Пропащие ребята

К тебе, тысячу лет назад.

Summer moved on And the way it goes you can't tag along Honey moved out And the way it left leaves no doubt Moments will pass In the morning light I found out season can't last And there's just one thing left to ask... Порыв ветра взметнул в прохладный осенний воздух палую листву с подъездной дорожки и пожухлой травы лужайки. Буйство красок багрово-рыжим вихрем взмыло вверх, чтобы снова безвольно опасть. Зашумели потревоженные раскидистые дубы, задрожали укрытые золотисто-рыжим тяжелые ветви, тихо поскрипывая и рассыпая снегопадом резные листья. Эрен прикрыл за собой дверь деревянного коттеджа и замедлился на крыльце, похлопывая себя по карманам: ключи, сигареты, бумажник, направление от Ханджи на получение медикаментов. Вроде все. День предстоял длинный и непростой, и с эффектом новых антидепрессантов, выписанных доктором Зоэ, приходилось перепроверять все по несколько раз, проговаривая мысленно пункты дел, чтобы ничего не затерялось в размякшем мозге. Раздражало отчасти, но это была сравнительно небольшая плата за сон без кошмаров и чувство тупой ноющей боли, проявившееся пару месяцев назад где-то в неопределенном месте в районе солнечного сплетения. Заткнув за ухо сигарету, спустился по деревянным ступеням на укрытую палой листвой дорожку, направляясь к калитке. Мысленно отметил, что еще только вчера пытался привести участок Арлертов в порядок, но уже за ночь его, смоченного первыми сентябрьскими ливнями, снова занесло. Бессмысленная уборка слишком сильно походила на попытки привести в порядок собственную разбившуюся вдребезги жизнь. — Эрен! — донеслось из-за спины, стоило взяться за холодную задвижку калитки. Он обернулся, останавливая взгляд на замершем в дверном проеме Армине, взъерошенном после раннего подъема, облаченном в домашнюю пижаму и фартук. — Сок захвати, когда обратно пойдешь! Энни не пьет алкоголь. — Какой? Армин задумчиво сдвинул брови, кусая губу. — Давай яблочный. — Так точно, — кивнул он, махнув Армину на прощание, пока тот снова не скрылся за дверью дома. В загородном доме родителей Армина он провел без малого почти целое лето, когда, едва переведя дух после событий конца июня, решил сдержать данное отцу слово съехать из дома. Гриша пытался остановить, непривычно мягко, больше уговаривая, чем надавливая, но на окончательное решение повлиять так и не смог. Эрен сам не мог понять, какая сила так настойчиво гонит его из отчего дома, но оставаться в нем больше не мог, испытывая постоянное чувство отвращения и к себе, и к жизни, которую вел последние три года. Эта ноющая фантомная боль проявилась почти мгновенно, стоило отоспаться после двух суток борьбы с мстительными ведьмами, и стремительно заполнила все его сознание, внушая омерзение к самому себе, все еще живому после сотворенного в прошлом; к отцу, лгавшему всю его жизнь и пытавшемуся из добрых побуждений вылепить из него хорошего мальчика; к дому, в котором он оставил столько бессонных ночных размышлений; к собственному отражению, которое то и дело подергивалось возвращенными воспоминаниями о прошлом. Хотелось сорвать с себя кожу, чтобы не чувствовать, словно его тело, его лицо уже не принадлежит ему, словно нацепили какую-то дешевую левую кожу, пытаясь скрыть его оскаленную морду со светящимися ненавистью глазами. Даже на отца не злился как на себя, хотя и в этом было мало смысла. Корить себя за совершенные тысячу лет назад поступки было крайне, как выразилась Ханджи, непродуктивно. Ей хватило и обтекаемых формулировок и не детализированных описаний его состояния, чтобы сделать вполне корректное заключение. К врачу, правда, тоже не сразу пошел, боясь, что, едва увидев ее, с любовью воркующую с извивающимися муренами, вспомнит ту, что подобной же лаской окружала титанов, ту, которую обидел