Пропащие ребята

And I laugh as I drift in the wind Blind dancing on a beach of stone Cherish the faces as they wait for the end A sudden hush across the water And we’re here again And the sand and the sea grows I close my eyes Move slowly through drowning waves Going away on a strange day My head falls backs and the walls crash down And the sky and the impossible explode Held for one moment I remember a song An impression of sound And then everything is gone forever…

— The Cure — «The Strange Day».

Назойливое мигание света в просторном помещении первого этажа отдавалось резью в глазах. Приходилось то и дело морщиться, потирая переносицу. Только не закрывать глаза, чтобы не возбуждать вызванную световыми вспышками лавину мысленных образов. Погода за высокими окнами не на шутку разбушевалась. Приглушенный желтый свет на стенах то и дело вспыхивал отсветами сверкающих молний в темной пучине тяжелых туч. Домой будет добираться тяжеловато, особенно при учете, что он туда не особенно-то и торопится. Жаль, оставаться среди поехавших фриков, собравшихся в кружок для обсуждения своих психических травм, — перспектива не многим лучше. Взгляд вновь скользнул с пустых стен пространства, не захламленного ровным счетом ничем, кроме столов и стеллажей с книгами. Замер на темно-зеленой жилетке молодой женщины с приветливым мягким выражением лица. Она сочувственно отзывалась на каждое слово, которое вылетало изо рта очередного поехавшего подопечного, что мял в руках замызганную мягкую игрушку. За последние пару месяцев ни раз возникали сомнения в квалификации специалистки, проводившей эти встречи, но все было лучше, чем трепыхаться внутренне в кабинете Ханджи Зое, каждый раз видя ее смерть за смеженными веками. По крайней мере, эту Нэнси из центра психологической помощи он не знал в прошлой жизни. — Ты молодец, Фред, — ободряюще кивнула женщина и сжала его плечо. Все присутствующие вяло захлопали мужчине, что нашел в себе смелость рассказать о своих переживаний во всеуслышание. — Я хочу сказать, что у тебя действительно большой прогресс в высказывании своих чувств. Как ощущения после того, как смог высказаться? Фред, лысоватый мужчина в очках с толстыми стеклами, утер платком распухший красный нос и пожал плечами. — Облегчение, наверное. — Замечательно, — закивала Нэнси, вновь улыбнувшись. — Это и есть цель наших встреч — вернуть вам покой. Но помни, что если ощущаешь дискомфорт, всегда говори. Мы не должны заставлять себя открываться, если нам это претит. Участники круга согласно закивали. Эрен вновь потер пальцами переносицу и уставился на пустующее место в середине их круга. В помещении сильно веяло разряженным воздухом, за окном поднявшийся ветер трепал черные кроны деревьев, едва различимые в сумеречной полутьме. А дождь так и не начинался. Игрушка плюшевого медвежонка перешла в руки к соседу Фреда. Женщина средних лет, смуглая и черноволосая, с перепуганным взглядом темных глаз должна была говорить следующей. Звали вроде Элис. Или Эллен. Имена участников этого круга откровений не откладывались в голове. Не было смысла их запоминать. Все равно все они были лишь набором из страхов и тревог, клубок которых сердобольная Нэнси пыталась распутать и научить жить с этой болью внутри, пусть и называла это общим стремлением к покою и легкости. Едва ли. Тут было слишком много тех, чье бремя были не облегчить тупыми разговорами о чувствах. — Итак, Хелен, — начала Нэнси, — чем бы ты хотела поделиться сегодня? Я помню, что на прошлой неделе тебя тревожили ночные кошмары. — Да, — женщина тяжело сглотнула, уставившись на игрушку в своих руках. Плечи нервически поднялись и опустились от рваного вдоха, нахмурились тонкие брови. Освещение вновь мигнуло (после атаки с электричеством часто бывали перебои), и она вздрогнула. — Вчера мне снова снилось… Все то же самое, но более реалистично. — Мы готовы слушать, если ты готова поделиться этим, — ободряюще проговорила Нэнси. Женщина нервно улыбнулась. Пальцы крепче сжали игрушку. Эрен слегка сощурил глаза, вглядываясь в ее лицо. Да. Это та самая женщина, которая страдала от приступов панических атак и ночных кошмаров после нападения онрё, потому что едва успела спастись от них. — Я снова была там, — начала она, не отрывая взгляда от игрушки. — В том сарае. Было темно, так мало воздуха. Душно. Я пыталась нащупать хоть что-то, но рядом словно не было ничего — только пустота. Я пыталась звать на помощь, но не могла произнести ни звука, словно онемела. А они… — она прикрыла глаза, устало выдыхая, снова дрогнули острые плечи. — Они были снаружи. Они выли, скребли ногтями по стенам. Так близко, словно уже оказались рядом. Я водила руками в темноте, но ничего не чувствовала. А их вой только становился громче. Потом… чавканье, словно отрывали кусками мясо. Хруст. Как будто ломались кости. И стук. Они стучали со всех сторон так громко. Меня всю трясло. Я… я пытаюсь кричать громче, но не слышу ни звука. А вой и чавканье все ближе. И меня… — она снова сглотнула, нервно сжав игрушку. — Меня словно парализует. Я не могу двигаться, совсем. И это ощущение, будто… Будто воздух вокруг стал густым и липким, будто меня утягивает куда-то, а я не могу пошевелиться, не вижу, не могу дышать. А потом все затихает. И я вижу это лицо, — она тихо всхлипнула, жмуря глаза. Нэнси поджала губы с явным волнением, как бы клиентка не впала в приступ панической атаки. — Бледное, в венах и кровоподтеках, черные глаза навыкате, распоротый до ушей окровавленный рот, который тянется ко мне. Я не могу двигаться, я… Меня словно сдавило чем-то липким и вязким. И… боже, — она сдалась. Опустив плечи, накрыло ладонью лицо, мелко вздрагивая. — Все в порядке, — участливо проговорила Нэнси. — Если это слишком тяжело… — Я смогла спастись, — вдруг перебила ее женщина. — В этот раз оно меня не сцапало. Я начала молиться, прямо во сне. Не знаю как, но почему-то подумала, что это может помочь. И все вдруг рассеялось. И я проснулась. — Хелен… — с восхищением покачала головой Нэнси. — Ты понимаешь, что смогла сделать? — женщина шмыгнула носом, поднимая взгляд. — Ты смотрела в лицо своему страху и победила его. Ты противостояла ему и заставила отступить. Это первый шаг и самый важный. Их слова стали тише. Эрен отвернул голову в сторону, невольно отрешаясь от потока похвалы. В кругу из двадцати человек были разные люди: кто-то пришел бороться с ночными кошмарами и страхом жить; кто-то пытался побороть зависимость от алкоголя и веществ, вызванную все теми же попытками отрешиться от вечного страха и тревоги; кто-то пришел с потерей близкого, погибшего в атаке бестелесных духов. Были калеки; были люди с выцветшими лицами, видевшими смерть своих знакомых и родных; были те, кто чудом спасся, но так и не смог забыть. Он присутствовал на этих встречах достаточно, чтобы понять: не все, чьи трупы разбирали целый месяц по разным уголкам города, были чьими-то обидчиками. Просто те, кто оказался не в том месте, не в то время, потому что зачинщики этих нападений при всей своей силе не были в состоянии контролировать целую толпу голодных духов, жадных до любой живой плоти. Это был фактор ошибки и неосознанные жертвы, ценой которых была достигнута главная цель. И все это было слишком знакомо ему самому. Смерти, которых не должно было быть, но которые, тем не менее, произошли, потому что ненависть и злоба сжигает все на своем пути, ослепляет слишком сильно, чтобы можно было разглядеть дело рук своих. Это все уже происходило однажды. И вот снова. — Эрен, — он вздрогнул и перевел взгляд на Нэнси. Рука соседа слева протягивала ему игрушку. Все участники круга выжидательно смотрели. На мгновение их лица вспыхнули огнем, деформированные, обожженные, изувеченные, без глаз, с обугленными костями черепов и клоками волос — черные тени людей глядели на него, восстав из недр земли, где нашли свое пристанище тысячу лет назад. Тени смотрели на него, будто он был с ними в одном аду. Мгновение — и ничего нет. Только в горле пересохло. Он неловко принял игрушку, передернув плечами под курткой. Рассказ мужчины, который потерял в атаке свою жену, закончился слишком быстро. Теперь все ждали его откровений. — Как ты себя сегодня чувствуешь? Он молча опустил взгляд на черные пуговичные глаза медвежонка с тусклыми бликами потолочных ламп. В воцарившемся молчании снаружи снова протяжно завыл ветер, дыхнув в приоткрытые форточки ноябрьской прохладой и обещанием скорых холодов. Вдалеке глухо прогремело. Но дождь так и не разразился на пропитанную кровью землю. Как он себя чувствует? Как? Участливые глаза Нэнси в ожидании глядели на него среди пары десятков других глаз. Чего она ждала? Как он мог объяснить ей и всем им, что чувствует, будто вообще не должен быть здесь и топтать эту землю? Как объяснит, что, засыпая по ночам, не может отделаться от назойливых кошмарных образов изломанных тел на объятой огнем выжженной земле? Как поделится, что даже в музыке, которой с детства спасался от темноты внутри себя, слышит припадочные крики и срывающиеся мольбы людей, что видят неминуемое приближение своей смерти и крушение всего мира? Как она сможет понять из его рассказа, что все это — не порождение его воображения, а воспоминания о том, что реально было? Как поймет, что он был виной тому, что они называют «мифом о Гуле» в учебниках истории? Как поймет, что он косвенная причина того, что все они сходят с ума от ужаса теперь, а с человеком, который принес все эти разрушения в их жизни, засыпает и просыпается в одной постели каждый день? Как объяснить, что никто из них двоих не понес реального наказания и продолжает жить, словно имеет на это право после всего? — Эрен?..

«Вот так и живу потихоньку. Тяжело свыкнуться, но, думаю, это временно. Человек — падла живучая, ничем не извести», — грудной смех застает его врасплох. Этого решительно не может быть. Он, блять… смеется?

Микаса изначально говорила, что идея навещать всех своих хотя бы косвенно знакомых приятелей из новой-старой жизни не кончится ничем хорошим. Но какое-то природное упрямство, почти детское, вернувшееся с ворохом воспоминаний, заставляло действовать наперекор. Он с неадекватным рвением искал крупицы информации обо всех людях, которых встретил и не встретил в этой жизни.

Луиза была жива. Она уезжала на неделю к своим родственникам в столице.

Все их школьные учителя, оказалось, смогли забаррикадироваться в школе.

Ханнес набухался до зеленых соплей во время отпуска и отделался легким испугом, когда проспался и принял выводок тварей в своем дворе за пьяный приход.

Даже ебаный Гордон Макки валялся в больнице после пьяной драки с местной гопотой. По слухам, ходить он уже не сможет, но то было уже следствие его идиотизма.

Бертольд, оказалось, вовсе съебался из страны за год до атаки, чтобы продолжать образование в более престижном месте.

Но, слыша хриплый голос Райнера по телефону, он никак не ожидал, что дверь ему откроет заросший щетиной, усталый мужик с перемотанной бинтами культей на месте руки.

Его шок отступает не сразу. Ужас накатывает волнами все время, что Райнер пытается разлить чай по чашкам одной левой рукой, отказавшись от помощи. Ужас топит в себе, когда Райнер рассказывает, что все случилось, когда он вывалился из бара после празднования своего первого удачно сданного проекта жилого здания. Он рассказывает, что знатно прихуел и решил, будто его просто не отпустило, а когда понял, несся сломя голову в попытках укрыться где-то. Говорит, что торчал в зассанном подвале жилого дома в трущобах, в котором дико пахло кровью из-за трупов снаружи, и думал, как они докатились до жизни такой. А затем, говорит, услышал детский крик. Он рассказывает, что толпа онрё напала на двух беспризорных детей, слонявшихся по улице, и какой-то импульс вытолкнул его на улицу. Он рассказывает, что было тупо бросаться на бестелесную хуету с куском арматуры, но два пиздюка смогли спастись, пока облепившие со всех сторон твари пытались выпотрошить его. Две спасенные жизни стоили ему руки, отгрызенной почти по плечо, десятков шрамов от укусов и недели лихорадки из-за интоксикации.

Пить, говорит, перестал с тех пор и теперь учится писать левой рукой.

Райнер как ни в чем не бывало прихлебывает чай из фарфоровой кружки, рассказывая, что решил купить что-то красивое в свою холостяцкую халупу, а Эрен глядит на до смешного кукольную чашку в своей руке и не может произнести ни слова.

«Ты знаешь, я думаю, это было своего рода просветление. Знак, что ли?»

Какой нахуй знак?

«На что я тратил свою жизнь? Качался, чтобы впечатлять девчонок и тягаться с крутыми парнями. Учился, чтобы делать дорогостоящие проекты всяких халуп для богатых хуесосов. Пьянки, гулянки… В какой-то момент это повело бы меня по кривой дороге. Ты знаешь, я пока в больнице лежал, читал всякое. Про бога тоже. И вот что подумал. Прикинь, чувак, а если бог пытается связаться с нами всякими способами, но в суете мы просто не замечаем? И ему приходится посылать такую кару, чтобы достучаться до людей. Заставить их раскрыть глаза. Мне пришлось лишиться руки, чтобы услышать его».

Эрен в ужасе. Точнее — в ахуе. Райнер ни черта не изменился и выгреб из произошедшего пиздеца лишь выдуманное чувство вины за обычную жизнь, на фоне которой его «наказание» казалось справедливым.

«Нет, — он качает головой, и Райнер непонимающе поднимает взгляд. Он успел жутко повзрослеть за все время, что они не виделись. Он смотрит, и слова застревают у Эрена в глотке. Готов был доказывать, что все это бред, что никакого бога в произошедшем нет, но не может выдавить ни звука. — Не задумывался об этом».

Ложь, но Райнер расслабляется. Если этот самообман дает ему силы на эту новую жизнь, на которую его обрекла чужая ярость, пусть будет так. Не его вина, что из многих ублюдков, которые пережили «конец света» и вернулись к привычной жизни, он вынес свой урок.

Но то был явно не бог. Его не было и тысячу лет назад, когда после Гула весь мир, едва оправившись от пережитого ужаса, вновь ступил на тропу войн и уничтожения себе подобных.

Не его вина, что дьявол, устроивший бойню тысячу лет назад, не понес никакого наказания, кроме смерти. Не его вина, что девочка, ставшая причиной его травмы и смертей стольких людей, продолжает жить свою жизнь дальше.

Не его вина, что в эту встречу Эрен четко понимает лишь одно: он сам не заслуживает права жить сейчас после того, что сделал.

«Я сейчас взялся за проект строительства детской больницы, знаешь? А в свободное время подрабатываю в зале с детишками, типа легкая атлетика. Выглядит, конечно, пиздец комично вот с этим, — он смеется, двигая замотанной в бинты культей, и Эрена пробивает холодный пот. — Но им вроде нравится. Да и пользы не мало. Знаешь, спортом лучше начинать заниматься в детстве. Правильные ориентиры прививает. Одно только не пойму, — он чешет затылок, озадаченно глядя в свою чашку. — Если это был бог, то за что столько обычных людей полегло? Хороших».

Эрен отставляет чашку, не в силах сглотнуть тошнотворный вкус горечи и крови во рту.

«Ни за что. Смерть просто происходит, не наказывает. Нет тут деления на хороших и плохих. И справедливости тоже нет».

Райнер скребет затылок, окидывая задумчивым взглядом.

«Что ж, пожалуй, тебе виднее», — соглашается, поджав губы.

Виднее, потому что однажды давно посчитали необходимым убить его мать. И не важно, что мотив был не в мести или очищении мира от зла.

