения. — Отца до полудня не будет, так что оставайся, сколько хочешь. — Славно. Значит, сначала работа, — деловито кивнув, произнесла Микаса и вырулила из кухни обратно в прихожую, где легко подхватила свою сумку и закинула на плечо. Эрен едва мог сдержать улыбку, наблюдая за ее передвижениями по его дому. Микаса и раньше не было частой гостьей у них, но теперь ее образ никак не вязался с этой вотчиной уныния и консерватизма, на фоне которых она казалась лишней, но, парадоксально, вдыхала во все пространство жизнь. Даже будто тревога отошла на второй план. — Нужно подготовить либо подвал, либо чердак, — просканировав, не иначе, пространство внимательным взглядом, наконец, повернулась к нему. — Как в хоррорах про призраков, любимые места для сходок нечисти, — усмехнулся Эрен. — Я тебе могу потом объяснить, откуда пошло такое поверье, но в данном случае… — она снова оглядела дом. — То, что мы будем делать, не слишком… богоугодная хуйня, так что не хотелось бы проводить это в жилых комнатах. — Ну подвал, так подвал, — пожал плечами Эрен и махнул рукой за собой, проводя вдоль по коридору к низкой двери под лестницей. — Не знал, что ты веришь в бога, — хмыкнул Эрен, звеня ключами в тугой замочной скважине. — Если веришь в дьявола, автоматически веришь и в бога, это части одного целого, — донеслось совсем близко из-за его спины. — Просто работают не так, как это представляют. С трудом толкнув старую дверь, Эрен наощупь дернул шнур лампочки, надеясь, что та еще в рабочем состоянии. Лампочка замигала и, издав треск, пролила тусклую полосу света на ряд ступеней деревянной лестницы до пола подвала. Эрен недоверчиво сощурил глаза, вглядываясь в полутьму и не спеша покидать самую верхнюю ступеньку, не уверенный в пригодности подвала как таковой. Он не бывал здесь с детства, когда во время игр с Армином воспринимали его как хранилище всякой причудливой дряни и место для пряток. Арлерт уже тогда проявил свою тягу к раскопкам всякого старья. — Боишься темноты? — вкрадчивый голос коснулся уха теплым дыханием. Эрен скептически покосился на подругу и самодовольно хмыкнул, игнорируя пробежавшие по коже мурашки. — Скорее шею свернуть. Так ничего и не разглядев, вздохнул и щелкнул выставленной зажигалкой, постепенно спускаясь по лестнице первым. Старые деревянные половицы заунывно скрипели под шагами; воздух внизу оказался заметно более влажным и прохладным, ложился на кожу ощущением испарины и мурашек; пахло старой пылью и влажной древесиной. Нащупав бетонный пол, Эрен дошел до противоположной стены, ощущая, как ладонь Микасы, идущей следом, обхватила край его футболки, и, поводив рукой, нашел выключатель. С уже знакомым треском комнату залило мигающим тусклым светом от единственной лампочки под потолком. Эрен обернулся к Аккерман, тут же ощутив странную дрожь. Ее кожа в больном белом освещении казалась мертвецки бледной, глаза почернели едва ли не до зияющих пустот, потемнели и без того подкрашенные мрачной помадой губы, заострились черты лица, делая ее образ схожим с каким-то жутким духом из старых легенд. — Ничего лучше, к сожалению, не могу предложить, — развел руками Эрен. — Света надолго не хватит скорее всего. Микаса подняла на него мягкий взгляд, разрушив неприятную ассоциацию с нечистью. — Сойдет. Свет нам все равно не понадобится, — Эрен недоуменно вздернул бровь. Микаса, оглянувшись по сторонам, прошла на середину комнаты и присела на корточки около раскрытой сумки. В узких ладонях оказались замотанные в темную ткань кривоватые свечи. — Понадобится что-то, принадлежавшее Карле. Какая-то личная вещь, которую она часто носила при себе. Найдешь? Эрен чуть дрогнул, осознав, что придется заходить в родительскую комнату и касаться вещей, на которые первые два года даже смотреть не мог. Но все же заставил себя кивнуть и, бросив последний взгляд на Аккерман, роющуюся в сумке, двинулся обратно наружу. В комнате родителей старался сильно не задерживаться, сразу пройдя к трюмо, у которого Карла часто расчесывала волосы и делала макияж, а он, валясь на широкой родительской кровати, глядел на нее, запрокинув голову. Достаточно грубо дернул ящик трюмо, стараясь не акцентировать внимание на оставшихся от матери вещах. Ее косметика лежала так, словно