в прошлом, ту, что сгорела заживо по его вине. Идти было ровным счетом некуда. Как и говорил вечно правый Гриша: ни денег, ни работы, ни цели. Торча в гостиничном номере в первую ночь после съезда, перебирал варианты дальнейшей жизни, не видя смысла ни в одном. Вернулось застарелое желание уложить голову на рельсы, но отмел его достаточно быстро. Слишком было бы глупо и жалко. Он в прошлом не дал людям возможности легко умереть, избежав ужаса и страданий. Думал податься к Микасе, которая жила в доме своей семьи одна после отъезда «пропавших без вести» матери и бабушки в Японию. Быстро понял, что его отвращение распространяется и на нее, и лучше удавится, чем будет жить с ней прямо сейчас, едва они, наконец, стали полностью честными друг с другом. На помощь, как и обычно, пришел Армин. Первые пару недель июля жили в его комнате вдвоем. Эрен оказался достаточно «приятным квартирантом», по словам мамы Армина, частенько предлагавшей пропустить сыну с другом по бокальчику вечером. Йегер действительно вел себя тише некуда: уходил на рассвете на работу, возвращался к вечеру, спал остаток дня или молча пялился в потолок. С временной работой помог дедушка Армина, закинув его в бригаду могильщиков городского кладбища, против чего Армин яростно протестовал, боясь, что подобное ремесло ударит другу по мозгам. В целом, так оно и случилось, обернувшись участившимися кошмарами, заторможенностью и депрессивными мыслями. Но уходить не стал. Казалось, было что-то сакральное в том, чтобы укладывать в могилы тела тех, кого, возможно, укокошил еще в прошлой жизни. В середине июля переехали в загородный дом Арлертов, где родители наказали следить за состоянием участка, заниматься грядками и посадками, искренне радуясь, что в этом году не проведут половину лета кверху задницами с тяпками в руках. Так в жизни Эрена, от чего он часто мысленно смеялся, появилось много, очень много земли — и могильной, и пахотной. Жить с Армином вдали от городской суеты оказалось достаточно терапевтическим занятием, хотя он и засыпал порой, сидя с Эреном на вечернем крыльце под бутылочку пива после работы в городе, вопросами об их совместном прошлом. Йегер старался фокусироваться больше на моментах их дружбы, а не на последних годах жизни. Как ни старался, Армин не мог вспомнить ничего из прошлого, но с едва ли не со слезящимися глазами слушал рассказы о нем от Эрена. И определенным образом это напоминало, что в том прошлом, помимо бесконечной крови, смерти и ужаса, было место и светлым моментам, пронесенной сквозь время дружбе. Так приторно, что сахар на зубах скрипел, но Эрен бы слукавил, сказав, что один этот факт не заставляет его хвататься за новую жизнь даже теперь, когда она потеряла всяческий смысл. С середины июля Армин начал готовиться к вступительным экзаменам в колледж. Рассматривал сразу несколько вариантов, удивляя Эрена каждый горящими глазами при разговорах о грядущей студенческой жизни. Сам Йегер подобного трепета не испытывал. Даже пару заявлений закинул из-под пинка Армина в те же институты, куда подался Арлерт, но на языки. Вариант с полицией перестал быть актуальным в момент, когда сознательно соврал на допросе о произошедшем в городе в дни нападения онрё. Даже расстроиться не успел. Скорее всего полное отвращение от жизни, себя и эффект таблеток утопили излишнюю эмоциональность, притупили ощущение разочарования от несбывшейся детской мечты. Головой, конечно, понимал, что даже при ином раскладе его шансы на поступление крайне малы, пусть официальный ответ от академии еще не пришел, но он примерно представлял себе, что там будет. Так, в размеренную тихую жизнь в загородном доме с Армином влился еще один элемент: теперь вечерами частенько, вслушиваясь в дождь за окном, Эрен гонял друга по экзаменационным вопросам для