Это просто произошло.

Райнер бурно рассказывает о планах своего будущего проекта, демонстрирует свои записи, сделанные левой рукой. А затем приходит его двоюродная сестра, которая и учила его этому. В ответ на ее милую улыбку Эрен может выдавить лишь хриплое «привет», потому что шею саднит фантомной болью от пронзившего ее тысячу лет назад выстрела.

— Я в порядке, — внутри даже все передергивает от набившей оскомину еще в прошлом фразы, за которую Ханджи готова была пиздить. — Я устроился на подработку в порт, — потому что там неплохо платили, и за рабочую смену выматывался так, что сил хватало только на сон. — Учусь, успешно сдал экзамены на днях. Стараюсь поддерживать контакт с друзьями, — наглое вранье. — Вроде жизнь потихоньку налаживается. В холле повисла звенящая тишина. Нэнси тихо кашлянула и улыбнулась. — Это… отлично, Эрен. Едва ли. Во всем этом рассказе, равно как и раньше, не было ни слова про его чувства, только перечисления событий и действий, и то не всегда соответствовавших реальности. Он это знал, это знали все присутствующие, это знала и Нэнси, однажды отозвавшая после очередной встречи и уточнившая, зачем он вообще сюда ходит. Люди, сказала, приходят, чтобы разделить с другими свою боль; чтобы суметь побороть свои страхи. Но в каждом его рассказе — все стабильно хорошо, перечисление сухих фактов и подчеркнуто положительная динамика — откровенное вранье, которое напрягает всех присутствующих. Он и сам не понимал, на кой черт ходит сюда. Может, потому что еще в первую неделю съезда с Микасой уговорил ее ходить к Ханджи на прием, а в ответ пообещал тоже работать со своей головой. Только работать было не с чем — он просто приходил утопиться в чужом горе, то ли, чтоб напомнить себе о недопустимости жалости к самому себе, то ли чтобы отвлечься от собственного дерьма. — Что ж, — она снова прокашлялась и указала рукой на следующего. Эрен протянул сидящей рядом женщине игрушку, только сейчас разглядев ее лицо. Незнакомая. Но бледнее смерти и измождена так, словно готова была упасть замертво прямо здесь. — У нас сегодня новый друг. Мария, мы рады, что вы смогли найти в себе силы прийти сюда. Обещаю вам, что здесь вы в полной безопасности. Незнакомая женщина слабо кивнула и сжала в руках игрушку. Остекленевшие глаза глядели сквозь пустой пятачок в середине круга. — Я пришла сюда, потому что в атаке погибла моя дочь. Ее звали Зофия. Эрен медленно прикрыл глаза, не слышно выдыхая. Похоже, пора ему перестать приходить сюда.

***

Пальцы распотрошили упаковку новой пачки сигарет. Автобус до дома уже подходил к остановке, следующий пришлось бы ждать лишние полчаса, но не решился зайти, когда двери с тихим пыхтением разошлись перед глазами. Автобус, выпустив одного из пассажиров в душные сумерки, неповоротливо потащился дальше по слабо освещенной дороге. Дым с глубоким вдохом ворвался в легкие. Над головой снова глухо прогремело. Гребаный дождь собирался уже который час, но никак не решался пролиться. Не сковывал и холод первых декабрьских дней. Все вокруг словно замерло. Шло только время. Восемь вечера. Микаса уже наверняка вернулась с репетиции со своими дружками-музыкантами. Может, спит. Может, смотрит что-то на кассетах из проката. Может, что-то еще. Наверное, это не слишком важно, он будет дома достаточно поздно, чтобы она успела перестать делать то, что делала. В последний месяц пересекаться удавалось лишь в выходные и в постели в будни. Даром, что жили вместе уже три месяца. Даром, что его занятия в колледже закончились неделю назад. Даром, что работа выпадала только на три-четыре дня в неделю. Просто так было меньше вопросов. Так было проще. Затянувшись очередной раз, побрел по плохо освещенной погребенной под сухой листвой дороге. Либо пешком, либо по пути поймает автобус. Торопиться некуда. Тусклые маячки фонарей проглядывали сквозь переплетения полуголых ветвей, расплывались в темных витринах пустующих магазинов, скользили по стенам домов. Под ногами перешептывалась сухая палая листва, где-то вдали шумел колесами проходящий мимо состав. Все это казалось одновременно чужим, далеким, ведь остров когда-то был совсем иным, и теперь он вряд ли бы понял, что за место здесь было тысячу лет назад. Наверняка какие-нибудь трущобы. Но одновременно с этим до тоски знакомо. Отдавалось образом тихого вечера, пропитанного мягким светом далеких фонарей, в который нес на спине свое единственное сокровище, перебравшее с выпивкой. И тогда они оба были юны, наивны и до боли невинны в своих первых чувствах, еще не запятнанных ни памятью, ни кровью. Эрен невесело усмехнулся. Тогда жизнь казалась пугающе сложной и запутанной. Что же он сказал бы, увидь ее в текущий момент? Все начиналось совсем не так. Да и, откровенно говоря, мысли о том, как будут жить вместе после случившегося в июне, он успешно игнорировал все лето. А затем суета с покупкой дома и переселением в новое, собственное жилье вдохнула мнимое ощущение новой жизни. Все казалось совсем иным, они сами себе казались жутко взрослыми, самостоятельными, свободными от оков прошлого и далекой памяти. По правде говоря, вспомнить первый месяц совместной жизни было сложно. Происходило слишком много всего, слишком много чувств и мыслей. Тогда они обтрахали, казалось, каждый сантиметр дома с ненасытной жаждой голодающих, словно каждый день виделись в последний раз. Он никогда не помнил за собой столь сильного и безумного влечения к плоти. Чувства к Микасе всегда были сопряжены с чем-то возвышенным, едва ли не с благоговением пополам с физическим влечением. Но в те дни крышу благополучно снесло: мало говорили, мало делились переживаниями, но разгорались мгновенно, чтобы тут же обнажиться и сгорать уже друг в друге, плевать днем или ночью, дома или в каком-нибудь затрапезном баре, где Микаса начала периодически выступать. Кажется, в последнее из таких мероприятий он осознал, что делает. Это…

В висках пульсирует кровь, заглушая тяжелый стук ударных снаружи крошечной комнаты. В густом душном воздухе перекрывая тугие гитарные переборы и тяжелый гул баса. Под разгоряченной кожей вслед за гнетущим звуком разливается дрожь. Взгляд вниз, и тело прошивает новый разряд, пуская слабость по ногам, приходится схватиться за край стола, случайно смахнув косметику. Губы вновь плотно обхватывают его (до цветных пятен перед глазами), мучительно медленно скользят вперед и назад, оставляя черный след губной помады на мокрой коже. Ее ногти впиваются в его бедра, пальцы его рук сжимают растрепанные волосы у корней, и по всему телу разносится вибрация, рожденная стоном в ее горле. Он касается его изнутри, и спину выгибает, разнося жидкий огонь по телу. А в груди отчего-то клокочет безумное чувство ярости.

Ее глаза смотрят снизу вверх прямо на него. В опьяненной страстью серости отражаются тусклые блики пары лампочек над старым зеркалом. Ее глаза рождают тревогу, прокатывающуюся по телу следом за возбуждением. Смотрит прямо, не моргая, словно околдовывая полутьмой пронзительного взгляда.

Пронзает знакомой жутью. Он ни разу не видел подобного взгляда в прошлой жизни. В этой же — регулярно, особенно когда на них нет одежды.

Она вновь стонет, плотно сжимая губами его член, оглаживая языком до того медленно, что внизу живота все сдавливает. Глаза заволакивает темная пелена, возбуждение стучит под кожей, разгоняя кровь и бросая в жар. Охватывает противоречивое, но уже знакомое чувство. Он с трудом откидывает со взмокшего лба волосы и отстраняет ее от себя, и вновь пронзает от влажного звука, с которым она выпустила его член из жара своего рта.

«Scarred

Your back was turned

Curled like an embryo

Take another face

You will be kissed again

I was cold as I mouthed the words

And crawled across the mirror…»

Доносится из-за двери, и он находит совпадение почти забавным.

Микаса лишь тяжело дышит, окатывая жарким взглядом, когда поднимает ее на ноги и ставит спиной к себе. Ее бедра отзывчиво приподнимаются, когда рывком стягивает с дрожащих ног длинную юбку и промокшее белье. Она стонет, и линия позвоночника под укрытой бисеринами пота кожей изящно изгибается, стоит ему раздвинуть ее ноги шире и одним глубоким толчком войти во влажный жар. Ее протяжный стон тонет в прижатой к губам широкой ладони, пальцы сжимают края стола. Она вновь отзывчиво вздрагивает, изгибаясь, когда выходит, чтобы снова войти, не жалея, быстро разгоняясь до частых глубоких толчков. Пот катится градом, она только шире расставляет ноги и жмурит глаза, часто дыша и хрипло выстанывая приоткрытыми губами в смазанной помаде. Он не может не смотреть на это, мысленно повторяя, что это сделал он и даже не губами. От вида ее, извивающейся, полностью потерявшей контроль, развязно подставляющейся под его грубые движения, не в силах сдержать стоны, крышу сносит еще больше.

Его ладонь с резким шлепком опускается на ее ягодицу, заставляя ее испустить тихий вскрик и новый стон; пальцы собирают дрожь с ее спины и груди, опускаются между широко расставленных ног, чтобы коснуться там, где слишком влажно и так назойливо раздается звук их единения. Микаса запрокидывает голову, почти вскрикивая, когда касается ее, свободной рукой обхватив шею. Сам не понял зачем.

«Эрен, пожалуйста» пожалуйста», — шепчет в каком-то лихорадочном запале между хриплыми стонами, между шлепками их голой кожи.

Он нещадно вбивается в нее, заставляя ее спину изгибаться сильнее, а грудь больше приподниматься над столешницей. Взгляд падает на зеркало. Пара мгновений, новый стон, и все тело прошивает ужас.

Буквально на мгновение в отражении видит нечто иное. Он видит ее, полураздетую, разгоряченную и объятую страстным желанием, но словно из другой жизни. И сам он — в расстегнутой рубашке с ремнями УПМ на плечах, словно снова семнадцать, только вместо мечей держит в руках обнаженную подругу. И мысль, резкая, глупая, странная: капитан их убьет. Только вокруг — хлам и густой спертый воздух, наполненный их запахом и дыханием. Вокруг — грязь, дерьмо и полутьма готского бара на окраине.

Микаса кончает слишком быстро, чтобы прошившее все тело омерзение к самому себе успело все испортить. Приходится зажимать ее рот ладонью, крепко прижимая влажной спиной к своей груди, в шоке вглядываясь в их совместное отражение.

…было слишком очевидно. Он несся к ней со спущенными штанами даже, когда не слишком хотел. Всего лишь отчаянная попытка доказать самому себе из прошлого, что теперь имеет на все это право. Теперь может касаться где и как они оба этого хотят, в любое время и почти в любом месте. Теперь имеет право на нее, пусть в прошлом мог одаривать лишь долгими взглядами. Пожалуй, тогда все переменилось. Бегать от самого себя было бессмысленно. Они сменили окружающее пространство, но суть продолжала гнить. Эрен притормозил, провожая взглядом очередной автобус, проползший в вечерней полутьме мимо по пустынной дороге. Два длинных луча ищуще осветили серую ленту. Где-то вдали послышался смех и стук захлопывающихся машинных дверей. Похоже, сегодня он придет совсем поздно. И вранье про долгие занятия уже не спасет. Пальцы вынули из пачки новую сигарету. В озарившейся язычком огня на мгновение полутьме вновь послышались его шаги. Видимо, тогда это и началось. Мнимая броня пала. Все встречи и разговоры с друзьями — воспоминания о них же из прошлого и последней битве; телефонные звонки отца, частенько глубоко ночью в подпитии, — память о его перекошенном ужасом лице в катакомбах Райсов; и, самое жуткое, — Микаса. Женщина, к которой стремился всем существом, вероятно, во всех своих жизнях, стала настоящим проклятьем, ведь вынимала из его подсознания самые яркие и безумные воспоминания. Все разом поменялось. Вместо встреч с друзьями — вечные отговорки и вранье. Вместо музыки — глухая тишина или шум города. Вместо жаркого секса и нежностей — попытки отстраниться и гнетущее молчание. Армин (единственный, кто не вызывал этих жутких ощущений) говорил, что они слишком поспешили со съездом. Стоило дать себе время привыкнуть друг к другу в новых условиях, а не бросаться с места в карьер. Но было уже поздно: все начало рушиться со скоростью света, а он даже не успевал подставлять руки, чтобы ловить весь этот камнепад. Они редко разговаривали, редко проводили время вместе, а когда умудрялись — все ощущалось как-то неправильно. Грудь все еще распирало от тоски по ней, даже присутствующей рядом, но ничего не получилось исправить. Любое слово — мимо, любое действие — впустую, любая попытка вернуть похеренное — новый вал воспоминаний и паники. Они перестали спать друг с другом, почти исчезли касания и нежность. Микаса дико бесилась от постоянных отказов, еще больше от попыток сделать ей приятно через силу. Злилась до того, что переставала разговаривать. Ко всему уже случившемуся пиздецу прибавилась ругань, совершенно бессмысленная и некрасивая. Он дурел от вечных назойливых мыслей, что своим поведением добьется только одного — ее ухода. Дурел от ревности при мысли, что кто-то уже мог появиться. Дурел от мысли, что в прошлой жизни она могла быть счастливом с другим после его смерти. Еще больше одурел и натурально охуел, когда увидел, что Микаса не бросила свои колдовские игрушки. Этот момент они тоже не обсудили перед съездом. Головой понимал, что вряд ли Микаса продолжает гадить кому-то своими ночными ритуалами, но каждый раз бросало в холодный пот, а затем и в откровенную ругань. Он злился на сам факт присутствия подобных вещей в их жизнях; она злилась на недоверие и попытку вычленить эту часть из ее личности. Почему-то ей было важно продолжать эти практики, чем бы они ни были. Хлопали двери, стены тихого домика у побережья дрожали от крепких выражений, и Эрен сам не понимал, что именно так сильно сносит крышу. Это же часть ее, чего так беситься? Пару недель назад разругались вдрызг. Был важный экзамен у абсолютно неадекватного профессора латыни, к которому готовился с мылом в жопе. Многих отправляли на пересдачу. И вот, едва сам сел отвечать билет, готовый отправляться в пешее эротическое следом за всеми, — охуел. Успел сказать лишь пару предложений, пока профессор, приняв весьма блаженный вид, одухотворенно слушал и кивал, а затем вдруг пустился в пространные размышления о языках и греческой литературе. До того вдохновленный, словно между делом перетянулся шмалью под столом. В тот день до дома Эрен добрался в рекордно короткие сроки. Ответ был очевиден, и вечер обещал быть томным. «Нахуя ты это сделала?» «Ты сдал?» «Сдал? Я полчаса слушал его хуйню, словно он был под кайфом». «Значит, это был очень хороший ответ». «Я тебя, блять, не просил об этом. Я мог сдать сам. А теперь даже не попросить об этом. Не скажу же я, блять: аннулируйте оценку, моя девушка наслала на вас какую-то ебань». «Я всего лишь хотела подстраховать тебя». «Да ты за меня все решила, а не подстраховала. Как раньше, блять. Снова пытаешься как с ребенком». «Это называется — помощь». «Да хуйня это, а не помощь. Ты в меня верить должна, а не только в свою магию. И опекать меня не надо». «В прошлой жизни я это перестала делать буквально на мгновение, и ты натворил дел». «Как и ты теперь. Только остановиться никак не можешь». Жалить друг друга напоминаниями прошлых грехов было в высшей мере неправильно, но едва ли получалось остановиться, когда красная пелена застилала глаза и все дальше ускользал драгоценный образ невинных в своих не омраченных чувствах детей.