она только что отошла в магазин за свежим пучком базилика и вот-вот должна была вернуться. Взгляд машинально зацепился за раскрытые румяна и кисти для макияжа, на которых еще виднелась розовая пыльца. Только одно напоминало о ее отсутствии: не было тонкого фруктового флера духов, витавшего в комнате родителей когда-то давно. Воздух стал пресным, сдобренным лишь безликим запахом отцовского одеколона. Тряхнув головой, Эрен вытянул из ящика жемчужную нитку бус. Ту самую, которую отец дарил Карле на одну из годовщин и которую она всегда надевала перед выходом в люди. Ту, которую в роковую ночь, оставила в ящике трюмо. Холод бусин отдался неприятной дрожью под кожей. Сморгнув липкое ощущение ужаса и тоски, уверенно двинулся прочь из комнаты, но замер на пороге. Абсурд этой затеи, на которую так легко согласился, забыв о присущем себе скептицизме, вдруг оттенился страхом успеха предприятия. Словно с наступлением ночи что-то истончилось в пространстве и заставляло поверить, что любой звук и мелькающая тень — есть нечто из потустороннего мира. Он настолько не верил в этот идиотизм, что всю неделю гнал от себя подобные мысли и даже как следует не подумал, что скажет, если вдруг у Микасы все получится. Шумно выдохнув, покачал головой. Всего лишь баловство как в дурацких фильмах ужасов про призраков и оккультизм. Он вполне может увидеть то, что обещает Аккерман, но явно из-за сторонних факторов типа самовнушения. Когда вернулся в подвал, Микаса уже устроила локальную точку сатанинского алтаря на полу подвала. Эрен изумленно оглядывал, не рискуя подойти ближе, заставленный свечами в каком-то особо порядке пол и саму Аккерман, чертящую непонятные ему символы на полу по линии начертанного углем круга. Девушка, казалось, не обратила внимания на его присутствие, так и продолжала, ползая на коленях, сосредоточенно вычерчивать символы, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся иероглифами. Эрен наклонил голову, пытаясь понять причудливые сочленения линий, испещривших всю угольную окружность. Бросив на него быстрый взгляд, Микаса дочертила последний знак и, привстав, принялась обходить круг снаружи, вновь вырисовывала иероглифы, складывала пальцы ладоней в непонятные жесты, что-то шепча, стоило закончить очередной рисунок. Эрен неожиданно поймал себя на мысли, что в висках от тревоги застучала кровь. Уж больно внушительно выглядела одетая в черное девушка, бледная, как призрак, и сосредоточенная, шепчущая не незнакомом языке над жутковатой пентаграммой. — Что это? — сглотнув пересохшим горлом, выдавил Эрен. Микаса не торопилась отвечать. Тонкие пальцы дочерчивали четвертый иероглиф так, словно они располагались по определенным сторонам света. Сложив ладони в очередной знак, прошептала что-то и, наконец, подняла на него невероятно темные глаза. — Оммёдо. Японское оккультное учение, — хрипло выдохнула она, — в моей семье его практика перешла от бабушки, хотя она больше фанатеет от западных вариантов. Они более жестокие, — криво улыбнувшись, добавила она. — Это, — ладонь указала поочередно на четыре иероглифа, — символы четырех стихий. А по кругу — заклинания на защиту и связь. — Защиту? — повторил Эрен, вглядываясь в зловеще чернеющие на полу под дрожащим свечным светом символы. — От шикигами, — кивнула Микаса и закатала рукава черной рубашки до локтей. Глухо звякнуло обилие браслетов на запястьях. — Если просто, то это злые духи. В нашем ремесле работа с ёкаями и демонами — основной способ, но не все из них будут рады помочь, так что приходится перестраховываться. Ты принес? — Эрен моргнул, едва успев переварить полученную информацию. Помедлив, кивнул и протянул бусы. — Отлично. В круг заходим строго с востока, — она указала на один из четырех символов. — После того, как я его заговорю, покидать строго запрещено. — И что будет? — хмыкнул Эрен. Микаса склонила голову набок, внимательно вглядываясь в его глаза. — Для тебя — ничего хорошего. — А где же черепа? — В этот раз они не нужны, — усмехнулась она, присев у сумки. — Мы же не демона вызываем, всего лишь маму. В узких ладонях оказался сверток черной ткани и маленький пузырек с темной жидкостью. Глубоко вдохнув, Микаса протянула Эрену руку, которую тот, помедлив, принял, и потянула