поступления, чтобы тот чувствовал себя увереннее. Спокойное течение новой жизни не хотелось нарушать, впуская гребаные порывы реальности. Эрен редко чувствовал себя спокойным и расслабленным, но, казалось, это чувство было близко к тому, что он испытывал, занимаясь рутинными заботами с Армином: копались в огороде по инструкциям Арлертов, готовили еду, болтались по району с другими загородными домами, смотрели допоздна кино, засиживались у костра с пивом и разговорами на самые разные темы. Обходили стороной лишь обсуждение общей подруги и связанных с ней событий. Эрен сам так и не понял, зачем тогда остановил ее на парковке, но за все лето так больше ни словом, ни взглядом не перекинулся, сычуя вдали от города. Слышал от заезжавшей как-то Саши, что Аккерман тоже готовится к поступлению и думает продавать дом. Но как бы там ни было, лето закончилось, как и череда спокойных ненавязчивых дней. Армина приняли сразу в три колледжа из пяти и теперь он ждал, что решит Эрен, также, к своему удивлению, прошедший в оба. Арлерт заявил, что будет выбирать колледж только, когда выберет Эрен, чтобы не разделяться снова. Йегер понятия не имел, что чувствовать в связи с подобным заявлением, но выбирать не сильно торопился, оттягивая до последнего, закапываясь по уши в могильной земле кладбища, чтобы унять ноющее чувство внутри. Эта дрянь лишь сильнее проявилась, когда Армин, добрая душа, решил устроить дружескую встречу общей компанией, чтобы отпраздновать успешное поступление почти всех их приятелей, кроме Конни, который решил погулять год. Эрену отчего-то казалось, что, стоит впустить в это защищенное сенью раскидистых дубов тайное место друзей, защитный кокон вокруг него самого разрушится, пойдет трещинами и снова выкинет в вихрь жизни, к которой он оказался не готов. Близкие друзья наверняка принесут с собой не только шум быстрых дней, но и воспоминания о себе самих из прошлой жизни, выносить которые в полной мере Эрен еще не научился.

***

— Прошу прощения, опоздал, — шумно выдохнув после быстрого шага, которым пересек почти квартал, сойдя с автобуса, Эрен приветственно кивнул уже занявшему отдаленный стол кофейни Леви. Едва подавил мгновенное желание вытянуться по струнке, прижимая кулак к груди застарелым жестом. Хватило и того, что впервые пересекшись со своим бывшим капитаном после «пробуждения», как сопливый школьник отводил взгляд в сторону от него. Осознание того, что Аккерман с самого начала видел в нем своего бывшего подчиненного солдата и массового убийцу, которого помог уничтожить, вовсе не облегчало ситуацию. — Не знаю, что ты пьешь, заказал это, — Эрен удивленно поднял брови, когда Леви подвинул вторую чашку кофе. Смутился внезапного проявления заботы. — Крови невинных деточек не было в меню, — с холодной усмешкой добавил он. Эрен прикрыл глаза и усмехнулся. Все же осмелился поднять глаза. Лицо Леви в действительности отличалось от того, что он успел вспомнить за прошедшие пару месяцев. Оба глаза на месте, кожа не испещрена шрамами, а выражение не скованно льдом равнодушия. Теперь лишь незаинтересованная снисходительность, под которой наверняка плескался арсенал невысказанных эмоций. Эрен и сам, подъезжая к назначенному месту встречи, прокручивал в голове грядущий разговор. Хотелось узнать так много вещей: как жил после войны; что почувствовал, когда впервые увидел его школьником в кабинете Эрвина; о чем думал, когда учил фехтованию, когда увидел снова вместе с Микасой. О чем думал, когда видел, что их новая жизнь странным образом повторяет предыдущую. Многое из прошлого этой новой жизни, связанного с Леви, обрело иной смысл с возвращением воспоминаний, но едва ли сейчас было подходящее место и время спрашивать о подобном. Леви явно позвал его с вполне конкретной целью, но не торопился начинать, изучающим взглядом