***

Он добрался до дома лишь после десяти вечера, и прихожая встретила приглушенным светом настольной лампы на тумбочке. С тихим лязгом ключи легли на деревянную поверхность. Из чрева дома приглушенно доносились знакомые мотивы приглушенной басовой линии и отчаянный голос Роберта Смита. Густой звук тяжелых ударов отдался за ребрами. Give me your eyes That I might see the blind man kissing my hands… Эрен прижался спиной к стене прихожей, обводя взглядом слабо освещенное пространство. Переехав в этот дом, они значительно перестроили всю обстановку под себя, и некогда приветливый тихий коттедж с тех пор являл собой причудливое подобие оккультной конуры с налетом японского интерьера и рок атрибутами. Обустройством в основном занималась Микаса: щедро развешивала по стенам плакаты их любимых групп, устанавливала полупрозрачные седзи вместо внутренних дверей, заставила углы и тумбы сухоцветами и кривыми свечами. С ее же легкой руки над входной дверью разместился козлиный череп с сентиментальным венком из засушенных цветов. Вокруг вообще стало многовато черепов и темных цветов среди замершей во времени зелени лесного мха и трав под потолком кухни. В гостиной расставила фотографии их друзей и близких, а на одной из стен с помощью Жана и его кистей расцвело персиковое дерево. Как память о Карле. Взгляд скользнул на собственное запястье, где все еще парой тусклых жемчужных линий выделялись материнские бусы. Вряд ли бы она обрадовалась, узнав, к чему пришли ее дети и как запутались в самих себе после стольких лишений и попыток преодолеть горы дерьма. Тяжелый выдох вместо приветствия. Микасы не было в кухне, где на плите, тем не менее, остывал подогретый минестроне, который сам же вчера готовил на ужин. Гостиная встретила монотонным миганием развешанных по стенам фонариков. То расцветало мягким рыжим, то тонуло в густой темноте, в которой острым лезвием едва различимо блестел на стене меч. Эрен отвел взгляд, боясь вызвать очередной поток ненужных воспоминаний. Пластинка с четвертым альбомом Cure черным пятном крутилась под иглой проигрывателя прямо под копией «Падения мятежных ангелов». Эрен едва выторговал у Микасы договоренность не развешивать излишне двусмысленные картины и плакаты в спальне, иначе бы резьбу сорвало еще крепче. Взгляд против воли примерз к изломанной фигуре падшего во мрак Люцифера, пока в висках отбивал тяжелый четкий ритм ударных с пластинки и давил плотный рифф. Как и обычно, из закромов памяти сами собой принялись высвобождаться задушенные крики и эхо тяжелых шагов, от которых сотрясалась земля. Передернув плечами, снял иглу с пластинки. Ноги сами привели к закрытой двери их спальни, но рука, замерев на ручке, все же не решилась открыть. Откупался от собственного решения мыслями, что Микаса могла уже спать. Или снова делать колдовской ритуал, на который ему смотреть не положено. Но Микаса объявилась, когда устроился в гнетущей тишине на кухне в компании тарелки супа. Из-за приоткрытой форточки веяло соленым ветром и монотонным шумом разбивающихся о берег волн, только не видно было ничего, кроме далеких огней порта, увязших в кромешной тьме. И все-таки дождь не хлынул. Она прошла в кухню почти бесшумно. Отросшие чуть больше обычного волосы взъерошены, по полу неслышно полз хвост простого черного кимоно, которое носила дома. В распахнутых полах мелькали фарфорово белые обнаженные ноги и живот. — Привет, — тихо проговорила, проходя к раковине с медным блюдцем. Эрен незаметно дернул уголком рта. Его она обычно использовала при работе с травами и свечами. — Привет, — тихо отозвался, продолжая бесцельно ковырять ложкой густой суп. К чести Микасы или к сожалению, она даже не пыталась играть в нормальность происходящего, как бывало в родительском доме. Не было натянутых улыбок и попыток поддержать вежливость бессмысленными будничными вопросами. Вместо этого звучало шипение пущенной в раковину воды и лязг тарелок, которые принялась намыливать. Взгляд замер на острых плечах, различимых под черной тканью. И все же даже спустя три месяца совместной жизни ловил себя на мысли, что обо всем этом не мог даже мечтать в недавнем прошлом, не говоря уже о совсем далеких днях. Все казалось, что не могли они вот так запросто находиться в одном доме и вести совместный быт, готовить еду, смотреть кино по вечерам, убираться, засыпать рядом. Пусть сейчас все это и выглядело как чья-то насмешка, призванная в очередной раз доказать, что все попытки — бессмысленное мытарство, обреченное на провал. — Я в прокате пару кассет взял по дороге, — проглотив ком тревоги, проговорил Эрен. — Может, посмотрим вместе? — Что за фильмы? — не отрываясь от своего занятия. Только потянулась за кастрюлей на плите, и черная ткань обнажила на мгновение острое плечо и полукруг скрытой под топом груди. — Тот с Бетт Дэвис, про двух бабулек… — «Что случилось с Бэби Джейн»? — Ага. А второй вроде «Пионовый фонарь». Тихо лязгнула угодившая в раковину ложка. Микаса едва слышно усмехнулась. — Интересный выбор. — Я не смотрел, — пожал плечами Эрен, еще в прокате намерившийся взять что-то из японского, чтобы сделать ей приятно. Ненавязчиво. — Это не ужасы. Скорее драма. Про мертвую девушку, которая влюбилась в живого и посещала его ночами. Конец закономерный. — Не нравится? Микаса пожала плечами. — Хороший фильм. Но сегодня вряд ли получится, — Эрен выгнул бровь. Обычно не отказывалась, даром, что он предлагал подобное в последний раз чуть ли не недели три назад. — Мне нужно выучить пару песен к выступлению. Можешь глянуть, потом поболтаем о впечатлениях. Вода в раковине перестала шуметь. Эрен окинул взглядом тонкую фигуру в легкой черной ткани, ловя себя на мысли, что так за весь разговор и не увидел ее лица. Микаса вытерла руки полотенцем и уже вознамерилась выйти из кухни, как ладонь сама собой поймала ее запястье. Серые глаза уставились на него из-за прядей челки. Она выглядела уставшей и слегка грустной, но все же в глубине глаз горело нечто, что уже давно не мог интерпретировать. Будто ждала чего-то. По спине прокатилось мурашками, показалось, что не касался ее целую вечность. Безумие какое-то. И пульс ее, слишком частый, ритмично выстукивал под его пальцами, словно пытаясь донести какое-то сообщение. — Что-то хочешь сказать? — проговорила Микаса, вглядываясь в ответ. Взгляд скользнул с ее глаз на тонкую линию шеи и разлет ключиц, высоко вздымающую грудную клетку и ниже по талии и бедрам в распахнутых полах кимоно. Никаких шрамов, какие были на теле той, кого потерял в прошлой жизни; ни стальных мышц, поддерживавших ее в бою. Она теперь другая: мягче, изящнее, более гладкая, но куда менее податливая, не готовая уступать так легко. И это было правильно: даже после всего произошедшего недавно, она выбирала новую жизнь, почему же его так воротило и так сильно утягивало в прошлое? — Нет. Микаса прикрыла глаза, словно незаметно гася поднявшееся внутри раздражение. Тонкое запястье в звенящих браслетах выскользнуло из его ослабевших пальцев. Все было не так. Он не представлял, что однажды окажется на месте своего отца, охладевшего, молчаливого, закрытого от своих близких из-за тайны, которая травила ему нутро. Только вот у Эрена никакой тайны не было, однако поведение родителя умудрялся повторять в точности… Двое старомодно загримированных под призраков женщин на экране совершали в темноте паломничество к дому избранника мертвой невесты, а его взгляд то и дело косился в сторону узкой щели в двери спальни. Если Микаса и учила что-то, ни единого звука разобрать не мог. Привезенное из старого дома пианино в углу гостиной молчало уже второй месяц, он просто не заставал ее за игрой, постоянно сычуя вне дома. Предложение Микасы попробовать сыграть что-то вместе он деликатно отклонил еще на второй месяц совместной жизни, и более эта тема не поднималась. Мог и согласиться, не переломился бы. Она ведь всего лишь пыталась вернуть былую близости, натыкаясь лишь на пустоту. А теперь и сама пытаться перестала. Все рушилось слишком стремительно. Неужели ради того, чтоб так бездарно все просрать, они встретились в новой жизни? В свои последние минуты в прошлом, помнится, малодушно надеялся, что гребаный бог существует, и его душа каким-то образом не растворится в небытие, чтобы смог хотя бы наблюдать за ней, хотя бы видеть ее. Было ли так, посещал ли ее бестелесным призраком, как дамочки из фильма — понятия не имел, и лучше б сдох, чем спросил. И вот теперь, в жизни новой, все те же гребаные ошибки одна за другой. Омерзительно. Гостиная погрузилась в вязкую полутьму, стоило выключить фильм. Эрен устало откинул голову на спинку дивана. О, он вполне понимал, что с собой делать, пока не вернулись воспоминания. Но теперь все казалось какой-то жалкой попыткой играть в подобие обычной человеческой жизни. Могла ли она вообще быть у того, кому на роду было написано стать дьяволом и уничтожить весь мир? Вероятно, наказания за свои грехи он все-таки не избежал… Добрался до спальни лишь, когда Микаса погасила торшер на тумбочке. Лежала спиной к нему, пока пялился то в потолок, то скользил взглядом по плакатам фильмов, фотографиям, паре гитар в углу и прочим мелочам их спальни. В юношестве все думал, что, если у них с Микасой что-то выйдет, то будут влюблены как ее родители. В итоге от них взяли только бурную страсть, которой хватило на месяц. В итоге лежали задницами друг к другую которую ночь, как наверняка было у его родителей. Не было хорошего примера перед глазами, и свое построить не получалось. Эрен устало потер переносицу. Вдали за окном послышался протяжный гул корабельного гудка. Заснуть вряд ли получится. Он бессмысленно вглядывался в темно-зеленое пятно потолка, вслушиваясь в постепенно выравнивающее дыхание сбоку. Память. Такое наказание. Каждый раз встречать ее, каждый раз влюбляться до безумия, каждый раз вспоминать о том, что сделал, и каждый раз наступать себе на горло, лишаясь возможности дышать. Это наверняка произойдет еще ни раз. Коль уж Микаса обрекла себя на вечные воссоединения с ним, это будет происходить снова и снова, пока мир не изживет себя, и они не станут свободны. А если было бы иначе? Эрен шумно выдохнул, прикрывая глаза. Если бы не это проклятье, если бы они вовсе не встретились и не вспоминали друг друга? Воображение с трудом рисовало чуждую картину: все тот же дом на побережье, только светлый, куда более жизнерадостный, наполненный воздухом и солнечными лучами; заключенный в нем летний день расцветал дрожью легких занавесок на распахнутых окнах, на столах трепетали живые цветы, из спальни доносился смех, звонкий, искренний. Никакого сдавливающего грудь груза воспоминаний. И в игре света и тени, в сверкании кружащейся пыли — то, другое. Пришлось отгонять из мыслей мгновенно расцветший знакомый образ. То другое — тоже светлое. Какая-то другая женщина, в каком-нибудь летящем голубом платье, с длинными светлыми или рыжими волосами, вся излучающая свет и доброту, невинность. Та, к которой бы хотелось тянуться, чтобы стать лучше, а не добровольно нырять в болото такого же мрака и греха, каким был пропитан сам. Та, от которой мгновенно затошнило и сдавило внутренности отвращением. Нет. Дело не в Микасе. Он бы влюбился в нее в тысяче разных вариаций. Хоть тысячу раз пропитанную ненавистью и грехом, которые куда охотнее бы разделил, чем этот удушающе яркий свет в чуждом образе. Это с ним что-то не так. А она все так же оставалась рядом. Не хотелось даже предполагать, что причина может быть в непрожитом в прошлой жизни горе или влиянии принятого ей проклятья, которому она не могла противостоять. Тихий скрип матраса раздался в ночной тишине, когда встал со своей половины. Неслышно обойдя кровать, присел на корточки, сложив руки под подбородком. Микаса уже крепко спала, глазные яблоки под сомкнутыми веками часто вращались; глубокое дыхание касалось его лица; на лице, едва заметно посеребренном ночной полутьмой, разлилось слегка озабоченное выражение. Вероятно, снилась какая-то дрянь. Эрен слабо улыбнулся, несмело протягивая руку к лежащим на подушке черным прядям. Кончики пальцев ласково огладили обнаженный полукруг плеча, едва касаясь лишь бы не разбудить, и в груди затрепетала почти забытая нежность. Без косметики, застывшего нечитаемого выражения ее лицо казалось вновь совсем юным, а она сама — до того беззащитной и обнаженной, что стыд от своего поведения захлестывал еще сильнее. Ей едва ли было легче жить после того, что совершила уже в этой жизни. И он обязан найти какой-то способ разобраться с собой, чтобы не растравить все еще больше. Хотя бы понять, что так мешает. Попытаться начать все заново. — Микаса… — проговорил тише шепота, едва касаясь пальцами ее ладони. Под покровом ночи, пока она не слышит и не смотрит, было словно легче. — Я лю… Резкий звук телефонной трели прорезал густую тишину. Эрен вздрогнул, мгновенно одернув руку от сонно застонавшей Микасы. Проклиная все на чем свет стоит, едва не запнувшись от ковер, выскочил из спальни, где Аккерман накрывала голову подушкой, сонно бурча «опять твой гребаный отец». Эрен уже готов был выпалить целую тираду заскучавшему в пустом доме родственнику, когда поднял трубку телефона в гостиной. — Блять, отец, я же просил не звонить так поздно, мы уже… — раздраженно зашипел, но вдруг осекся. На обратном конце не доносилось ни звука, только едва различимое дыхание. Он воровато покосился на дверь спальни и быстро прошел в кухню, прикрывая за собой. Точно. Суббота, половина второго. Как всегда. Эрен шумно вздохнул и присел на стул возле окна. На обратном конце провода терпеливо молчали. Взгляд замер на едва различимых в полутьме пенных гребнях волн, вновь накатывавших на поросший высокой сухой травой берег. Это происходило каждую неделю. — Она в порядке. Насколько это возможно, — невесело усмехнулся Эрен, вертя в пальцах оставленную Микасой на столе пачку сигарет. — Все экзамены сдала, по многим предметам отлично. Скоро будет снова выступать в местном баре с парой приятелей. Я там буду, так что все в порядке. Мы… — вновь запнулся, сглотнув готовую сорваться с языка ложь. — Мы тоже в порядке. Вроде как. Пытаемся жить дальше. Не всегда получается, как хотелось бы, но… — как же до одури сложно было лгать именно ей. — Думаю, нужно время. Он проговорил в густую тишину и шепот дыхания еще несколько минут прежде, чем идеи для рассказа иссякли, а его отсутствие стало бы вновь казаться странным. Ответом был лишь тихий шорох и знакомое «arigato, Eren», выдохнутое хриплым женским голосом. И вновь гудки. Он устало прикрыл глаза, качая головой. Вынутая из пачки сигарета так и осталась неподожженной в его губах, когда откинул голову назад. Молчаливые звонки начались не сразу. Первый раз был в конце сентября, когда Эрен, подняв трубку, решил, что просто ошиблись номером, но звонки продолжались еще три дня подряд, пока с той стороны не сжалились и не подали знак тихим «konbanwa, Eren». Идзуми ничего не спрашивала, лишь выслушивала то, что он готов был рассказать о ее дочери и их совместной жизни. Хватило ума не сообщать Микасе, раз ее мать соблюдала такую строжайшую конспирацию. Возможно, не была готова говорить непосредственно с ней, но и жить в неведении не могла. Потому подобные «разговоры» стали частью новой реальности, и, пожалуй, это было самое малое, чем он мог помочь. Хотя ночные звонки и вызывали вопросы у Микасы; хотя и приходилось, порой, выдумывать и приукрашивать реальность для Идзуми. Эрен прикрыл глаза, невесело хмыкая. Эти женщины действительно сводили с ума. И поделом. Коль уж в этой жизни связался с их семьей, должен принимать подобные условия. Тогда, может быть, если не поубивают друг друга раньше, Идзуми увидит, как ее дочь идет к алтарю в черном платье, чтобы выйти замуж на последнего долбоеба на острове. — Гриша? Эрен обернулся через плечо, когда Микаса, не обернувшись, подала голос, стоило ему лечь обратно. Слегка кольнуло необходимостью лгать. Снова. — Да, — он лег лицом к ее затылку. Ладонь сама собой неловко легла на талию поверх тонкого одеяла. Носом втянул тонкий запах благовоний и шампуня от ее волос. — Перепил опять. Поймал приступ ностальгии. Микаса молчала. Вся будто замерла под его рукой. Не поверила. — Ясно. Спальня вновь погрузилась в гнетущую тишину.