за собой в сторону указанного символа на круге. Прошептав что-то на его границе, уверенно шагнула вперед, увлекая за собой. Ожидал, как минимум, ощущения какого-то незримого барьера, но не произошло ничего, кроме легкого дрожания свечных огоньков от движения. — И… куда мне? — заозиравшись, уточнил Эрен. Микаса махнула рукой. — Садись куда угодно, это уже не имеет значения. Из черной ткани выудила еще пару склянок, деревянную палочку и какой-то соломенный крест. — Дети кукурузы? — хмыкнул Эрен, усевшись на пол и кивнув на соломенную штуковину. Микаса тихо усмехнулась. — Это кукла. То, к чему можно привязать шикигами, духа, и задержать его на время в этом мире или заточить навсегда в качестве помощника, — Эрен вгляделся и с трудом различил очертания головы и туловища на соломенном «кресте». Вдруг Микаса протянула ему загадочный пузырек с темной жидкостью, ожидая, что примет. Эрен скептически глянул на протянутую вещь. — Тебе придется это выпить. Брови взлетели наверх. — Прикалываешься? — Микаса не ответила, но и не шелохнулась, вынуждая тяжело вздохнуть и принять пузырек. Недоверчиво оглядел жидкость, всего пара каких-то глотков, но доверия не вызывало. — Если бы я хотела тебя убить, сделала бы это по-другому, — закатила глаза Микаса, отходя обратно к оставленному рядом черному свертку. — У меня не будет какой-нибудь гонореи после этого? — нервно рассмеялся Эрен. — Ну уж это мне точно ни к чему. — А что будет, если не выпью? — вынув пробку, принюхался к отчетливому горьковатому травяному запаху и скривился. — Ничего. То есть вообще, ничего не получится и ничего не увидишь, — Микаса подожгла деревянную палочку от одной из свечей на границе круга. От ее кончика во влажный воздух взвился резко пахнущий восточными благовониями дымок. — Значит, трип в стиле Кастанеды, — хмыкнул Эрен, наблюдая за Микасой, которая принялась обходить круг по часовой стрелке, окуривая его границу дымом и шепча что-то под нос. — Диаблеро, дон Мескалито, — девушка ничего не ответила на его попытку пошутить, и Эрен, вздохнув, залпом выпил содержимое склянки, мысленно решив, что доверяет ей. Горло обожгло спиртовой горькостью с привкусом больничных трав и приторного сиропа в послевкусии. Поморщившись, закашлялся и отставил опустевший пузырек в сторону. В желудок комом ухнул жар, как после ядреного шота в баре. Микаса продолжала шептать непонятные слова, обходя круг во второй раз уже со склянкой в руках, из которой разбрызгивала кончиками пальцев воду. В третий раз он наблюдал за высокой тонкой фигурой, когда она раскидывала землю из другой склянки, с ощущением легкого опьянения. Недостаточного, чтобы почувствовать помутнение, но придавшего знакомую легкость телу. В голову мгновенно закрались несвоевременные мысли, с которыми разглядывал Микасу, севшую, наконец, напротив. Никак не укладывалось в сознании, что это та же самая девчонка, которой он когда-то перевязал коленку своей красной банданой. Теперь та, другая, казалась светлым всполохом самого нежного детского воспоминания, но такого размытого и недостижимого, что черты с трудом складывались воедино. Эта Микаса была соткана из какого-то темного шарма, потаенной силы и чего-то одновременно неодолимо влекущего и зловещего, проглядывающего из темноты серых глаз. Эта Микаса не стала бы крыть матом хулиганов и терпеть издевательства. Она бы одарила тяжелым взглядом, а затем по частям, очень медленно отрезала бы руки и ноги где-нибудь в глуши. И все же, красная бандана привычно обвязывала ее тонкое запястье, все же она оставалась собой. — Обвяжи бусы вокруг куклы, — Эрен послушно принялся выполнять указания и, отвлекшись, с ужасом вздрогнул, когда мелькнувшее в воздухе лезвие ножа коротким движением полоснуло по узкой девичьей ладони. — Блять! Ты… — Тихо, — приложила тонкий палец к губам, словно ничего не произошло. Эрен в шоке замер, наблюдая, как темно-красная кровь стекает из пореза на середине ладони к запястью. — Обвязывай. — Зачем это? — вернувшись к бусам, уточнил он, хмурясь. Слишком большие жертвы ради такого цирка. — Ты за телефонную связь платишь? — хмыкнула Микаса и, потянувшись, поочередно приложила ладонь к трем единственным символам внутри круга, которые не были похожи на иероглифы. Эрен