наблюдая, как Эрен несмело отпивает из чашки. Торопиться было и ни к чему. Йегер вполне понимал, о чем, а точнее — о ком, пойдет речь. От знакомого жеста, с которым Леви поднял к губам собственную чашку, по телу разлилась затаенная дрожь. Так пугающе похоже. Эрен снова откинулся на спинку стула. Взгляд скользнул по периметру кофейни. Хозяин за пару месяцев умудрился привести ее в божеский вид, хотя еще пару месяцев назад Эрен сам стал свидетелем того, как обезумевшие онрё пожирали разорванные трупы, залетев сквозь разбитые стеклянные двери. Для него было загадкой, как люди смогли столь быстро оправиться от травмы, пока они с Армином сычевали в загородном доме. Он помнил, что в первые две недели после нападения продолжались усиленные поиски пропавших без вести, которых, в лучшем случае, находили мертвыми, в худшем — собирали по кусочкам неопознанные части трупов. В первую неделю город был похож на декорацию из фильма ужасов: разбитые витрины магазинов, следы черной жижи и засохшей крови; на пустынных улицах, на которые не рисковали выходить жители, покоились гниющие останки, их клевали вороны и разносили дикие собаки; Армина даже стошнило, когда видел, как одна псина тащила в пасти «моток» чьего-то кишечника. Похороны участились, поисковые группы ходили по городу каждый день, в местных новостях паниковали, власти объявляли комендантский час, на фоне полученных укусов и увечий в городе началась истерия из-за страха, что травмы могли привести к жутким заболеваниям. Теперь же, спустя два месяца, Эрен с удивлением наблюдал, как некоторые заведения и здания заново открылись для посещения, люди снова болтались по улицам в спешке, разве что боязно оглядываясь время от времени. Часть разрушений обратились бараками, наспех прикрытыми строительными полотнами. Больше всего удивило, что кто-то умудрился нажиться на трагедии: проходя по центру, он не раз натыкался на палатки и витрины с футболками из серии «я пережил восстание мертвецов» и прочим спекулятивным дерьмом. Ощущение было двоякое. С одной стороны, радовало, что действия Микасы не разрушили мир до основания, в чем отчасти была и его с Армином заслуга. С другой, заставляло задуматься. Едва ли она добилась чего-то своим безумным бунтом. Много ли добился он в прошлой жизни? Как знать, может, и после его смерти мир оправился достаточно быстро, чтобы устроить очередную кровопролитную войну, так ничему и не научившись. Не вернуть было только тысячи погибших и разнесенных дикими собаками людей. И все эти гребаные смерти — снова частично на его руках. Успокаивало лишь, что в этой жизни никого из товарищей этот кошмар не коснулся. Эрен поднял взгляд на Леви. Толпы неупокоенных мертвецов, которые сами сломали чьи-то жизни, лягут в новые могилы, чтобы занять место новых жертв насилия и безумства мести. Этот круговорот кошмара в их проклятых жизнях никогда не завершится. И он сознательно промолчал, солгал, снова предав человечество в угоду спасения близкого человека. И не жалел. Леви вдруг разорвал зрительный контакт. Отклонившись от стола, вынул из своей сумки файл с листком бумаги и протянул Эрену. — Тебе отказали, — пояснил он. На лице на мгновение мелькнуло что-то сродни блеклому сочувствию. Эрен поднял к глазам собственное заявление, направленное в академию почти три месяца назад. На губах проступила усмешка. Не удивил. — А причина? Леви поднес к губам чашку. — По заключению психиатра, ты не совсем… — он дернул углом рта, раздумывая над словами, — психически здоров. К тому же эта история в Тросте с грабителем в вашем доме. Я не стал переубеждать комиссию, — Эрен тихо усмехнулся. — Думаю, тебе лучше разобраться со своими делами, прежде чем пускаться в это дерьмо. Эрен кивнул, пробегая глазами по собственному почерку на официальной форме заявлений для поступления. Еще