***

— Лютая бормотуха, — Жан закашлялся, шумно выдохнув в локоть. Стакан с дешевым пойлом из бара с тихим стуком приземлился на столешницу. Эрен едва удержал себя от машинального взгляда в его сторону. Они не собирались всей компанией уже три месяца, и, откровенно говоря, сам не горел желанием пересекаться снова. Психика все еще была далека от стабильности, но Армин решил, что попытки закрыться от друзей приведут к худшим последствиям. И вот, в задымленном, полутемном баре на окраине они уже успели облюбовать дальний стол вчетвером (пока Конни отлучился отлить). Армин, подперев подбородок ладонью, вглядывался в слабо освещенный пятачок сцены, где слонялись едва различимые фигуры музыкантов, настраивали аппаратуру. И среди них — Микаса, высокая, различимая во тьме благодаря фарфоровой бледности кожи. Еще трое — одногруппники из колледжа, чьих имен не помнил. Значение все равно имела лишь она, и это странное чувство какого-то сакрального таинства происходящего, разливавшегося предвкушением под кожей. С детства нравилось, когда она играла или пела, но теперь, когда помнил ее вооруженной мечами, а не низко висящим ибанезом, окутанной кровью, а не клубами дыма и полутьмой… Ощущалось иначе. Словно что-то совсем не изведанное, только для нее из настоящей жизни. — Вот не был бы ослом, мог бы с ней там стоять, — тихо проговорил Армин, не отрывая взгляда от сцены, пока Жан и Саша бурно жаловались друг другу на преподавателей из университета. Единственные умудрились поступить в одну группу. — Ты ж умеешь. Эрен покачал головой, сделав пару глотков безалкогольного пива. — Нет. Это только для нее. Должно же быть хотя бы в этой жизни что-то, в чем она не была бы вынуждена постоянно на него оглядываться, как в прошлом. Теперь она не ждала его решений — действовала сама. Наверное, это даже восхищало. — Эх, а какие бы нацистские марши были под рок? — мечтательно протянул Жан, заслышав их обсуждение. — Закачаешься. — Schwuchtel, — беззлобно фыркнул Эрен и рискнул бросить на него деланно незаинтересованный взгляд. Пока все шло неплохо, никаких воспоминаний и даже навязчивых мыслей о том, какой была роль Жана в жизни Микасы после его смерти. — Да Эрену, судя по рассказам Микасы, достаточно было бы просто томно посмотреть и торс засветить, — хихикнула Саша и, мило улыбнувшись официантке с немыслимым количеством пирсинга, хищно налетела на свои креветки и пиво. — Каким рассказам? — Жан приподнял бровь. Саша вскинула взгляд. — Да она говорила, что девки в колледже клеятся, — пробубнила она с набитыми щеками. — А еще кто-то вечно звонит ночами. — Эге, Дон Хуян, — присвистнул Жан. Эрен вперил взгляд в стену, в ужасе осмысляя, что у Микасы действительно образовались какие-то нелепые подозрения. — Ты давай Аккерман не обижай, а то не посмотрю, что ты друг. Конни тебе яйца на байке-то отдавит за милую душу. — Да нет ничего такого, — поморщился он. — Армин, вы с ним в одной шараге, — пихнула его в локоть Саша. — Что я, вру? На пидора. — Ну… на пидора — не врешь, — тихо усмехнулся Армин. — Да просто девчонки общаться хотят. Там ничего такого. Со мной тоже пытаются знакомиться. Энни уже собирается заказывать футболку со своим лицом, чтобы я носил туда. Эрен мысленно возблагодарил судьбу, что ему и в этой жизни подарили Армина, снова мастерски свернувшего идиотскую тему. — Воинственная секретарша, — выдохнул внезапно возникший Конни, поправляя штаны. — Она юрист. — Чувак, хватит мотней своей трясти перед столом, я только есть начал, — поморщился Жан. — А вчера ты был куда сговорчивее по поводу моей мотни, Жанни, — проворковал Конни, стаскивая пару креветок у возмущенно взвывшей Саши. — Жан, следи за своей лысой подружкой, — она шлепнула Спрингера по рукам под укоризненным взглядом Жана. — Дошутишься, Конни, я тебе разводной ключ в жопу затолкаю. — Тебе бы только что-нибудь в жопу затол… — Да стяните ебла свои уже! — зашипел Армин. — Есть! — гаркнул Конни, вдруг приставив кулак к правой половине груди. Эрен замер, уставившись на него. По спине пронеслось колючим холодом, и мгновенно застучало в висках лихорадочным биением пульса. Все звуки растворились в монотонном гуле в ушах, и никак не мог отвести взгляда, даже пошевелиться. Ебаный Конни даже не понял, что сделал. Он даже не понял, почему так сделал. Нигде в учебниках не упоминался жест военных подразделений Парадиза. Он и сам вспомнил о нем не сразу. Но что-то внутри, нечто бессознательное, запрятанное глубоко, заставило вновь повторить ошибку, как тогда на построении. Словно память о прошлом им управляла. А что если она управляет каждым из них? Что, если они вообще не вольны решать самостоятельно, и каждое их действие уже прописано в прошлом? Тогда все бессмысленно? Потому они влюбляются в тех, в кого влюбляются? Потому ведут себя так? Потому рушат все снова и снова, как это делает он? Потому однажды, возможно, очень скоро он снова сотворит какую-нибудь дрянь, которая оборвет его жизнь в пресловутые девятнадцать? Полутьму бара вдруг заволокло рыжеватыми отсветами, словно зарево гремевших в его голове взрывов. Стелилось клубами едкого дыма. Шквалистый обжигающий ветер трепал оборванную форму на израненных телах его товарищей. А внизу, под их ногами — гора искалеченных, обезображенных тел, раздавленных, обожженных до черноты, и кипящие кровью реки несли ошметки мяса по вытоптанной… — Эй, — лицо Армина возникло перед глазами. Все та же дурацкая рубашка с утками. Его ладонь легла на плечо, ободряюще сжимая. — Ты здесь, — прошептал он, незаметно для остальных, глядевших на осветившуюся сцену. — Ты здесь. Эрен тяжело сглотнул пересохшим горлом и кивнул, неуверенно обежав полутьму, действительно подернутую красновато-рыжими отсветами. Всего лишь лампочки. Все их товарищи сидели рядом в расслабленных позах и глядели на сцену. Армин оставил его, помедлив пару мгновений. Пальцы машинально взлетели к уху, нащупывая металлическое кольцо на хряще. Он все еще здесь. Вдали, в середине сцены, словно сформировавшись из плотных клубов рыжего дыма изящно покачивалась высокая фигура. Тонкие, увешанные кольцами пальцы, едва слышно касались тугих струн темно-красной гитары, рождая из полутьмы и тусклого света постепенно и уверенно проступающий звук смутно знакомого мотива. От другой безликой тени чуть поодаль зазвучали хрупкие скрипочные ноты. Раскатывались тихие касания клавиш, насыщая вязкий воздух сонным дурманом, и взгляда было не отвести, пока монотонные глухие удары в глубине сцены отсчитывали удары сердца. Любимое, знакомое с детства и с прошлой жизни лицо преобразилось, словно взглянул другими глазами. Острые линии проступили из теней, фарфоровая призрачная бледность кожи струилась тусклым серебром по ее лицу, шее и вздымающейся грудной клетке, теряясь в складках черной рубашки. Взгляд почти прозрачных глаз совсем лишился некогда знакомого ощущения ледяной ярости, глядел куда-то сквозь толпу в баре и само пространство, полуприкрытый, отрешенный, словно обращалась к чему-то скрытому вне их досягаемости. Она словно вся пропиталась потусторонним покоем, и гипнотические покачивания ее тела только подтверждали эту догадку — она была не здесь. И темно-красные губы, которые столько раз целовал в этой жизни, но никогда в прошлой, разомкнулись, выпуская до боли знакомые слова, мгновенно вгрызшиеся в сознание: Some folks are born made to wave the flag Ooh, the red, white and blue And when the band plays «Hail to the Chief» They point the cannon right at you, Lord… Словно тому далекому прошлому, что ставило их гордыми рядами перед обезображенным ликом самой смерти, и воздух сотрясали лихорадочные клятвы отдать сердца за общую идею о недостижимой свободе, которая так и осталась детской мечтой и громким лозунгом в солдатской казарме. Оковы тянули слишком крепко, сдавливая даже в других жизнях вечной памятью. Но тогда… Сколько тогда солдат погибало на поле боя? Сколько бы погибло еще, если бы не… Some folks inherit star-spangled eyes Ooh, they send you down to war And when you ask them, «How much should I give?» Oh, they only answer, «More»… С ласковой хриплостью продолжал вещать голос об ужасах, которые так никогда и не закончились. Мир пережил ни одну катастрофу, однако же, продолжал совершать прошлые ошибки, совершенствуя все новое оружие, чтобы произвести еще больше разрушений, убить больше, отобрать кусок пожирнее, сломать сильнее. И главное их оружие — все еще человек, как оно было и тысячу лет назад, как будет и тысячу лет спустя. Из этого гребаного круга было просто не вырваться. Но Она… Эрен неотрывно продолжал глядеть на подсвеченное инфернальным светом точеное лицо, забыв, что вокруг оставались другие люди и загаженный бар. В ней было сосредоточено куда больше. В прошлой жизни она была самым смертоносным солдатом разведки после Леви. Убивала, не сомневаясь, неслась в бой первой. Вся ее жизнь была борьбой и сражением с самой смерти родителей. Это отразилось и в новой жизни, иначе бы она не смогла уничтожить столько людей силой одной лишь своей ярости и колдовства. Но как бы долго ни тлела эта ярость, теперь Микаса стояла перед всеми, отрешенная, потусторонняя и пропитанная музыкой, которую сама же и создавала руками, некогда заточенными исключительно под убийства. Она смогла стать чем-то куда большим, чем была когда-то. Больше, чем смертоносный солдат. Больше, чем ярость и ненависть маленькой девочки. Она оставалась в этом городе и продолжала жить с той болью, которую нанесла себе и окружающим. И она не забивалась в угол, не бежала памяти, которая бросала его в лихорадочную дрожь. Она снова оказалась сильнее. It ain’t me, it ain’t me I ain’t no millionaire’s son, no It ain’t me, it ain’t me I ain’t no fortunate one, no… Кожу сковало мурашками. От этой силы в ней сдавливало все внутренности и сбивало дыхание. Мог лишь смотреть и сходить с ума. Как она умудрялась? И как умудрялась тянуть его жалкую слабость на своем горбу, не бросив по дороге? Серые глаза поглядели точно на него в мареве тугих переливов мелодии: It ain’t me, it ain’t me I ain’t no fortunate one.

***

— Шо творят головы! — одобрительно затараторил Конни, стоило вывалиться всем вместе из бара спустя полтора часа. — Я куплю твой альбом. — Пока могу продать только с фотографиями, — тихо усмехнулась Микаса, будто ненароком ныряя лицом в букет темно-фиолетовых ирисов, которые ее незадачливый кавалер додумался подарить после выступления. — А че там с номерком той скрипачки вашей? Я бы не прочь дать ей подергать за струны своей души. — Уймись, — закатила глаза Саша, за ухо оттаскивая его в сторону. — Девчонка занята, сказали же. — Да я ж просто так!.. Ай, ебнулась? — получив по хребтине, жалобно завыл Конни. Армин лишь покачал головой и поспешил к дружеской заварушке, чтобы внести хотя бы один процент работоспособного мозга в троицу впереди. Эрен тихо усмехнулся, вглядываясь в четыре фигуры, подвижными тенями замелькавшие по влажному от мелкого дождя асфальту на фоне множества ночных фонарей и глухих стен домов. В ладони впервые за продолжительное время покоилась прохладная ладонь Микасы, но та, ощутив его жест на выходе, лишь одарила многозначительным взглядом. — Кто бы мог подумать, что этот пень окажется таким ловеласом, — тихо пробормотала, словно самой себе. Эрен едва слышно улыбнулся в ответ, медленно шагая вместе с Микасой чуть поодаль от товарищей, образовавших руками на плечах цепь из четырех тел. Картина отдавалась чем-то смутно знакомым из далекого прошлого. Наверняка и тогда они хотя бы раз бродили по ночному городу слегка навеселе. И тогда пустые кварталы оглашали военные песни о солдатском долге родине. Теперь же молодые голоса сливались в нестройном хоре, говоря совсем иное: People try to put us d-down, Just because we get around! Things they do look awful c-c-cold, I hope I die before I get old (Talkin' 'bout my generation)! Он мог различить голос почти каждого из их в отскакивающем эхе тихой ночной улицы далеко за городом. Живые, настоящие, молодые, и вся жизнь впереди. Не поломанные войной, настолько блаженные, что от стабильности им становилось скучно, несмотря на вечные угрозы современного мира. Теперь они могли дерзко выкрикивать строчки о смерти, не задумываясь о реальности смерти в молодом возрасте. Быть может, ради подобного и были совершены его руками те ужасы? Теперь хотя бы они были свободны, а двоим, укрытым грехом и кровью, оставалось покровительственно наблюдать со стороны. Эрен покосился на белеющий в полутьме профиль Микасы рядом. На ее лице разлилась заметная усталость после почти часа выступления и бокала пива. Такой расслабленной и задумчивой он тоже почти не видел ее в прошлой жизни. И тогда, давно, когда все вместе гуляли по ночному городу, он наверняка не смел ничего сказать ей о своих мыслях и чувствах, не говоря уже о конкретных действиях. Но то было раньше. Теперь может и даже должен. Микаса тихо охнула, когда руки внезапно обвились вокруг ее талии, смяв кожу плаща, и, подняв над землей, унесли за пару шагов в расщелину первой попавшейся подворотни. Ее спина прижалась к стене, стоило расставить руки по сторонам, словно перекрывая пути к выходу. Темные брови выгнулись. — Ты чего это? — недоверчиво спросила, хотя расцветший на скулах румянец и понизившийся голос не смогли скрыть реальной реакции на его действия. Эрен тяжело сглотнул, вдруг впервые за долгое время ощутив такой прилив влечения к ней, заклокотавший пульсирующим жаром под кожей, и подался чуть ниже, почти нависая. — Выпил, что ли? Тебе ж нельзя. — Ни капли. — Тогда это странно, — хрипло проговорила Микаса, и серые глаза чуть потемнели. Ее грудь стала вздыматься чаще. — Можешь проверить. — Это как же? — выдохнула почти в самые его губы, позволив приблизиться еще сильнее. Вместо ответа накрыл ее щеку ладонью, а приоткрытый рот — губами, проглотив ее судорожный выдох. Все ее тело ощутимо пробило волной, стоило прижаться теснее, впитывая обещание живого тепла сквозь слои одежды и дрожь. Она податливо приоткрыла рот, голодно вцепляясь тонкими пальцами в его куртку, притягивая ближе, словно боялась, что снова отстранится. Но Эрен лишь отвел ладонь с ее щеки, ласково зарываясь пальцами в волосы, чтобы прижать ее теснее. Узкие ладони беспорядочно скользили то по груди, то перебегали на спину, судорожно сжимая холодную кожу куртки в поисках живого тепла. Внутри нарастал невыносимый жар от осознания, как сильно она истосковалась по его прикосновениям. — Эрен… — беспомощно выдохнула, податливо выгибая шею под жаркие поцелуи, осевшие на ее горле невидимыми ожогами. Даже в декабрьскую прохладу казалось, что горел от ее несдержанный вздохов и звука своего имени на ее губах. Ладони жадно заскользили по знакомым изгибам талии, сжимая, притягивая ближе, ускоряя рваное дыхание над головой влажными поцелуями на ее ключицах. — Ты там была жуть как хороша, — сумел выдавить из себя, оторвавшись на мгновение от ее шеи, лишь чтобы начать покрывать беспорядочными поцелуями ее щеки, нос и губы, придавливая теснее к стене. — Вот как, — дрожа, прошептала в ответ. Эрен рвано втянул воздух, ощущая, как ее нога медленно скользнула вверх по его бедру, оплетая чуть ниже пояса. Так близко, что почти ощутил исходящее от нее пьянящее тепло. В висках застучало громче, и все тело сделалось слабым, словно лишившись опоры. Тонкие пальцы снова сжали ворот его куртки, вынуждая склониться ниже к ее губам. Потемневшие серые глаза окатили огнем нетерпеливого голодного взгляда. — Может, скорее пойдем домой и покажешь, насколько тебе понравилось? В ее взгляде мелькнул мимолетный страх. Боялась очередного отказа. Эрен слегка отстранился, только усиливая разлившееся по красивому лицу выражение тревоги. — Пойдем, — коротко ответил прежде, чем присесть перед ней и закинуть за спину, пока не опомнилась. В шею донесся жаркий выдох, сорвавшийся с губ от неожиданности. Эрен лишь тихо усмехнулся ее реакции и шутливым возмущениям, наслаждаясь знакомым весом на своей спине. Ушедшие чуть вперед товарищи приветствовали идиотскими шутками и новой волной нестройного пения.