кивнул. — Вот и здесь так же, только валюта другая. Обвязанная бусами соломенная кукла перекочевала в окровавленную ладонь, а затем, испачканная кровавыми каплями, на середину круга, в центр пятиконечной звезды между ними. Эрен исподлобья наблюдал за бликами свечного огня на тускло светящихся окровавленных жемчужинах, за нервным дрожанием теней на лице Микасы. — Дай руку, — Эрен послушно протянул свою руку, тут же ощутив скользкую кровь между их крепко сцепленными ладонями. Серые глаза глядели внимательным строгим взглядом. — Сейчас мы начнем. Ты не должен выпускать мою руку до тех пор, пока все не закончится, пока я сама не отпущу, — Эрен кивнул, ощутив, как по коже пронеслись мурашки то ли от холода, то ли… — Сейчас ты закроешь глаза и представишь свою маму в мельчайших подробностях, чем точнее — тем лучше. Глаза не открываешь до тех пор, пока я не сожму твою ладонь дважды, вот так, — узкая окровавленная ладонь пару раз ощутимо сжала его пальцы. — Что бы не услышал, что бы не почувствовал, пока не будет сигнала — ты не открываешь глаза. Понял? — Эрен снова кивнул, гулко сглотнув. Все становилось слишком странным. — У тебя будет всего несколько минут, так что скажи только самое важное. Не надо рассказывать о погоде и спрашивать «как дела», — улыбнулась Микаса, явно пытаясь разрядить обстановку. — И не бойся. Я буду здесь все время. Закрывай. Эрен глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и закрыл глаза. Из-за ширмы сомкнутых век тут же начал доноситься неразборчивый шепот на незнакомом языке. Показалось, что слегка похолодало. Искренне пытался сосредоточиться, но в голову лезло что угодно, кроме образа матери. В какой-то момент показалось, что пол подвала рассеялся, ощутил что-то сродни падению в преддверии сна и машинально крепче сжал скользкую от крови ладонь. Ощущение невесомости и темноты усиливалось из-за шепчущего голоса, обернувшегося шумными волнами залива. Он словно нырнул на глубину, в которой не было ни света, ни звука, только обволакивающая, холодная невесомость. Вдруг вспомнил. Это было похоже на тот летний день на побережье, когда мама потянула его купаться в прогревшейся воде. Жемчужная нитка блестела на ее шее каплями воды, глаза сияли не хуже переливающихся под солнечными лучами волн. А он все кричал ей, чтобы смотрела, как он ныряет, и сам смеялся, слыша ее заливистый мелодичный смех. В тот день пронзительно кричали чайки, и мама все указывала на них пальцем, когда птицы ныряли за рыбой в воду залива. Она выглядела такой молодой и беззаботной в голубом хлопковом комбинезоне, поедая свое фисташковое мороженое и пачкая аккуратный нос, как совершеннейшая девчонка. Тогда он впервые задумался, что когда-то и его мама была ребенком, когда-то и она радовалась солнечным дням на побережье и просила взрослых смотреть, как она ныряет. Она наверняка была очень похожа на него: та же смугловатая кожа, те же каштановые волосы и скуластое озорное лицо. Разве что глаза теплые, медово-карие, но такие же блестящие как у него. Тогда, на берегу, собирая ракушки для нее, он пожелал, чтобы она всегда была такой молодой и счастливой, как в тот день. Плотное течение сжало его ладонь дважды. Но продолжал упрямо вглядываться в улыбчивое смугловатое лицо, в испачканный мороженым вздернутый нос. — Эрен… Звук собственного имени прошил разрядом с ног до головы. Он распахнул глаза, не веря тому, что услышал, и замер. Воздух с сиплым звуком прошел в горло, но так там и застрял. В глазах мгновенно стало горячо и влажно. Хрипло всхлипнув, принялся безотчетно кусать губы, чтобы хоть куда-то деть затопившую грудь невыносимым жаром боль. Словно выжигало плоть на живую. — Эрен, — мягко повторило видение. Она сидела прямо напротив в своем хлопковом голубом комбинезоне. Смугловатая кожа сияла в золотистой пыли тусклого свечного огня. Волны каштановых волос спускались на плечи, чуть колыхались, словно от ветра. Глаза глядели так внимательно, так тоскливо и ласково, что хотелось взвыть и разодрать себе грудную клетку голыми руками. Но Эрен лишь продолжал едва слышно всхлипывать, не смея даже моргнуть в страхе, что она исчезнет. Ее смугловатая рука, ее ладонь держала его вмиг напрягшуюся, увитую вздувшимися венами. Только полоска жемчужных бус