и причины принять его расписал, ни один вечер ломал голову над формулировками. Иронично. Так горел этой идеей, не подозревая, что он самый дерьмовый кандидат. Может, он и в полицию на самом деле никогда не хотел? Это было просто затянувшейся навязчивой идеей, которая бесила отца и оттого казалась такой привлекательной, противопоставляя себя его правильному миру? Сложив листок пополам, убрал его в карман куртки и сделал пару глотков остывшего кофе. Взгляд незаинтересованно скользнул по посетителям кофейни, в большинстве своем — старикам и молодежи, освободившейся после занятий. Весьма шумно и оживленно для тех, кто пережил локальный конец света. — Ты будто даже не расстроен, — хмыкнул Леви. Эрен пожал плечами. — Я догадывался, что не выйдет. Какой из меня полицейский? — Может, и неплохой, но явно не сейчас. Тебе теперь не только с этой жизнью разбираться, но и с памятью о прошлой, — Эрен кивнул, вслушиваясь в спокойный голос. — Эрен, — поднял глаза на серьезное лицо бывшего капитана, ощущая застарелый, давно забытый отзвук трепета внутри. — Но это не значит, что надо позволять той прошлой жизни влиять на твое настоящее. Это было давно, ты уже другой человек. — По-моему, все тот же, — тихо усмехнулся Эрен, прикрыв глаза. — Такой шанс выпадает не каждому, — продолжал Леви. — Раз уж так вышло, стоит им воспользоваться. — Видно, в мире действительно нет справедливости, — Эрен хмыкнул, качнув головой. — Убийца миллионов продолжает жить и разгуливать на свободе. А людям гнить в земле. — В жизни не поверю, что сочувствуешь им, — Леви выгнул бровь. Эрен покачал головой. — Просто это все глупо. Глупо и жестоко, — Эрен поглядел на Леви. Тот сохранял едва читаемое выражение на своем лице, что-то сродни смеси отцовской снисходительности пополам со сдержанной заинтересованностью. — Неужели не злитесь и даже не хотите разбить мне лицо сапогом? Леви медленно поднял брови, явственно изображая на своем лице слово «идиот», и вытянул укрытую тканью темных брюк ногу, глухо звякнув каблуком осенних ботинок. — На мне даже сапог нет. Прошло уже то время. Ты же не думаешь, что можно нести злость на маленького болвана сквозь тысячу лет? Заняться мне больше нечем. — Я не знаю, что оставил вам после своей смерти. Только надеялся, что все будет хорошо, — Эрен поджал губы. — Выжженную землю оставил, — кивнул Леви, обращая на себя затравленный взгляд. — Буквально и фигурально. Мне кажется, никто из нас тогда так и не оправился от войны до самой смерти. Все пытались жить, вести быт, семьи завести, создавать вид нормальности, но, — он постучал указательным пальцем по виску, — это никуда не вытравишь. Вечно воспоминания, кошмары, сомнения. Словно находишься сразу в двух жизнях. Эрен опустил невидящий взгляд в стол. Было так глупо надеяться, что все заживут долго и счастливо после его выходки и убийства, на которое им пришлось пойти. Он заставил их жить с этим грузом, не оставил выбора, кроме как принять в дар эту жизнь в новом мире, стоившую большей части человечества. И они жили, наверняка не в состоянии избавиться от ощущения, что дышат в долг у тех, кого он уничтожил. — Аккерман так никогда и не смирилась, — вдруг добавил Леви. Эрен вскинул взгляд, отреагировав на фамилию. Внутри неприятно кольнуло. — Возможно, поэтому вы и встретились снова с ней, поэтому у Аккерманов осталась память. А может, и нет. Теперь я не рискую предполагать, что понимаю, как работает этот мир. — В каком смысле «не смирилась»? — Эрен чуть сдвинул брови. — В прямом. Спросишь у нее как-нибудь, я сам не понимал, что за дерьмо с ней происходило. Но готов поспорить, объявись ты внезапно спустя сорок лет после смерти, она бы понеслась за тобой. Эрен отвел взгляд. В груди забытой горечью задрожало. Не могла же она ждать, что он вернется после того, как сама убила