***

I chose an eternity of this Like falling angels the world disappeared Laughing into the fire, is it always like this? Flesh and blood and the first kiss The first colors, the first kiss The walls and the ceiling move in time Pushing a blade into my hands Slowly up the stairs and into the room Is it always like this? Dancing in my pocket, worms eat my skin She glows and grows with arms outstretched Her legs around me…

— The Cure — «Siamese Twins».

— Ну и как тебе «Фонарь»? Эрен обернулся через плечо в сторону Микасы, скакавшей на одной ноге в попытке стянуть тяжелые ботинки. Дошло не сразу, слишком сильно был затуманен разум то ли предвкушением, то ли мнимым затишьем перед готовой сорваться бурей. Он оставил ключи на тумбочке и, в два шага преодолев расстояние, присел на одно колено перед Микасой. Ладонь уверенно обхватила щиколотку, заставив Аккерман вцепиться в его плечи. — Я не досмотрел. Но в целом — депрессивно. — Азия, — глубокомысленно выдохнула Микаса, будто покраснев, когда занялся второй ногой и поднял взгляд. Свет лампочки распространял едва ли не божественную эманацию вокруг ее головы, и острые черты лица, и темные линии макияжа вдруг преобразились, обратившись какой-то необъяснимой добротой, и эта божественная доброта протянула ладонь к его лицу, ласково огладила щеку, словно сама не зарделась от румянца. Ну конечно, она всегда была на его стороне, даже тысячу лет назад, когда выбрала убить его, чтобы прекратить эти мучения. — Я хотела предложить посмотреть вместе сейчас, — проговорила она севшим голосом, — но теперь могу думать только об одном. — О чем это? — протянул Эрен, мягко проводя скользящие узоры на кончиках пальцев по внутренней стороне обнаженного бедра под подолом юбки. Микаса прикрыла глаза, втягивая воздух одним длинным вдохом. Несмотря ни на что, продолжала реагировать на него настолько ярко. Это заставило слегка улыбнуться. — Ну же, — подначивал он, свободно скользя ладонью по гладкой коже, пока не достиг кромки ее белья. Тонкие пальцы вновь вцепились в его плечи. — Я ведь не пойму. — О том, чтобы поскорее нам обоим оказаться без одежды. И чтобы ты был внутри меня, — терпеливо выдавила Микаса. Эрен мягко усмехнулся и оставил поцелуй-обещание на ее колене. — Всего-то. Возможный ответ Микасы перекрыл удивленный возглас, когда перекинул ее себе через плечо и понес в спальню, решив, что начинать заново точно стоит без экспериментов. Вероятно, действительно заставил ее ждать слишком долго: стоило только опустить ее на кровать, как Микаса тут же рывком потянула на себя, схватившись за футболку. Потеряв равновесие, придавил ее собой, расслышав как будто издалека беззаботный смех. В прошлой жизни это был слишком редкий звук. Он отстранился на мгновение, глядя в раскрасневшееся лицо и блестящие глаза лежащей девушки, и сам не мог не улыбнуться растянутым в счастливой улыбке губам. Поцелуй приземлился на кончик ее носа, вновь заставив смущенно фыркнуть. Микаса не теряла времени зря: воспользовавшись промедлением, выползла из-под него и мгновенно оседлала сверху. Футболка скользнула вверх вслед за ее нетерпеливыми руками, и ему осталось только лечь на спину, позволяя ей руководить процессом. Наблюдал из-под полуопущенных век, как она высвобождает сияние фарфоровой кожи из-под черной ткани снятой рубашки, привлекая внимание полупрозрачным кружевом бюстгальтера. Он машинально протянул руку, едва касаясь кожей гладкой окружности ее груди под тонкой тканью, обещания тепла и мягкости. Пронзивший изнутри трепет от ее вида и судорожного вдоха напоминал о первой ночи, которую провели в одной постели, после первого поцелуя, когда в голове было столько мыслей, а в теле столько желаний, и время, казалось, было на их стороне. Но тогда было не так. Как и тысячу лет назад. Но теперь они, некогда доблестные солдаты, теперь — двое убийц, вероятно, могли наслаждаться его обманчиво спокойным течением. Микаса склонилась, накрывая тенью и теплом своего тела, обжигая кожу шеи горячим дыханием. Под его сомкнутыми веками вновь вспыхнули, словно с тех картин, что так любила Аккерман, обезображенные тела на объятой огнем земле. Кровь. — Какой ты красивый, не представляешь, — коснулся его слуха далекий шепот, и шею обожгло поцелуем. Огонь. Руины древних зданий. Обломки домов. Обугленные скелеты животных и людей, кости, перепутанные настолько, что не разобрать ни конца, ни начала. Растоптанные воспоминания и мечты, разбитые чаяния и опошленные надежды. Крики. А затем, когда голос хрип, оставались лишь слабеющие мольбы. «Господи, помилуй нас грешных». — Эрен, — дыхание коснулось его груди, следуя за прохладой пальцев, очертивших контуры мышц. Он тяжело сглотнул, пытаясь вновь сфокусироваться на ускользающих ощущениях, а не на занимающей сознание вновь картине из прошлого. Он не смотрел, пока шел. Но все слышал и чувствовал. Тяжесть собственного скелета, скрежет костей, грохот шагов и далекое отчаянное «вернись» в дальнем уголке сознания. Шел с единственной мыслью о вознаграждении в конце этого кошмара: в конце он должен был увидеть Ее. В последний раз, чтобы затем оставить доживать дни у дерева на холме в вечных сомнениях и сожалениях. Зубы царапнули по коже низа его живота. Ладони крепче сжали его бедра. Собственные пальцы машинально запутались в шелке распущенных волос, ласково оглаживая. Нет. Он шел без сожаления. Слышать и смотреть было невыносимо. Но он не жалел ни секунды. Ни одной гребаной секунды не сомневался, что иного пути с необходимыми вводными не было. Невыносимо, но необходимо. Он не жалел. Он знал, что убивает людей. Знал, насколько страшно им, насколько нечеловеческий ужас охватывает их и лишает возможности двигаться. Знал, потому что сам пережил то же самое в детстве. Знал и вернул это в стократном размере. Потому что так никогда и не простил и лучше бы убил всех в мире, чем позволил испытать подобный ужас своим близким вновь. Он не раскаивался. Должен был сожалеть, но не сожалел. Может, в этом и была проблема. Может, в нем просто с самого начала не было ничего человеческого. Горячее дыхание коснулось кожи вновь, обожгло губы, когда Микаса вернулась выше. Губы накрыли жарким поцелуем, тонкие пальцы расстегнули джинсы, дразняще скользнули ниже, чтобы… Микаса замерла. Поцелуй медленно разорвался с влажным звуком. Эрен открыл глаза, встречая озадаченный взгляд серых глаз над собой. — Ты издеваешься? — тихо проговорила она. — Чего? — хрипло отозвался он. — Что не так? Эрен непонимающе сдвинул брови и опустил взгляд ниже, медленно осознавая, что никакой ожидаемой твердости под ее пальцами не наблюдается. Обдало волной смущения. Блять. — Бля, — тяжело выдохнул Эрен. Микаса покорно скатилась с него, позволяя сесть. — Прости. — Что происходит? — напряженно проговорила она. Эрен затравленно покосился на нее. Была б его воля — вообще бы не обсуждал это (никогда такого не было, еб твою мать), но Микаса, сидящая в одной юбке и расстегнутом бюстгальтере, все еще взъерошенная и разгоряченная, вызывала жгучее чувство вины своим напряженным видом. — Таблетки, наверное, — он потер ладонью пылающее лицо. Лучше бы вообще не начинали. — Ты их почти полгода принимаешь. Такого раньше не было, — затараторила Микаса, судорожно сжимая пальцами простынь. Вот теперь он точно в дерьме. Ей хватило пары секунд, чтобы вскочить, вытягивая запястье из его едва обхвативших пальцев, и приняться судорожно застегивать белье. — Ты меня за кого принимаешь? Делаешь через силу, когда сам не хочешь, — сбивчиво заговорила она. — Я хотел, — тупо повторил Эрен, слепо глядя перед собой на прямоугольник окна. На небе не разглядеть ни звезды — снова тяжелые тучи, никак не готовые распороть брюхо дождем. — Хотел. — Ну конечно, — прошипела Микаса, направляясь к двери. — Вот так с ничего вдруг. Эрен стиснул зубы в раздражении. — Я тебе давал поводы сомневаться? Едва раскрывшаяся дверь звучно хлопнула, заставив вздрогнуть. — Я тебя вообще не понимаю в последнее время, — Эрен шумно выдохнул, накрывая глаза ладонью. — Ты избегаешь встреч с нашими друзьями. Ты от всего и всех закрываешься. Ты пропадаешь до ночи хер пойми где. Ты врешь мне, хотя знаешь, что я все вижу. Ты ничего не говоришь, — Эрен стиснул зубы до боли. Казалось, что каждое слово вгрызается в плоть острием. Пульс оглушительно стучал в ушах. — Нам постоянно кто-то звонит по ночам, к тебе кто-то клеится в колледже, а меня ты лишний раз даже не обнимешь теперь, не говоря о чем-то большем, и тут вдруг такое? Как я должна поверить? Господи, да ты даже музыку больше не слушаешь! Я тебя не узнаю. — Да не могу я это делать! — вдруг рявкнул неожиданно для себя, вскочив на ноги. — Не узнает она. Я зато себя прекрасно узнаю — того, какого не знал девятнадцать лет, — Микаса побледнела. — И пытаюсь забыть заново, но каждая, блять, мелочь возвращает туда, потому что ничего не изменилось. Я на этих встречах только и делаю, что пытаюсь сдержать этот пиздец в голове от взгляда на их лица. В музыке вечно слышу ебаные крики людей и грохот Дрожи. Даже, блять, во сне я возвращаюсь туда. Блять! — от пинка в сторону дернулась тумбочка. Эрен, тяжело дыша, накрыл лицо ладонями и сардонически рассмеялся охрипшим голосом. — Я думал, эти сраные встречи с мозгоправом помогут — хер там. Я и там вспоминаю о том, что сделал. Даже когда я смотрю на тебя… Господи. В звенящей тишине раздался далекий звук грома. Так иронично, что разрыдаться хотелось, но за последние пять месяцев не мог заставить себя сделать даже это. Словно снова застыл. — Какая-то другая женщина есть уже? Решил, что ослышался. Но когда раскрыл глаза, Микаса глядела прямо на него полными обиды и ужаса мокрыми глазами. — Какая нахуй женщина? — Я уже месяца два подозревала, что ты разойтись хочешь. Эрен округлил глаза. — Ты в края ебанулась? — ее предположение неожиданно разозлило. — То, что я описал, по-твоему, из-за неудовлетворенности отношениями? — Нет, — выдавила она похолодевшим голосом, явно борясь со слезами. — Но я триггер. Ханджи на сеансе говорила, что психика всегда старается отрешиться от болезненного. А я для тебя — главная ассоциациями с самыми дерьмовыми событиями из прошлого. Раз ты пытаешься отрешиться от остальных, то и от меня следовало в первую очередь, а не мучить себя, постоянно пиздя мне, что все замечательно, и ты всем доволен. Эрен замер, не понимая, хочется ли больше проломить стену, либо наорать в ответ. Вместо этого только поднял ошалелый взгляд к потолку, зачесывая волосы назад до боли у корней. — Это ж… — он нервно усмехнулся. — Надо такое высрать. Я ебаный геноцид устроил, чтобы вы все, особенно ты, жили, блять… — Какая нахуй разница, что было тогда?! Мы живем сейчас, хватит бесконечно возвращаться назад. — Какая нахуй разница? — ошалело повторил Эрен, ощущая, что ничем хорошим этот разговор не закончится. От ярости буквально начинало потряхивать. И на кого? На Нее. — Может, такая, что я убил миллионы людей своими, блять, руками, а теперь, помня все это, должен делать вид, что все… — Я сделала то же самое в этой жизни! — рявкнула Микаса. — Не тебя одного мучают гребаные кошмары. Только твое дерьмо случилось тысячу лет назад, а ты все еще там. — Ну извини, что не могу быть таким идеальным… — Кто звонит нам по ночам? — вдруг оборвала Микаса, стиснув зубы. На щеках показались слезы. — Кто-то, кому ты изливаешь свои душевные переживания вместо меня? — Господи, Микаса… — он устало выдохнул он, сжимая переносицу. Над головой пролетел от души запущенная книга. Ударилась в стену. Эрен округлившимися глазами уставился на нее. — Кто?! — Да мама твоя, блять! Микаса замерла, будто еще сильнее побледнев. Вдруг покачнулась, неловко схватилась на стену, и на лице разлилась явная боль, словно пырнули острым в живот. — Что? — Она ничего не говорит, — уже тише добавил Эрен, ощущая отвращение, что не смог сберечь тайну Идзуми. — Просто хочет знать, как ты живешь и что с тобой. И с нами. — Почему не мне… ни разу, — прошептала Микаса, и пришлось отвернуться, чтобы не чувствовать себя еще более погано. Она в миг стала потерянной девчонкой, с которой переживал первые травмирующие события в школе. — Ты и сама знаешь. Сказала пару минут назад. Нормальным людям, не ебанутым как мы, обычно сложно такое принять. Микаса накрыла лицо ладонями, судорожно выдыхая. Уже хотел было плюнуть на ссору и подойти, но она вдруг сама выскользнула за дверь, оставив в одиночестве. Эрен уныло обвел взглядом разбросанные по полу в порыве страсти вещи. Все вновь пришло к одному. Безнадежно. Он медленно поплелся к окну и раскрыл настежь, позволяя прохладному ветру осесть на обнаженной коже торса и лица, слегка охладить пульсирующие в голове мысли. Ладони до боли сжали оконную раму, зажмурились глаза, ветер трепал волосы, пока пытался взять себя в руки и побороть подступающее комом в горле отчаяние. Неужели никогда не получится? За спиной раздался тихий щелчок двери. Эрен обернулся через плечо. Микаса, прижавшись к дверному косяку, все такая же полуголая, устало глядела заплаканными глазами, словно мгновение назад из нее высосало всю душу. — Мы никогда не говорили о том, что тогда произошло, — хрипло проговорила она. Эрен отвернулся, возвращая взгляд на ночной берег и увязшие в его черноте тусклые маячки фонарей. — А стоило. Давно стоило. — Едва ли там есть о чем говорить. — Считаешь? — донесся невеселый смешок. — Двум людям, чей последний разговор был грязной ложью. Двум людям, которые помнят все в отличие от остальных. Может, тебе и не о чем, но мне есть. Я в конце концов убила тебя. И… — Микаса запнулась, заставив обернуть на нее затравленный взгляд. — Либо мы обсуждаем это прямо сейчас, либо… Либо перестаем друг друга мучить — кристально понятный намек. Он вышел не сразу. Малодушно позволил себе провести лишние пять минут в бесплодных попытках привести в порядок расшатанные нервы и унять разбушевавшееся сердцебиение. Микаса обнаружилась на веранде; сидела за столом в тусклом свете светильника торо; от керамического чайника на середине стола вился, тут же исчезая от ветра, слабый пар. Она сидела, поджав одну ногу под себя, укутавшись, как была, в вязанный плед, и глядела в сторону едва различимого в полутьме горизонта. На низком небе снова тяжело влачились тучи, вдали почти незаметно поблескивали, шумя, пенные шапки набегающих на каменистый берег волн; в вязкой темноте, совсем далеко, мигали огни корабля. Эрен замер на пороге, вглядываясь в до боли знакомую картину. Еще совсем недавно этот залив был вместилищем и тайн, высказанных в личных разговорах, и бессмысленных криков в пустоту, и долгого молчания, когда все вокруг рушилось. Прятал в своей шумливой пене все их слова, утягивал так, будто и не было. Он отчего-то очень редко задумывался об этом, даже прожив здесь более трех месяцев. Не обращал внимания. — Странно… — тихо вырвалось у него. Микаса похлопала по плетеному стулу напротив себя. — Садись, — пришлось подчиниться. Аккерман подожгла зажатую в губах сигарету, другую протянула ему и терпеливо ждала, пока и он разберется с зажигалкой, молча вглядываясь загадочно блестящими в полутьме глазами. Она вдруг показалась до одури взрослой. Такой он не видел ее ни в одной из жизней. Взрослой и очень похожей на свою мать. Когда вихрастый дым первых затяжек рассеялся, она шумно вздохнула. — Я не могу говорить за тебя, это ты сделаешь сам. Могу только объяснить происходящее со своей стороны. Тебе показалось, что я идеально справляюсь, но это не так, — Эрен неловко отвел взгляд, ощутив укол вины из-за своего заявление ранее. Тонкие пальцы стряхнули пепел с конца сигареты в подставленную пепельницу. Снова мелькнула крамольная мысль, что в прошлой жизни они никогда не сидели так. Не могли. — Я просто поняла, что нет смысла бегать от прошлого и боли. Ханджи говорила: если пытаться запихнуть в задницу слишком