отсутствовала на шее. Эрен не выдержал, моргнув на мгновение, и сразу на щеках стало мокро, стало невыносимо больно. — Какой ты стал красивый и взрослый, — ласково проговорил родной голос. Эрен стиснул зубы, коря себя, что из-за сдерживаемых рыданий не может выдавить ни слова из себя. Времени мало, а он ни черта сказать не может. — Мам… — с трудом выдохнул, тут же запнувшись об очередной судорожный вздох. Все тело заколотило, как в лихорадке. Ласковая ладонь с отчетливым запахом персикового крема крепче сжала его руку, словно подбадривая. Это стало последней каплей, заставившей оскалиться от невыносимой боли, растравившей все нутро, словно кислота. — Прости меня! Прости… — хрипло выдохнул, пытаясь держать себя в руках. Голос дрожал, ком в горле мешал говорить громче хриплого полушепота. — Прости, я виноват в том… Если бы я не… Господи… — зажмурился, сдаваясь пробившим все тело рыданиям. — Эрен, — голос подернулся печалью. Он отчаянно замотал головой. Призрачная ладонь теплом коснулась мокрой щеки, заставив вздрогнуть и поднять слезящиеся глаза на родное грустное лицо. — Не говори так, — ласковый голос звучал уверенно и гораздо более твердо, чем его, дрожащий и срывающийся. — Ты мой особенный ребенок. Ты мой добрый, честный и смелый рыцарь, не нужно винить себя в том, чего ты не делал. — Я обещал защищать тебя, обещал, что никто не причинит тебе боли, — заходясь в рыданиях, упрямо всхлипнул он. — Но ведь именно так ты и делал, — удивленно прошелестел голос. Призрачная ладонь легла на его колено, когда видение подалось вперед, обдав фруктовым запахом духов. Глубоко вдохнул их, надеясь задохнуться ими. Медовые глаза ловили дрожащие блики огня, глядели ласково. — Ты всегда защищал меня. Ты самое дорогое и важное, что было в моей жизни. В этом жутком мире ты единственный был моим щитом и отдушиной. Я люблю тебя, поэтому не смей так гадко говорить о себе. Ты делаешь мне больно. Эрен беспомощно всхлипнул и протянул руку к ее щеке, но пальцы прошли сквозь ее кожу. По нутру болезненно хлестнуло ржавым клинком. Даже обнять не может, не может коснуться. — Если бы тогда… Если бы я был дома, если бы думал о тебе, а не о себе тогда, — хрипло выдавил он, сглотнув ком и крепче сжав руку. — Все могло быть иначе. — Нам не дано знать, что было бы, — она покачала головой. — Ты не господь бог, чтобы знать все наперед. Ты был просто запутавшимся мальчишкой, ты был ребенком, который переживал первую серьезную трагедию в своей жизни. Ты не можешь тащить на своих плечах тяжесть всего этого мира, — она ласково улыбнулась. — Прости себя. Ты ни в чем не виноват. — Отец говорит, это наказание нам за то, что совершили в прошлом, — шмыгнув носом, выдохнул Эрен. Лицо матери подернулось знакомой ухмылкой, взмахнули длинные ресницы. Она покачала головой. — Дурак твой отец, — мягкой улыбкой. — Смерть никого не наказывает, Эрен. Она просто случается, без всяких закономерностей. Этот мир так жесток, — длинные пальцы ласково прошлись по его лицу призрачными касаниями, заправили выбившиеся пряди за ухо, — но этот мир и прекрасен. Он подарил мне тебя. И один ты стоил того, чтобы прожить тысячу жизней во всех его несовершенствах. Позволь себе жить, родной мой, — Эрен до боли прикусил губу, сражаясь с заново налившимся комом в горле. — Позволь себе увидеть красоту этого мира, а не только его уродства. Я так горжусь тобой, мой мальчик, — Эрен хрипло втянул носом воздух, — прости себя. Ты ни в чем не виноват, и не позволяй никому убеждать себя в обратном. Он смазано кивнул, сглатывая ком в горле. Ее пальцы призрачными касаниями оглаживали кожу ладони. — Ты… — хрипло всхлипнул. — Тебе хорошо там… там, где ты сейчас? Улыбка на нежных губах стала чуть шире и светлее. — Мне легко. Мне радостно вспоминать моменты своей жизни, радостно видеть, как ты взрослеешь и учишься жить. Я не жалею ни о чем, Эрен, — уверенно проговорила она. Он машинально кивнул, ощущая, как острая боль в груди слегка притупляется от ее слов, как получается пропустить первый вдох в измученные легкие. — Я так скучаю по тебе, — прошептал он, обегая любимое лицо взглядом, вглядываясь в мельчайшие детали: в изгиб бровей, точки родинок и россыпь веснушек. — Я всегда с тобой, Эрен, — ласково улыбнулась