его? — Что теперь с ней будет? — спросил он, меняя тему на менее болезненную, но не менее жуткую. — В плане с ней, кто она сейчас. — По-моему, это я должен у тебя спрашивать, — хмыкнул Леви. Эрен непонимающе нахмурился, поднимая взгляд. Аккерман покачал головой и, сунув руку в карман пиджака, вынул что-то, чтобы положить на столешницу перед Эреном. Йегер уставился на массивное железное кольцо с головой козла, которое привлекло его внимание еще пять месяцев назад. Эти же витые рога кололи ему спину, когда Аккерман стонала и извивалась под ним, вонзая в кожу ногти. — Нашел на пепелище клиники, на четвертом этаже в кабинете гинеколога. Полагаю, это принадлежит тому, кто убивал мужиков в лесу, а затем удивительным образом поднял мертвецов из могил, — Эрен незаметно сглотнул, переведя взгляд на непроницаемое лицо Леви. — Решай сам. Она здесь из-за тебя. Смогла устроить эту бойню благодаря тебе. Вот где настоящая несправедливость, — хмыкнул Леви, допивая свой кофе, пока Эрен глядел на кольцо Микасы. — С ней обошлись отвратительно в этой жизни, и она только умножила эту несправедливость вокруг. Ведь наверняка у тех, кого она убила, были семьи, кто-то мог раскаяться давным-давно. Но я не буду решать за тебя. Дам возможность тебе поступить правильно или… по-своему. Эрен неотрывно глядел на тускло поблескивающие очертания козлиной головы, металлическую окружность такого маленького размера, что налезла бы ему лишь на мизинец. Внутри неповоротливо перекатывалась горечь, обжигая внутренности. Он не простил самого себя за совершенное в прошлой жизни, оттого и было так сложно принять тот факт, что Микаса поступила абсолютно таким же образом в жизни новой. Но он не мог вершить правосудие и отпускать себе грехи за ее счет. Она поступила так вовсе не из-за него. У нее были причины и право на месть. Шумно вздохнув, Эрен забрал кольцо и под внимательным взглядом Леви убрал в карман куртки. Положил руки на столешницу, словно не было только что ни судьбоносного обмена репликами, ни кольца. Леви испытующе поглядел на него несколько мгновений, после чего кивнул. — Пусть будет так. Присмотри за ней, раз уж вы снова нашлись в этой жизни. Два сапога — пара. Эрен молча кивнул. Помедлив, вновь поднял взгляд на непроницаемое лицо бывшего капитана. — Вы думаете, Микаса могла что-то сделать тогда, чтобы мы все снова встретились? Леви пожал плечами. — Наш род не утратил память точно из-за нее. Влюбился один волк — страдает вся стая, — хмыкнул он, заставив Эрена неловко отвести взгляд. — Я вспомнил все аж в пятнадцать лет, поэтому поставил себе цель найти Эрвина и Ханджи. Эрен кивнул, незаметно передернув плечами. — С ними все в порядке? — Вполне. Впервые согласился на предложение четырехглазой съездить на южное побережье на рыбалку. И Эрвина потащил. Кафе спустя полчаса Эрен покидал в разрозненных чувствах. Леви не смел задерживать его дольше. Говорить было нечего, спрашивать тоже. Возможно, когда-нибудь они оба созреют для полноценного разговора, но пока Эрен, пожав руку Леви, выдохнувшему «еще увидимся», был уверен, что от обилия дерьма в голове его череп просто разорвет. Весьма кстати была подвернувшаяся смена на кладбище перед сходкой в загородном доме Арлертов. Ожидая автобус на остановке, Эрен невидящим взглядом глядел на другую сторону улицы, где разбитые витрины дорогого парфюмерного магазина залатали уже исписанными граффити жестяными листами, так и бросив пострадавшее здание. Сигарета в пальцах раздражающе подрагивала, пока в мыслях ворочалась возросшая тревога от необходимости встречаться этим вечером со своим прошлым и настоящим одновременно. Перевел взгляд на фонарный столб, где назойливо шуршал листок свежего объявления. Глаза обежали фотографию маленького деревянного дома неподалеку от побережья под информацией о продаже.