много больших предметов, кишка их в лучшем случае исторгнет, — Эрен выгнул бровь, без труда узнавая в словах Микасы выражения Зое. — В худшем — будут разрывы, кровища и смерть. Так и здесь. Но у меня все несколько… иначе. По твердой деревянной столешнице глухо застучали чашки, когда Микаса неторопливо принялась разливать травяной чай, будто давая себе время на формирование откровений. Отпив из своей, вновь поглядела прямо на него, слегка исподлобья. — Ты ведь до сих пор не понимаешь, зачем я убила столько людей, — Эрен замер, вглядываясь в ее глаза. Этой темы они точно не касались и говорить, казалось, собирались совсем о другом. — Хватило бы и того ублюдка, на самом деле. И Армин отчасти был прав, когда предположил, что этим кровопролитием я пыталась придать маме решимости. Но дело было не только в этом. Эрен выжидательно посмотрел на нее, сглотнув. Внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. Микаса вновь затянулась, мигнув рыжим ободком сигареты, и выдохнула в соленый прохладный воздух, кутаясь в плед. Ее взгляд подернулся задумчивой дымкой и замер на неизвестной точке в стороне залива. — Тысячу лет назад, когда ты… когда я убила тебя, — по телу неконтролируемо прошла дрожь, — мир не погиб. Люди пытались оправиться от пережитого, а затем продолжали жить дальше, словно ничего не произошло. Заводили семьи, строили дома, выращивали пищу… делали новое оружие, организовывали военизированные структуры. Я прожила достаточно после тебя, чтобы понять, что после Дрожи изменялась лишь оболочка, а внутри все осталось прежним. Даже когда в мире можно будет вести войны только с помощью ежей на палках, найдутся идиоты, которые будут отстаивать свое право на кровопролитие. И хуй бы с ними, если бы не одно но» — Микаса холодно усмехнулась. — Тебя сначала чествовали как великого освободителя, понаставили статуй, в учебниках писали. Потом ветер переменился: начали осуждать массовое убийство и жестокость, каялись за такой великий грех. Потом наоборот, — Эрен слегка запрокинул голову, представляя мысленно, как выглядел остров после его смерти. Чего-то подобного он и ожидал, слишком противоречивой фигурой сделался в умах соотечественников. — Наши друзья, кроме Леви, все завели семьи. Растили детей. Я все это видела, — голос словно слегка дрогнул горькой усмешкой. — Я скорбела первое время. Все говорили, что со временем пройдет, и действительно — прошло. Только на смену горю пришла злость, — в поглядевших прямо на него глазах отразилась холодная сталь, то же жуткое выражение, какое видел в больнице отца в тот самый день. Голос вновь подернулся чем-то зловещим. — Я не могу описать, как сильно я злилась. Я ненавидела весь этот мир и каждого в нем. Мне было омерзительно видеть их счастливые лица и слушать жалобы на рутинные тяжбы. Я, — узкая ладонь прижалась к груди, — убила свою единственную любовь, свою семью, единственное свое сокровище в этом мире ради людей, которых даже не знала. Ради людей, которые даже не могли по-человечески чтить память того, кто дал им шанс на жизнь. Все продолжали жить, а я… я осталась ни с чем. Я осталась одна наедине со горем и невыразимой яростью. И когда умирала… — она покачала головой, сдерживая собравшиеся у нижних век блестящие злостью и обидой слезы. — Я не умерла в покое. Я помню. Я молилась вернуться в этот мир снова. И угадай что, — она хмыкнула, утирая мокрые щеки, пока Эрен с внутренним ужасом гнал от себя образ Микасы, стареющей в одиночестве и жуткой ярости, — получилось. Я всегда знала, что найду тебя снова. Только вот оказалось, что первым, что этот мир сделал, сведя нас снова, — отобрал тебя у меня. Опять. Только теперь, как ни странно, даже не будучи солдатом, я могла им отомстить. Всем тем, кто припеваючи жил в прошлой жизни и продолжал жить теперь. Я пронесла эту ярость сквозь тысячу лет, и я не сдерживалась. Все погибшие были связаны с тем прошлым, и при всей чудовищности моего поступка… — она глубоко вдохнула. — Это было очищением. Я, наконец, смогла вырвать занозу, которая нарывала все те годы. Поэтому, — она глубоко вдохнула, обхватывая ладонями чашку, — я смогла и прожить всю ту боль, принять прошлое и отпустить его. Меня до сих пор мучают кошмары о том, что сделала в этой жизни, но это уже дело настоящего времени. И это пройдет со временем. Крыльцо дома вновь объяло безмолвие, укрытое лишь шумом набегающих далеких волн. Он не сразу вспомнил о необходимости стряхнуть пепел с давно истлевшей сигареты и только отрешенно втоптал окурок в дно пепельницы. Услышанное решительно не укладывалось в голове, словно Микаса пересказала жуткий ночной кошмар, а вовсе не их жизнь, разделенную на два времени. Получалось, что у них не было ни единого шанса предотвратить кровопролитие. Микаса все решила задолго до возвращения в Сину. Потому что тысячу лет назад он принял собственное решение. И вся эта кровь — является следствие его решения. — О чем ты думаешь? — тихо спросила Микаса. Он заторможено поднял взгляд. — Не знаю, что сказать. — Тебе не нужно ничего говорить об этом, — вздохнула Микаса. — Я приняла это решение сама. С его последствиями мне жить теперь. Я уже решила, что отпущу то прошлое, которого нам никак не изменить. Почему? — она грустно улыбнулась. — Потому что мы живы сейчас. Мир все то же дерьмо, но у нас есть возможность жить в нем на этот раз, не страшась лишиться жизнь в очередном бою, — почему-то под кожей пробежал холод, заставивший непроизвольно вздрогнуть. — Все уже случилось. Остается только смириться и жить дальше. — У меня каша в голове, — пробормотал Эрен, слепо вглядываясь в тусклый блик света на столешнице. Узкая ладонь мягко накрыла его, слабо сжимая. — Я могу помочь, — кивнула Микаса, слегка улыбнувшись, куда нежнее, чем делала это в последнее время. — Просто скажи, что я могу сделать. Эрен нервно усмехнулся, ощущая знакомые волны подступающей паники под нарастающий в голове гул. Он едва ли сам знал, чем тут можно помочь. — Можешь просто задать вопрос. Мы никогда не обсуждали прошлое, а о нем стоит поговорить, чтобы принять его. Эрен прикрыл глаза. Говорить о прошлом? Задавать вопросы, чтобы вспомнить и узнать то, чего так старательно бежал все это время? После этого останется только открутить собственную тупую голову. Эрен резко выдохнул и вытянул ладонь, будто снова пытаясь машинально отгородиться. Что в сущности изменится, если он примет это прошлое? Легче едва ли станет. Микаса вздохнула в ответ и качнула головой, поднимаясь на ноги. — Я не имею права заставлять, — тихо проговорила она, направляясь к входной двери. В темном мареве тяжелых туч на мгновение сверкнуло, осветив ее фигуру ледяным отсветом. Микаса обернулась, уложив ладонь на ручку двери. — Ты даже не захотел узнать, нашла ли я кого-то после твоей смерти, был ли другой мужчина. Эрен непроизвольно стиснул зубы, невольно намереваясь сдерживать рвущуюся изнутри боль до конца. Вдали гулко прогремело, утонув в шорохе волн. Не смотрел на нее в ответ, предпочитая держаться в полутьме, но знал, что она глядит в ожидании ответа. Вновь раздался тихий вздох. — Я не вышла замуж, Эрен. Я жила с одним мужчиной, когда мы оба были старыми и никому не нужными. Просто чтобы не быть одинокими и помогать в быту. Он был военным, потерял ногу во время Дрожи. Вот и все. — Почему? — тупо выдавил Эрен, сжимая пальцами край стола. — Ты знала, что я уже не вернусь. — Потому что знала, что та жизнь — не навсегда, и однажды я встречу тебя снова. И я видела тебя почти каждую ночь, во сне. И я помнила тебя, кажется, до конца жизни, запрещала себе забывать. Потому что иначе… — она грустно улыбнулась. — Если бы забыла я, то тебя словно бы вовсе никогда не существовало. Только те чертовы памятники, в которых не было ни капли от мальчишки, который спас меня. Он не нашелся с ответом, и Микаса тихо растворилась в полутьме, неслышно затворив за собой дверь. Дала время поразмыслить, вероятно, а он даже вдохнуть не мог, замер как изваяние, пригвоздив взгляд к области в черном небе, где зловеще мигали отсветы молний. Так вот что случилось. Он просто перестал существовать. Не оставалось ни фотографий, ни свидетельств его существования, ничего, кроме чудовищного геноцида, который навсегда закрепил его образ в ума выживших как дьявола из преисподней, как зловещего памятника с чужим лицом и рассказами в учебниках истории, где говорилось о стремлениях и целях, которые он даже не преследовал. Все, что от него осталось — лишь память, и та была слишком слаба, чтобы задержаться надолго в сознании самых близких. Эрен прикрыл глаза, сжимаясь. Вспомнил: была мысль, что должен стереть всем память, чтобы мир начал свою жизнь заново, словно раньше ничего вовсе не было. Чтобы самому перестать существовать даже в памяти. Почему тогда он передумал? Испугался, что тогда люди ничему не научатся? Но этого и так не случилось. Боялся исчезнуть по-настоящему раз и навсегда? Все еще цеплялся за жалкий проблеск своего существования в жизни самых близких людей? Им было бы гораздо проще забыть его и жить спокойно дальше. Но он, вероятно, слишком боялся вовсе перестать существовать, словно никогда и не было. Почему же теперь пытается сделать это? Ведь в последние полгода, похоже, только и пытался, что стереть память о том человеке, которым был когда-то, а заодно и выдавить из жизни себя настоящего. Поэтому Микаса (и многие другие, по правде говоря) сказала, что не узнает его. Но ведь он существовал. Он был тогда. Он сделал этот мир таким, слепил его своими руками. И он есть сейчас, как бы ни омерзительно было осознавать это. И никакие попытки раствориться в чужом горе на встречах с психологом; никакие мысленные стены, никакие попытки прятаться от всего, что наполняет и наполняло жизнь — ничто не в состоянии изменить простого факта: тот человек существовал, и он — тот самый человек. То, что так легко было принять Микасе, казалось абсолютно невозможным принять самому. Просто потому, что она любила его достаточно сильно, чтобы принимать. И, пожалуй, без ее принятия, без нее рядом с собой он действительно сможет сбежать, сможет уничтожить в памяти того, кем был. Стереть. Эрен вцепился в волосы, жмуря глаза. В небе вновь прогрохотало, куда громче и ближе. Он просто загнал себя в стены, которые начали сжиматься и снова давили на горло. Наказание, запоздавшее на тысячу лет. Наказание, которым не наградили те, кто был рядом с ним. Его не уничтожили вовремя, не сдержали, не упрятали в глубокую темницу, как опасное животное. И, пожалуй, уже слишком поздно делать это самому в бессмысленной попытке исправить прошлое. Неожиданный импульс, прошивший все тело, поднял на ноги. В полутьме тихого дома его глухие шаги прошли к приоткрытой двери спальни. Микаса, расчесывавшая волосы на краю кровати, обернулась и замерла. Только тогда понял, скорее прочитав по ее взгляду, что щеки мокрые впервые за полгода. Он сделал глубокий рваный вдох, прижавшись спиной к двери, не в силах совладать с неподъемной тяжестью, сковавшей все тело намертво. А она сидела на месте, глядела так открыто и прямо, без осуждения, без жалости, с таким всепоглощающим принятием, что вмиг сделалось дурно от самого себя. — Мне вечно все говорили, что я должен простить себя, — выдохнул он сдавленным голосом. — Сначала с мамой. Теперь это. Но… Я не жалею о том, что сделал тогда, — собственные слова потонули в очередном грохоте грома за окном. По оконным стеклам едва различимо забарабанили дождевые капли. — Я видел сотни вариантов будущего. Я знал, сколько нам будет стоить проявление милосердия. И я бы сделал это снова при необходимости. Но дело не только в этом, — ощущение, словно гниль и темнота заполняют изнутри, слегка подкосило ноги, и пришлось впиться пальцами в гладкую поверхность двери под обезоруживающим взглядом Микасы, к которой словно пришел на исповедь. — Я хотел отомстить. Я хотел, чтобы они неслись со всех ног и не успевали спастись; чтобы их давило насмерть; чтобы они кричали и молились, но понимали, что ничто не способно их спасти. За все те годы крови и потерь, за весь тот обман и унижение — я хотел, чтобы они отплатили за все. И я не чувствую раскаяния, — прошептал он, ужасаясь от самого себя. Комнату на мгновение осветила ослепительная вспышка белого света от ударившей в залив молнии. Эрен упрямо утер ладонью мокрое лицо. — Но я надеялся исчезнуть после этого вместе с ними. Я должен был стать таким же реликтом прошлого мира, потому что такой дряни в нем больше не было места. Я хотел освободиться и перестать существовать вовсе. Но я здесь. И каждый блядский день я думаю о том, что так не должно быть. Каждый блядский день я виню себя за то, что остаюсь в этом мире, потому что постоянно чувствую, что меня здесь быть не должно. — Но ты был, — шепнула Микаса в ответ, даже не заботясь о слезах на своих щеках. — Ты был и ты есть. И тогда ты был лишь следствием того, что из тебя старательно лепили многие годы. Ты стал оружием для нашего мира, потому что мы нуждались в этом оружии. Но сейчас, — узкая ладонь сжалась в кулак на простыни, — выбор за тобой. Только ты решаешь, быть тебе или нет, и кем тебе быть. Тебе больше не нужно сражаться и защищать кого-то своей жизнью. Солдат давно вернулся домой, и ты можешь снова стать простым человеком, Эрен. Собой. Посмотри, — она вытянула перед собой ладони, — в наших руках больше нет оружия. Оно было там когда-то. Но война уже давно кончилась, пришло время возвращаться с поля боя. Эрен беспомощно кусал губы, сглатывая тугой ком в горле. Все тело горело, в ушах стучал сорвавшийся пульс, руки дрожали, и боялся пошевелиться, ожидая, что тут же упадет замертво. «Солдат давно вернулся домой». Он пошатнулся. Может, дело в этом. Он погиб в бою тогда, а вернулся, когда успел прожить новую жизнь. Не было возможности осознать, что бой действительно давно окончен. Для него он продолжался все эти полгода, и будет длиться дальше, если продолжит прятаться от реальности и прошлого за собственноручно выстроенными стенами. Микаса неподвижно сидела на месте, лишь подалась чуть вперед, когда он, несмело сделав пару нетвердых шагов, опустился на колени у их общей постели и обессилено уткнулся лицом в ее колени. Тонкие пальцы ласково прочесывали его волосы, над головой снаружи темноты сомкнутых век реял ее тихий успокаивающий шепот, а его руки намертво вцепились в ее ноги, обхватили кольцом под коленями, держали так крепко, словно мог сорваться. В памяти сновали обрывки образов той далекой жизни, в которой погиб солдатом, который так и не вернулся домой. Все тот же огонь, кровь, смерти, крики и мольбы, грохот и треск, бесконечное невыносимое количество боли. Эту новую жизнь, казалось, прожил другой: у него были школьные дни, первая робкая любовь, нежность распустившихся чувств, своя боль, прожитая в одиночестве. И он ворвался в эту другую жизнь, так и не осознав, что больше не на войне. Так и не осознав, что этот другой человек — все еще он сам. — Нужно время, — тихо шептала Микаса, ласково оглаживая ладонями его голову и плечи, оставляя поцелуи на макушке и безвольных ладонях, позволяя не поднимать мокрого лица от ее колен. — У меня было время осознать. У всех нас было. А ты… — Эрен оскалился, ощущая почти детскую обиду, захлестнувшую изнутри, заставившую еще более ревностно вцепиться в ее ноги и рвано всхлипнуть. — Тщ… Помнишь, нам на истории говорили когда-то? Про солдат из Вьетнама с ПТСР. Не многие могли избавиться от этого кошмара даже, когда вернулись, — он успел запаниковать, когда Микаса вдруг высвободилась из его хватки. Уже ускорилось поверхностное дыхание, но она всего лишь присела на колени перед ним, стала ближе, обхватила ласковыми руками его лицо, заставляя глядеть на себя. — Я буду здесь. Я с тобой. Даже если понадобится много времени. Даже если не получится. Пока сам не прогонишь, я буду с тобой.