она. — Я люблю тебя и никогда не оставлю. Он кивнул, снова глухо всхлипнув. — Как мне обнять тебя? — поднял печальный взгляд на нее, ощущая, словно стал беспомощным маленьким мальчишкой. Карла прикрыла глаза с мягким смешком. Свечные огоньки слабо дрогнули от движения ее тела, подавшегося вперед. Эрен прикрыл глаза, не в силах смотреть, как его руки проходят сквозь призрачную кожу насквозь, позволил фантомным теплым касаниям обвить его плечи, расползтись мягкостью по спине. Уткнулся в призрачное плечо, туда, где пахло фруктовыми духами и персиковым кремом, на мгновение умирая от блаженства. — Только не исчезай, — прошептал в ее волосы. — Никогда, — лба коснулся ее шепот и едва ощутимое касание теплых губ. В груди мучительно сжалось. Он понимал, что времени уже не осталось, но изо всех сил старался продлить мысленно ускользающие теплые касания, мелодию ее голоса и родной запах. Тонкие пальцы выскользнули из его ладони. Вздрогнув, он медленно раскрыл воспаленные мокрые глаза. Микаса с трудом приподнялась в сидячее положение, словно мгновение назад что-то толкнуло ее на спину. В голове не было ни одной связной мысли, кроме оглушительного стука загнанно колотящегося сердца, словно все тело превратилось в кровоточащую, пульсирующую рану. На месте, где еще мгновение назад была его мать, Микаса отрешенно провела чистой ладонью по волосам, подняв на него затуманенный взгляд потемневших едва ли не до черноты глаз. Изможденное лицо выглядело еще более худым и бледным, чем обычно, грудь высоко вздымалась от глубоких вдохов и опустошающих выдохов. Что бы это ни было, ей удалось. Она сделала то, что обещала. Не дав себе времени на лишние раздумья, Эрен рывком подался вперед и, обхватив затылок Микасы ладонью, резко притянул к себе. Саднящие губы поймали ее удивленный возглас, накрепко впившись в чуть приоткрытый рот. Биение зашедшегося сердца заглушило собственный шумный выдох, когда ошалело распахнул зажмуренные глаза и отстранился с влажным звуком. Прокушенная губа пульсировала болью, на коже ощущалось горячее дыхание Микасы, растерянно глядящей на него, не двигающейся, поражающей темнотой округлившихся глаз. Показалось, что весь воздух пропитался запахом терпкой вишни, смешавшись с горячими выдохами на его коже. Мгновение, и Микаса сама подалась вперед, позволяя его ладони снова зарыться в волосы на затылке и рывком притянуть ближе. Горячие губы встретились со сбивчивым выдохом и смазанным стоном, когда тут же жадными руками потянул ее на себя, накрепко впечатав в тело. Ее губы казались по вкусу той же гребаной терпкой вишней, которую жадно пытался облизать, прикусить и распробовать, наконец, выбивая из нее сбивчивые тяжелые вдохи, сплетаясь с ее языком и сгорая от заполнившегося голову дурмана. Тонкие пальцы впились в волосы, нещадно оттягивая, сжимая в запале до боли, и не преминул ответить тем же, языком толкаясь внутрь ее рта, притягивая ее ближе и резче, пока не завалил на спину с вырвавшимся сквозь поцелуй хриплым стоном. Ощущение ее тепла, мягкости и твердости мышц и линий тела сводило с ума, вынуждая чуть ли не жмуриться, подстегивая с граничащим с грубостью неистовством собирать с горячих губ яд, травиться им, пока не откажет к чертям сознание. Разведенные бедра накрепко обвили его пояс, раздался глухой стук упавшего рядом неизвестного предмета. Показалось, что он ныряет с головой в раскаленный докрасна дурман, плененный ее руками и горячими губами, отравленный ее ядом, распаленный бесстыдными вздохами и жаром ее тела. Отстранился лишь на мгновение, раскрыл глаза, чтоб воочию убедиться в реальности происходящего. Она лежала, распластанная под ним, с разметавшимися по угольным символам и отпечаткам крови волосами, припухшими от поцелуя губам, испачканными в размазанной помаде, и абсолютно дикими темными глазами глядела в его глаза, наверняка не менее ошалевшие, а затем опустила горящий взгляд на губы. И снова перемкнуло. С невесть откуда взявшейся яростью, крепко стиснув одной ладонью талию, впился новым поцелуем в истерзанные губы, жадно открывающиеся навстречу его напору, пылко отвечающие, кусаясь, вылизывая. До дрожи, до исступления, до невыносимого жара и сводящей конечности истомы, до головокружения. И пропади все пропадом.