***

Friendships move on Until the day you can stay alone Handshakes unfold and the way it goes no one knows Moments will pass In the morning light I found out season can't last And there's just one thing left to ask... Добрался до загородного поселка только к вечеру, измотанный изнурительными раскопками могил. Вяло волочил ноги, желая только завалиться спать и никого не видеть, расслабленный осенней прохладой в терпком, пропахшем дымом и прелой листвой воздухе. Раскидистые деревья по обе стороны от занесенной тропы вкрадчиво шумели порывами ветра, напоминая горящий огонь своими рыже-багряными кронами, подсвеченными светом фонарных столбов. Когда дошел до калитки, скурив по дороге очередную сигарету, до слуха мгновенно донеслись бодрые знакомые голоса, вплетенные в неразличимый разговор. Мурашками и липким ужасом скатилось по позвоночнику. Пришлось даже замереть тенью, едва схватившись за металлические прутья калитки. Его товарищи. Друзья, которые были с ним с самой кадетки, подшучивали над его одержимыми криками о титанах; которые учились сражаться за то, что дорого, бок о бок с ним; которые были спутниками юных бессонных ночей, полных разговоров о миллионах вещей; которые потеряли так много, но не прекращали бороться, столько раз спасали его. Друзья, которых он предал, чтобы спасти, чтобы разменять их жизни на большую часть человечества и оставить их наедине с этим осознанием. А теперь — совсем другие люди, такие знакомые и близкие, но не знающие даже толики того, что их всех связывало. — Ебать мой рот! — громче нужного оповестил Конни, стоило Эрену все же пройти к обустроенному Армином пятачку у крыльца. Удивительно хорошо постарался: вокруг трещащего костра расположил плетеные стулья, лавку притащил, стол заставил всякими закусками собственного приготовления и алкоголем, гитару откуда-то припер (наверное, дедовскую нашел), зажег фонарики на деревьях, приветливо мигавшие рыжеватым на обращенных к нему лицах друзей. Красиво, нечего сказать. Он бы сам так не смог, да и не заморачивался бы, особенно в текущем состоянии. Эрен перехватил взгляд Армина, занятого у костра каким-то душистым от специй мясом. Лазурные глаза с бликами огня в зрачках тепло улыбнулись. Машинально раскрыл руки, принимая крепкие объятья Конни, вознамерившегося поднять его с кряхтением. — Живой, бля, — присвистнул Жан, протягивая руку для рукопожатия. — Я уж было думал, тебя отпели. — В церковь мне путь заказан, — хмыкнул Эрен, радуясь, что подколы Жана слегка сбивают с него обуявшую волнами тревогу от осознания, что все некогда близкие люди здесь. Так и не рискнул смотреть в их сторону. — Ну и несет от тебя, дружище, — скривился Конни. — Я со смены, так что обниматься попозже, — закинув в рот виноградину со стола и едва скользнув взглядом по тяжелым черным ботинкам на стройных женских ногах, прошел к дому. Уходить так было не очень вежливо, но его сердце уже колотилось в горле от ужаса. Там была Саша. Сидела, судя по положению ног, рядом с Микасой. Даже в голове зашумело от хлынувших воспоминаний о том, как ее остывшее окровавленное тело вытаскивали из дирижабля и уносили, накрыв лоскутом ткани, словно ее смерть была чем-то постыдным. Если и была, то только для него — очередным напоминанием о своих ошибках и жестокости. Он даже не похоронах ее не было, потому что сразу отправили в тюрьму за дезертирство. Тугие струи душа упруго били в спину, охлаждая горящую кожу напряженного и усталого тела. Эрен прикрыл глаза, уставив вытянутые руки в стену, пытаясь синхронизировать течение мыслей с шумящим потоком, лишь бы не думать ни о чем. Еще там была Энни, и она, пожалуй, единственная не вызывала никаких эмоций. Свою скорбь по предательству некогда боевой подруги он прожил еще в той жизни задолго до ее конца. Теперь она в любом случае воспринималась никем более, чем девушкой Армина, и, похоже, только в их сторону он сегодня сможет смотреть без заходящейся пульсирующей боли в сердце. Он взъерошил руками мокрые волосы, жмуря глаза. Слава богу, что они ничего не вспомнят. Им ни к чему. Они должны, как он и хотел, жить долго и счастливо без гребаного груза боли и ужаса за спиной, особенно теперь, раз даже в прошлой жизни он оставил их с ощущением бесконечной тяжести и скорби. Они должны, как сейчас, сидеть у костра и