***

You've seen life through distorted eyes

You know you had to learn

The execution of your mind

You really had to turn

The race is run the book is read

The end begins to show

The truth is out, the lies are old

But you don't want to know

The people who have crippled you

You want to see them burn

The gates of life have closed on you

And now there's just no return

You're wishing that the hands of doom

Could take your mind away

And you don't care if you don't see again

The light of day

— Black Sabbath — «Sabbath Bloody Sabbath».

— О чем ты думаешь сегодня? Сам не свой, — мягкий голос Идзуми слишком резко контрастировал с темной дрянью, что неповоротливо ворочалась внутри и озлобленно скалила зубы. Ее белые руки отложили старенький Гибсон на край дивана, который занимали вдвоем уже добрые полтора часа. Эрен поднял несмелый взгляд на ее лицо, абсолютно точно зная, что не станет рассказывать о том, как в последнее время болезненно гложет необъяснимая злость. То ли на самого себя, то ли на мир вокруг. Так злился, что, мог бы, спалил бы весь этот мир дотла, ей-богу. А мама все говорила, что это просто переходный возраст. Только казалось, что это чувство опустошенности, злобы и отчаяния с ним навсегда, и не исчезнет, что бы ни делал. — Все в порядке. Спал плохо, — коротко отозвался он, снова вглядываясь в расстеленную на столе табулатуру песни Боба Дилана, которую сегодня предложила выучить Идзуми. По привычке не возражал, хотя и незабвенного Дилана с его флегматичным голосом и смиренно унылыми балладами про изменяющиеся времена хотелось послать к черту. Но Идзуми он нравился, так что стоило прекратить быть капризным ребенком и не перечить. — Какой стандартный ответ, — беззлобно усмехнулась женщина, поджав губы. От нее было сложно скрыть что-либо, как и от собственной мамы, особенно когда оставался с ней наедине. Взгляд вновь неконтролируемо метнулся в сторону залитого солнцем двора, где Кит Аккерман деланно высоким голосом изображал боевые кличи, повторяя фехтовальные стойки за своей заливающейся смехом дочерью. Ужаснулся тому, как вдруг захлестнуло болезненной тошнотой от этой жизнерадостной картины. Чего толку злиться на тех, кто выбрал не кормить эту дрянь в себе? — Извините. Давайте лучше продолжим, — попытался натянуть вежливую улыбку, снова устанавливая пальцы на струны гитары. Приходилось прилагать усилия, чтобы остужать необычно агрессивную волну, затопившую изнутри. Слегка усмиряло осознание, что для уроков ему доверили гитару Микасы — то есть следовало быть предельно аккуратным. Идзуми лишь покачала головой и вздохнула, вновь перебирая пальцами последовательность аккордов, дополняя легко лившуюся мелодию негромким пением. Настолько меланхолично и смиренно, что казалось, будто скоро зубы заскрипят, но стоически пытался вторить ей. Из-под его пальцев, в начале занятий до одури неуклюжих, все же начали выходить подобия мелодий, пусть и не столь витиеватые и виртуозные, как у Идзуми. Но сегодня будто разучился держать гриф вовсе, то и дело доносился скрип пережатых струн. — Нет, — вдруг мелодия оборвалась, и Идзуми качнула головой, вновь откладывая гитару. Ее ладонь уверенно накрыла его пальцы, останавливая. — Это невозможно. Жар тут же хлынул к лицу. — Простите, я… Сегодня дерьмово получается. — Я не об этом, — вздохнула она и поглядела настолько прямо, будто пыталась просверлить взглядом насквозь. В который раз поймал себя на мысли, что разглядывает ее и невольно прикидывает, какой будет Микаса, когда повзрослеет. — Тебя что-то тревожит. — Глупости. — Не глупости, если это заставляет так напрягаться. Клянусь, я почти слышу, как у тебя зубы скрипят. Эрен шумно вздохнул и так же отложил гитару. Ладонь зарылась в волосы, когда повесил голову. — Сам не понимаю, что со мной. Просто постоянно злюсь и все. Сам не понимаю, на кого. — И тем, что копишь эту злость в себе, только делаешь хуже, — кивнула Идзуми. Эрен невесело усмехнулся. — Что ж мне, ходить и крушить все из-за этих глупостей в голове? Это вроде… как его? Асоциальное поведение. Пройдет, — отмахнулся он и хотел было взяться за гитару снова, но Идзуми вдруг сложила руки на груди и откинулась на спинку дивана, задумчиво вглядываясь в окно. — Мне всегда было интересно. В нашем обществе принято делиться радостью с другими людьми, — Эрен нахмурился, непонимающе вслушиваясь в ее голос. — Мы фотографируем свои счастливые моменты, чтобы потом показывать эти воспоминания друзьям и знакомым. Нас распирает от желания сообщить информацию о повышении, скорой свадьбе или любой другой удаче. Словно хочется, чтобы каждый вокруг отпраздновал с нами этот момент радости, приумножил ее. Мы не скупимся, — она перевела задумчивый взгляд на Эрена, заставив того мигом выпрямиться. — Но как только дело касается нашей боли… Мы стремимся оставить всю ее себе, жадничаем так, словно это последний кусок хлеба. Никто не стремится скорее рассказать о своей боли, жаловаться. Это считается вроде как… слабостью? — Эрен тяжело сглотнул, незаметно для себя сжимая кулаки. Слишком явным стало ощущение, будто ему залезли под кожу. — А ведь логичнее было бы делиться этим. Ведь, чем больше людей узнают об этой боли, чем больше разберут ее по кусочкам, тем меньше останется нам самим. Тебе не кажется это странным? — Не особо, — он неловко передернул плечами, отводя взгляд. — Никому не нужна чужая боль. Люди могут использовать это знание во вред. Идзуми пожала плечами. — И, тем не менее, боль никуда не исчезает, особенно если не дать ей выход. Ты знаешь, очень редко великие произведения, особенно в музыке, были записаны сытыми и довольными людьми? Все шедевры написаны кровью и потом. Болью. Может, поэтому люди и занимаются искусством — это способ поделиться чувством? В том числе и болью. — Думаете? — Я не знаю, — она мягко улыбнулась. — Может и так. А может, я ошибаюсь. Мое мнение — это не истина. Но я точно знаю, что огромное количество боли, выплеснутое в музыку, было услышано теми, кто мучим тем же. Мы вовсе не так одиноки, как нам кажется из-за этой стены молчания. Она поднялась на ноги. Эрен проследил за бесшумным движением ее босых ног по мягкому ковру. Тонкие пальцы рук пробежались по стопке пластинок, пока красные губы беззвучно шептали что-то, словно заклинание, от которого его еще больше загрузило. Сразу вспомнил, как сам нашел отдушину в музыке, которая едва ли была создана из положительных эмоций. — Вот они, британские черти, — наконец, выдохнула она и прошла к проигрывателю. — Пожалуй, Боб Дилан на сегодня откладывается. Давай попробуем это. Я услышала о них совсем недавно, на Парадизе ребята еще не слишком популярные. Микасе и Киту не зашло. А я… даже не знаю. Послушаем вместе? Может, здесь найдется что-то, что откликнется твоей гложущей ярости? Эти песни просто пропитаны болью наших дней. Война, страх, мракобесие… Эрен сощурил глаза, вглядываясь в невнятные мазки синего и красного на черном фоне незнакомой обложки пластинки с лаконичным названием «Paranoid». Идзуми присела рядом, когда залитую солнечным светом комнату заполнил незнакомый звук тяжелого протяжного риффа, словно нечто омерзительное и скалящее клыки неповоротливо придвигалось все ближе, готовое сцапать в любую секунду… Зима в Сине выдалась на редкость холодной. Уже в январе пришлось познать радости жизни на побережье, когда пробирающий до костей ветер задувал в щели стен, сразу обнаруживая скрытые дефекты, на которые не обратили внимания при покупке. Тогда приходилось спасаться ворохом одеял и теплом друг друга, прижимаясь так крепко, что затекали конечности. И странным образом это поспособствовало таянью льда, образовавшего еще осенью. Микаса сдержала слова. Не напирала, не давила и не пыталась вытянуть из него жизнь силой, давала необходимое время, и Эрен, все еще проклиная свою тупую голову, все же благодарил судьбу за ангельское терпение Микасы, которое ему снова приходится испытывать. Дни шли быстро, один за другим. Рождественские хлопоты и походы по гостям, вечерние просмотры фильмов в компании двух лучших друзей и одинокие прогулки по заснеженному городу сменились первым теплом весеннего дыхания. Они едва успели отпраздновать День Рождения Микасы, после которого то и дело ловил себя на дурманящей мысли, что в той жизни не был рядом в ее двадцатилетие, как беспокойно завывающие в трубе ветры сменились журчанием ручьев от таявших сугробов и ледников. Поглощали хлопоты с занятиями в колледже и попытки отремонтировать дом совместными усилиями с ограниченным бюджетом, из-за чего проявляли чудеса смекалки. Позволял себе, глядя на раскрасневшееся от трудов лицо Микасы мартовским вечером, запретные некогда мысли: в той жизни они так и не построили дом вместе, то было лишь в созданной им вселенной. Но теперь все было иначе, и он не раз прокручивал в памяти заветные слова Идзуми, чей смысл дошел только спустя пять лет. «Никому не позволяй загнать себя в стены. Никто не имеет права контролировать твои мысли». Никто. Даже собственный страх. Солгал бы, если бы сказал, что после надломившего разговора с Микасой декабрьской ночью все волшебным образом изменилось. Темные дни по-прежнему накрывали, остались на месте кошмары и чудовищные образы из прошлого, изменился лишь подход. Если их никак нельзя было избежать, оставалось только сдаться им на милость, принять и перестать прятаться от того, чем был когда-то и чем отчасти оставался до сих пор. В очередную неделю серии жутких кошмаров и панических атак, ночуя в гостиной, чтобы не пугать Микасу внезапными пробуждениями, никак не мог перестать коситься в угол комнаты, где уныло пылилась подаренная матерью гитара. Глупость да и только, но слова Идзуми и те гребаные уроки с ней, вдохнувшие уже когда-то надежду в череду пропитанных яростью дней, не шли из головы. Если у него наблюдались столь сильные проблемы с выражением своих чувств словами через рот, возможно, выйдет выплеснуть эту тьму иначе? В конце марта отпраздновали узким кругом его двадцатый День Рождения. Всего пять человек, из которых только Армин не сохранил воспоминания о прошлом, но принял все рассказы лучших друзей с такой рьяной верой, будто своими глазами наблюдал крушение прошлого мира. В ту ночь так и не смог уснуть: то слишком был увлечен подернутыми хмелем вздохами дрожащей в жарких объятьях Микасы, то, разглядывая ее безмятежное лицо и силуэт покрытого лишь лунной дымкой тела, собственными вязкими мыслями. Ему исполнилось двадцать. Он не сдох идейным террористом в девятнадцать, как предрекал отец. Он не исчез, как было в прошлой жизни, хотя и страшился этой мысли всю последнюю неделю марта. Он все еще был до одурения жив, относительно здоров и не обречен на неминуемую смерть в войне за будущее своих близких. И после той незримой границы двадцати лет мир совсем не изменился, не разверзлась адская пучина, все было просто и привычно, как у обычных людей. Похоже, Микаса была права: солдат уже давно был дома. Назойливый мальчишка, считавший себя куском оголенного провода, не способным ни на что злобным комком агрессии, шипел внутри, и приходилось мысленно затыкать его, когда ночами, исчезая из согретой их телами постели, как заведенный выписывал в тетради то, за что при желании его могли бы упрятать в отделение для буйнопомешанных, если бы обнаружили. Но если назвать это лишь художественным вымыслом — все сразу становилось не так страшно. Куда страшнее было брать в руки инструмент и гнать от себя мысли, что мечи или хотя бы ножи смотрелись бы в них куда привычнее. Но в самом деле — смеялся с самого себя — он и мечами в прошлой жизни не особенно пользовался. Все достигалось той дурной яростью, что превращала его тело в дьявольскую тварь. Эта дрянь лишь поменяла форму, но навсегда осталась с ним. Никто не был в курсе. Микаса списывала ночные пропажи из кровати на очередную странность характера, пока сам с себя дурел, подбирая на объятом тишиной крыльце, мелодии для своих больных фантазий и воспоминаний, воплотившихся в жутких строках потрепанной тетради. Даже если никогда не наберется смелости дать этому выплеску мрака и дерьма увидеть свет, он хотя бы смог выдавить из себя того гложущего монстра, который жадно драл плоть изнутри. Вся история смерти прошлого мира, все трупы, обожженная земля, мольбы и крики, ненасытный Молох, жаждущий жертв — все это стало лишь строками, за которыми совсем немногие люди могли бы разглядеть реальную историю. Он набирался смелости посвятить Микасу в свои «труды» слишком долго. Минул апрель и май, принеся в Сину обещание скорой летней жары, морившей голову дурными идеями и мыслями. В середине мая Идзуми, стоически молчавшая почти месяц после того, как трубку ночью взяла Микаса, смогла выдавить в ответ на его ночной рассказ чуть больше двух привычных слов. Он лишь мельком сообщил, что совсем поехал головой и сам начал писать музыку и тексты, весьма паршиво, по своему скромному мнению, но помогало справляться с жившим внутри мраком. Идзуми вдруг сказала на вполне понятном ему эльдийском, который, как ему казалось, забыла. «Покажи мне». «Я позвоню утром». «Я хочу услышать». И в отсутствие Микасы ему пришлось дуреть от волнения в ожидании звонка человека, чье мнение слишком сильно ценил. Идзуми слушала его сбивчивые попытки воспроизвести ужасы из своей головы молча. Спустя двадцать минут решил, что звонок оборвался, или что-то случилось на том конце провода. Но в ответ, когда все стихло и с его стороны, услышал лишь лаконичное: «Не дай этому пропасть». Оставалось только гадать: имела ли в виду его попытки в музыку или же свои излюбленные пространные намеки на дурь в его голове, что отчего-то так сильно ценила еще с детства.