***

You reached for the secret too soon

You cried for the Moon.

Shine on, you crazy diamond!

Threatened by shadows at night

And exposed in the light.

Shine on you crazy diamond!

Well you wore out you welcome

With random precision

Rode on the steel breeze

Come on, you raver, you seer of visions

Come on, you painter, you piper, you prisoner

And shine!

— Pink Floyd — «Shine On You Crazy Diamond».

Это пробуждение было иным. Эрен сонно выдохнул, ощущая, как за сомкнутыми веками расползается рассеянная дымка солнечного света. На грудь приятно давила теплая тяжесть, кожи ласково касался прохладный ветер из окна, шелестом проникавший в комнату сквозь приоткрытое окно. Тонко пахло сладковатым ароматом цветущей сирени, нагретым солнечными лучами воздухом, особенно терпким и насыщенным после ночного ливня, и как сквозь плотную пелену доносились далекие отзвуки оживающего от сонного оцепенения города. Просыпаться не хотелось совершенно. Он уже забыл, когда в последний раз умудрялся так хорошо выспаться, не вздрагивая от кошмаров и видений. Казалось, любое неосторожное движение, любой звук может рассеять хрупкую сеть раннего утра и это робкое ощущение живого тепла на себе, согревавшего всю ночь и явно ставшего причиной беспробудной ночи. И все же, когда пелена сна окончательно рассеялась, под кожей разлилось нервное желание раскрыть глаза и убедиться, что не бредит. Стараясь не дышать, чтобы ненароком не разбудить, Эрен осторожно разомкнул веки и покосился на черную, блестящую под лучами солнца макушку на своей груди. Сердце мгновенно затрепыхалось в грудной клетке, разгоняя чувство эйфорической легкости, словно после первой затяжки сигаретой по утру. Глубокое дыхание теплым воздухом касалось обнаженной кожи груди, едва заметно подрагивали черные ресницы. Эрен медленно вдохнул терпкий запах вишни и родной запах волос Микасы, легонько ткнувшись носом в ее макушку и невольно зажмурился от затопившей все тело дрожащей нежности, смутно похожей на ту, что испытывал когда-то давно. Пальцы машинально сжались на остром плече, теплом даже сквозь тонкую ткань рубашки. Он с запоздалым удивлением осознал, что, казалось, лишь во второй раз в жизни видел лицо Микасы столь безмятежным. Во все остальные ночи, проведенные вместе, меж тонких бровей всегда виднелась напряженная складка, сон был беспокойным и поверхностным из-за частых переживаний и слез. Но теперь все будет иначе: если уж она смогла вытравить эту грязь и мерзость из него, то он не имеет права подвести, будет обязан сделать все, чтобы никакой дряни больше не было места в ее жизни. Сохранить ее сон таким же крепким и безмятежным, чтобы иметь возможность любоваться сонным лицом, нежиться в объятьях и защищать от любых кошмаров. В груди становилось невыносимо тесно от невозможности каким-либо образом выразить распирающие изнутри чувства. Хотелось так много: обнять ее, зарыться во взъерошенные волосы, прижать покрепче, словно впервые за эти три года она стала настолько реальной и ощутимой в его руках, коснуться губ и снова собрать их яд своими, травиться им до потери рассудка. Но не хотел будить. Она заслужила все время мира, а сейчас — просто отдохнуть после вчерашних практик и последовавших за ними действий. Эрен окинул взглядом комнату. Показалось, что даже его привычно темная и унылая конура преобразилась в мельчайших деталях, словно каждый предмет источал какой-то незримый свет, трепет, замерший в прохладном воздухе. Вчера, после жарких поцелуев и крепких объятий, которыми с трудом насытились только глубокой ночью, уснув без сил, он не успел обдумать произошедшее в подвале. Его мать не была сном, он отчетливо помнил ее голос и запах. Но и поверить в то, что потусторонний мир приоткрыл свои врата лишь для общения матери с сыном, не мог. Это было и неважно. Пусть, что