***

I, I will be king And you, you will be queen Though nothing will drive them away We can be heroes, just for one day We can be us, just for one day I, I can remember (I remember) Standing, by the wall (by the wall) And the guns shot above our heads (over our heads) And we kissed as though nothing could fall (nothing could fall) And the shame was on the other side Oh, we can beat them, forever and ever Then we could be heroes, just for one day — David Bowie — «Heroes».

13 июля 1985-го. Резкий гудок вырвал из сморившего всего на полчаса поверхностного сна. — Тупорылый мудак! — выругался Армин, отчаянно сигналя подрезавшему его Корвету. — Накупят себе тачек, а водить учиться — хрен. Эрен поморщился, с трудом принимая сидячее положение на заднем сидении арендованной машины, которое использовал как импровизированную кровать после бессонной ночи перелета. Оказалось, они с Армином делили общую нервозность по поводу путешествий на самолетах. Забавно, если учесть, что оба когда-то летали на УПМ и глядели на мир с высоты своих исполинских титанов. Микаса с протяжным серпаньем втягивала остатки жидкости из стакана с холодным кофе, пока взгляд вдучмиво пробегал зажатую в пальцах концертную программу. Армин тяжело вздохнул, уложив голову на руль. Образовавшейся на въезд в стадион Кеннеди пробке не было видно конца. Люди уже начали выбираться из машин, изнывая от жары, пропитавшей раскаленный воздух Филадельфии. По радио доложили, что температура перевалила за привычные для штата Пенсильвания тридцать градусов. — Напомни, — глухо проговорил Армин, — почему мы вообще погнали сюда? На Wembley выступают Queen вообще-то. Я должен увидеть усача хотя бы раз, прежде чем они сторчатся. — Потому что, Армин, — терпеливо начала Микаса, поднимая с глаз солнечные очки на макушку, — перелет и проживание в Великобритании нам бы обошлось вдвое дороже. Ты столько зарабатываешь? — Нет. — Вот именно. Особенно после твоих щедрых пожертвований, — она снова серпнула остатки кофе и с досадой потрясла в ладони опустевший стакан. — А твой усач на сцене проскачет еще лет десять. И гляди, — она сунула ему под нос программу, — в Кеннеди будут The Cars, так что не нуди. — Аргумент, — вздохнул Армин и от нечего делать принялся сам изучать буклет Live Aid. Эрен перехватил взгляд Микасы в зеркале заднего вида, пока открывал окно в надежде глотнуть свежего воздуха. — Проспался, ковбой? — хмыкнула она и кинула за спину початую бутылку воды. — С вашим пиздежом едва ли мог, — проворчал Эрен и щедро плеснул в наверняка помятую рожу водой. — Полегче, — усмехнулась она, — вода нам сегодня на вес золота. Концерт еще не начался, а ты уже исполняешь, юная рок-звезда. Эрен беззлобно закатил глаза. Теперь она не упускала случая подколоть насчет его писанины, которую пару месяцев назад оценила неожиданно высоко, и с готовностью поучаствовала в паре вещиц голосом и инструментами. Сюр да и только. Нудный бубнеж диктора радио, описывавшего обстановку на стадионе Кеннеди, начинал порядком раздражать. Эрен лениво сунул в губы сигарету, подавшись ближе к окну. — Бля, чувак, — Армин обернулся, уловив запах дыма, — только не здесь, она ж арендованная. — Я сейчас одурею и начну на людей бросаться. — В жару вообще курить вредно. — В жару вредно в пробке торчать по часу. — Ща я сгоняю, блять, скажу им, чтоб двигали задницами быстрее, — закатил глаза Армин. — Ты как маленький ей-богу! — Как я вас только терпела в прошлой жизни, как два старых пердуна, — пробормотала Микаса, подвинув зеркало заднего вида, чтобы подкрасить губы, на что Армин снова протестующе взвыл и принялся возвращать все на место. — В прошлой жизни, думаю, Эрен не страдал манией тянуть в рот всякие продолговатые предметы. — Ты уверен, что я все тебе рассказал? — усмехнулся Эрен, стряхнув пепел за окно. — Милостивый боже… Машины, наконец, пришли в вялое движение. Поездку на фестиваль Live Aid планировали уже некоторое время. Армин, как и в прошлой жизни, пылая неуемным желанием помочь всем сирым и убогим, натурально рыдал над историями о голоде в Эфиопии. Дошло до того, что отправил всю свою первую зарплату после месяца работы в компании, куда устроил его отец Энни, на благотворительность. «Секретарша» только покрутила пальцем у виска и две недели не разговаривала с ним, обвиняя в нерациональном и импульсивном разбазаривании денег, на которые ему еще жить. Армин каялся страшно, но в итоге, отправленный из дома проветрить мозги, приземлился в доме Эрена и Микасы, задержавшись в итоге на целых три недели. Разжалобить историями о невзгодах африканских братьев не вышло, но идея съездить на концерт была принята с энтузиазмом. Казалось, неплохим завершением успешного первого курса колледжа для каждого из них (и, о чем Армин был осведомлен только в общих чертах, всех сложностей, которые пришлось пережить). Все странным образом, неказисто и постепенно, начало налаживаться, и Эрен привычно ожидал возникновения какой-нибудь немыслимой ебаки, которая разрушит этот шаткий мир и покой, воцарившийся в их доме в последние месяцы. Но ничего не происходило: они продолжали вместе вести быт, вернулись вечерние прогулки вдвоем, просмотр фильмов и секс, начали сотрудничать в области создания музыки, и, милостивый боже, начали разговаривать словами через рот. Не раз в связи с этим приходилось вспоминать себя самого в далеком прошлом, когда словами в принципе не особо пользовался. А мозгом — и того реже. Когда добрались до забитой до отказа арены стадиона, со всех сторон уже ревел гул голосов. Микаса вела за собой, схватив обоих за руки, уверенным локомотивом, петляя между людьми к более безопасному месту. Огромная сцена возвышалась над ревущей толпой, тускло поблескивали уже установленные на ней инструменты и горел силуэт африканского материка на огромном экране. Все это человеческое море, слившиеся воедино голоса, свист, смех и крики наполняли голову, лишая способности соображать четко, словно вдруг впал в один из своих снов. Но на этот раз, несмотря на очевидное сходство, это не было кошмаром. Не было слышно молитв и криков, не текли реки крови, не хрустели кости и не горела земля, и он сам не возвышался над этими людьми костяной громадиной, безжалостно сжигавшей мир силой своей ярости. Теперь он сам был среди них, один из многих других людей. Наконец-то всего лишь человек. — Ты в порядке? — словно прочитав мысли, Микаса обернулась в момент, когда толпа взревела, завидев появившуюся на сцене женщину. Эрен вгляделся в знакомое лицо на экране, перевел взгляд на внимательные серые глаза, на блестящую под солнцем макушку орущего в сложенные у рта ладони Армина, и, кажется, впервые не лгал. — В полном. Микаса мягко улыбнулась. Руки сами легли поверх ее плеч кольцом, притягивая спиной к себе, и она податливо размякла позволяя обнимать ее в ревущем море обезумевших от восторга людей. — This is your Woodstock and it`s long overdue! — раскатился знакомый женский голос над подвижным человеческим морем. — Чего?! — в восторге заорал Армин, явно не разобрав английскую речь взявшей первые аккорды Джоан Баэз. Над притихшим стадионом послышалась трель мелодичного голоса, которому вторила толпа. Эрен чуть крепче сжал руки вокруг острых плеч, потираясь носом о висок Микасы. Весь тот путь, вероятно, должен был привести их к этому моменту, где они, все еще молодые и полные жизни, глядели воочию на кумиров, что вели сквозь тернии взросления в этом новом безумном мире. — Я ее впервые у вас дома услышал, — вырвалось у Эрена. — И тогда… когда ты вернулась в Сину. Губы Микасы тронула улыбка, на подернутом одухотворением лице разлилась теплота. — Я помню, — она чуть повернула голову, чтобы коротко ткнуться губами в его губы. Казалось, впервые за долгое время все было на своих местах, и целомудренный поцелуй принес лишь ощущение умиротворения даже, когда вокруг ревело и накатывало волнами. — Мама сказала, что они с бабушкой тоже сходят на Live Aid, только в Японии. — Вы поговорили? — слегка отстранился Эрен. Микаса тихо вздохнула, и звук ее голоса почти потерялся в бурных овациях толпы, когда Баэз поклонилась. — Вроде того. Пара фраз, но уже что-то, — она неуверенно улыбнулась. Эрен кивнул, уверенный, что со временем они снова смогут найти общий язык, имея столь крепкую связь, которую вряд ли могло порвать даже произошедшее в прошлом году. Возможно, как раньше уже не будет никогда, но должно ли? Как сам говорил Киту: не может всегда продолжаться Вудсток. Иногда это — Лайв Эйд, рожденный из горя и искреннего желания исправить безумный мир. Армин как заведенный крутился под фанковую мелодию Carribean Queen с парнем из толпы, которого видел впервые и уже поймал общее настроение. Выдавал безумные пируэты руками, тряс косматой головой и пытался перекричать ближайших соседей. Он никогда не видел его таким — полным жизни и беззаботной радости в прошлом, когда общение с незнакомцами из другой стороны могло стоить им жизни. Он никогда не видел его настолько глупым и юным, соответствующим своему возрасту, без формы и отчаяния в голубых глазах. И это было правильно. Сам не сразу заметил, как тонкие руки Микасы, взмыв полупрозрачными рукавами пестрой рубашки (отчего-то на концерт решила вернуться к около хипповскому образу, в котором поражала его юное сознание в детстве), утянули в подобие неловкого танца, в котором она больше смеялась и пыталась заставить его двигаться. По правде, было достаточно просто держать ее за руку, смотреть на ее искрящееся смехом лицо (столь непривычно и незнакомо, по сравнению с прошлым) и впитывать совершенно необъяснимую атмосферу этого нового мира, с которым, казалось, он не имел никаких шансов когда-либо соприкоснуться ни в одной из жизней. Но это происходило. За взорвавшимся ревом толпы было не различить слов ведущего, и, тем не менее, взгляды всех, казалось, устремились к сцене, на которую к троим хорошо знакомым людям вдруг выскочил, словно черт, взлохмаченный безумец, сверкая тканью сценического костюма. Ладонь Микасы взлетела к губам, округлившиеся глаза заблестели восторгом. Рядом оглушительно заорал Армин, потрясая кулаком в воздухе, а второй рукой опираясь на плечо Эрена, чтобы сподручнее было подпрыгивать на месте. И у самого слегка скорее застучало в груди — словно впервые не от страха или радости за других. — Это он, — прошептала Микаса, пока фигура на сцене сотрясала руками раскаленный воздух, хлопая над головой и выкрикивая в микрофон. — C`mon! Clap your hands! — принялся носиться по сцене от одного музыканта к другому, сотрясая косматой головой и скаля зубы в безумной улыбке. Послышался тугой тревожный звук затронутых гитарных струн. — I am Iron Man! — Давай, ебашь! — не своим голосом выдавил Армин, отбивая ладони друг о друга. Микаса же, обхватив его руки, принялась сама хлопать ими над их головами, покачиваясь под тугой вязкий ритм, словно помогала инвалиду заново научиться ходить и взаимодействовать с миром. Так и было, ему, как и ей, еще многому предстояло научиться в этом новом безумном времени, чей дьявольски срывающий голос символ беспокойно носился из стороны в сторону, потрясая гривой и приводя толпу в лихорадочный восторг. И у самого внутри что-то начало ощущаться до боли настоящим и обжигающе горячим. Проснувшееся понимание, что он до безобразия и безумия все еще жив. — Эй, — перехватив запястья подпевающей Микасы, притянул ближе, ощутив поистине невыносимый импульс задать вопрос прямо сейчас. Серые глаза с восторгом поглядели на него так близко, что обдало жаром. Он склонился к ее уху, чтобы расслышала. — Выходи за меня, когда вернемся. Микаса округлила глаза, замерев на мгновение. Затем по лицу расплылась улыбка, почти счастливая, лучащая настолько, что и сам не смог не присоединиться. — Какой ты дурак! — рассмеялась она, обнимая руками шею, и осталось только обхватить за талию, удерживая от падения. — Это «да»? — рассмеялся в ее волосы. — Нет! — Так это «нет»? — Тоже нет! Эрен со смехом только покачал головой и снова рывком развернул ее спиной к себе, чтобы уже самому поднять ее руки над головой, покачивая под срывающиеся соло. Как раньше, уже точно не будет. Да и черт бы с ним. Однажды Сигансина должна стать просто Синой. Толпа взревела в едином порыве, вторя выжженным в раскаленном воздухе строкам:

«Now the time is here

For Iron Man to spread fear

Vengeance from the grave

Kills the people he once saved

Heavy boots of lead

Fills his victims full of dread

Running as fast as they can

Iron Man lives again!»