казалось наиболее вероятным, подобное видение было вызвано жидкостью, которую Микаса наказала ему выпить, пусть это была реалистичная игра света, воображения, химических реакций и чуть-чуть колдовского самовнушения, он увидел то, в чем нуждался все эти годы, услышал то, без чего изнывал ночами, мечтая прикончить себя, лишь бы не чувствовать этого сквозного зияния в груди. Теперь на месте жадно распахнутой зубастой пасти затрепетало что-то новое. Сквозную рану затопило благоговение, благодарность, дрожащая нежность и сладостное томление, вязким туманом, наполнившее голову и расслабившее мышцы. Не удержавшись, все же чуть крепче сжал полукруг руки, обнимавшей спину Микасы, мирно сопевшей на его груди, уложив маленький кулак на область, где запальчиво билось сердце, захлебываясь от восторга этим утром. Чуть потянувшись, коснулся губами ее лба, и в груди затрепетало огнем. Микаса вдруг сонно простонала что-то неразборчивое и заерзала в крепких объятьях. Черт, разбудил. Досада и слабое чувство вины быстро исчезли, тем не менее, когда тонкие руки крепче обвили его пояс, а холодный нос уткнулся в ямку между ключицами. — Тебе холодно? — хрипло спросил Эрен, подключая к объятью и вторую руку, с готовностью обвившую ее вокруг спины. Донеслась тихая усмешка. — Вряд с тобой это возможно. Ты же нагреваешься как печка, — Эрен беззвучно улыбнулся в ее волосы. Необычное чувство — словно с груди убрали десятитонную плиту, такое уже было тогда, на побережье после драки, только в тот вечер он все еще испытывал тоску и отчетливое яростное биение внутри. Сейчас же все заполнил лишь трепет, нежность и покой. Однако было еще кое-что. С дрожащей нежностью по сознанию расплылась и привычная тревога, усилившаяся, стоило кинуть взгляд на дверь. Однажды они уже ночевали вместе и просыпались в объятьях друг друга в его комнате. А затем зашла мать, призвала просыпаться, увезла Микасу домой, где уже лежали руины сожженного дотла мира и их первой юной влюбленности. Казалось, что за закрытой дверью притаились новые кошмары, которые только и ждут момента хлынуть внутрь ласкового кокона, разорвать его в клочья, уничтожить нечто хрупкое, снова задрожавшее между ними. К черту. Они его не получат. Крепче стиснув кольцо рук вокруг Аккерман, подтянул ее повыше на своей груди, чтобы поцеловать в висок, а затем снова: в нос, прикрытые глаза, заалевшие скулы, острую линию челюсти, слыша ее тихий, хриплый ото сна смех, проникающий в его грудную клетку. Тонкие пальцы скользнули вверх по напрягшимся мышцам живота, коснулись шеи, зарылись в распущенные волосы, разбудив рой забегавших по коже мурашек. Он хотел раствориться в этом мгновении, остаться в нем навсегда, чтобы не было больше ничего в этом мире, кроме ее ласковых ладоней, гладящих его волосы и шею, тепла ее тесно прижатого тела, ее жадных губ, увлекших в первый утренний поцелуй. Сердце, захлебнувшись восторгом, забилось часто-часто, грозя проломить непригодную для такой силы грудину. В этот раз он не торопился отдаваться горячечной, сносящей голову страсти, граничащей с грубостью. Податливые сладкие губы обжигающе раскрывались, принимая постепенно углубляющийся, тягуче-медленный поцелуй, распаливший жидкий огонь под самой кожей. И он с готовностью отдался этому желанию забыться в ней, смешивая горячее дыхание и тепло тел, прижимая крепко, не собираясь выпускать больше никогда, ловя каждый глухой полустон и дрожь, запоминая каждый опьяненный взгляд. В груди мучительно заныло от осознания, что Микаса, казалось, чувствовала то же самое. — Я же обещала, — на мгновение отстранившись, тихо улыбнулась Микаса, прижимаясь лбом к его лбу. Его пальцы продолжили ласково оглаживать ее скулы и линию челюсти, словно невольно стремился касаться ее как можно больше, не разрывать связь. — Обещала, что мы еще увидимся…