обсуждать поступления, делиться воспоминаниями о лете и школьных днях, планировать далеко и думать широко. Они должны быть свободны хотя бы в этой жизни, потому что не сделали ничего дурного, в отличие от него. Они заслужили того, чтобы он забрал их боль себе. Он и Микаса, которая в этой жизни оказалась ничем не лучше него. Два сапога — пара. Эрен усмехнулся, намыливая кожу, чтобы очиститься от налипшей земли и пыли. Из головы все не шли пространные фразы Леви о том, что Микаса так никогда и не смирилась с его смертью, что она здесь из-за него. Едва понимал, что это значит и какой была ее жизнь после его смерти. Неужели действительно ждала все те пресловутые десять лет, о которых он ныл перед Армином? А потом? Из душа выходить не хотелось, как и переться на улицу в теплую компанию оживших воспоминаний, но выбора не осталось, когда шум воды начал ворошить в памяти совсем недавние события, включавшие его ладони, скользящие по фарфорово-белой мокрой коже под судорожные вздохи. Когда соизволил выбраться из конуры на свет божий, Саша увлеченно вещала о чем-то, и Эрен, подходя ближе, изо всех сил стискивал зубы, чтобы не дополнять мысленно ее лицо кровавыми разводами и мертвенной бледностью. — …А еще мы познакомились с парнем, Николо, — щебетала Саша, болтая ногой в воздухе и прикладываясь к пиву, — он делает опупенные тако, боже, я готова была целовать его руки, а они у него вполне… — Обычный пижон, — фыркнул Жан. — Да, Жанусси недоволен, что тот парень обскакал его на соревновании, — захлопала ресницами Саша. Жан закатил глаза. — Он шлепнулся раз пять! Прям ебальником об серф. — Если бы гребаная доска была нормально смазана… — зашипел Жан в свою защиту. — Не подмажешь не поедешь — как с женщинами! — загоготал Конни и получил дружные тычки в плечи от Микасы и Саши. — Он еще и документы подавать поехал с опухшей рожей! — засмеялась Саша. — Девочка из комиссии приняла его за бомжа: рожа опухшая, ебало красное, рисунки стоит показывает. — В общем, Микаса, спасибо за эти билеты, впечатлений до ебени фени теперь. В ответ раздался тихий невеселый смешок и чуть охриплый голос: — Не за что. — Эрен! — Йегер вздрогнул от возмущенного оклика Армина, едва сев около Жана с бутылкой безалкогольного пива в руке. — Чего? — ладонь друга небрежно взъерошила его все еще влажные после душа волосы. — Ну кто с мокрыми патлами на улицу выходит? Заболеешь же, — заворчал он. — И пиво поди холодное. — Мне иногда кажется, Арми, что ты его парень, а не мой, — протянула Энни, выгнув бровь. Арлерт ту же заискивающе заулыбался, с готовностью наполняя ее стакан соком. — Ну ты же знаешь. Куда он без меня? — Эрен глянул в бледно-голубые глаза Леонхарт, наполненные теплым снисхождением, с которым она погладила Арлерта по волосам. Едва удержался от холодной усмешки, припоминая, с каким спокойствием она уничтожала солдат разведки в лесу гигантских деревьев, как сопротивлялась, пока он пытался удавить ее в полуразрушенном городе. — Это что тут? — Жан прищурил глаза, вглядываясь в бутылку в руках Эрена. — Нулевка? Ты охуел совсем тут без нас? — Я на антидепрессантах сейчас, нельзя мешать, если не хотите, чтобы я заблевал здесь все. Эрен ощущал кожей взгляд со стороны. Знал, кому он принадлежит, но так и не рискнул поглядеть в ту сторону, решив, что точно пропадет. — Слыхал, эти штуки на хуй влияют, — со знанием закивал Конни, — стоять не будет. — Не знаю, — Эрен лениво потянулся, прикрыв глаза, — как вспомню твой танец с Джинкс, стоит колом. — Э! — под общий смех возмущенно прикрикнул Конни, залившись краской, и кинул в Эрена завалявшуюся на земле шишку, но промазал. — Чтоб я с тобой еще хоть раз дело имел, Йегер. — Да брось, Конни, вы как две половинки целого, — засмеялась Саша, — а как твои руки скользили по ее бедрам… — Я пьяный был! — Пьян любовью, — мечтательно протянул Жан, прижав ладонь к груди. Полетевший в него уголь угодил в плечо. — А что за дела, кстати? — вдруг выгнул бровь Жан, обернувшись на Эрена, который, отпивая из бутылки, нахмурился и замер от этого взгляда. — Армин зажимается с секретаршей… — Я юрист, идиот, — закатила глаза Энни. — А наши голубки чего по разным углам? — закончил Жан, обернувшись теперь на Микасу. В повисшей тишине, в которой каждый, кроме Армина, посчитал своим долгом поглядеть на них поочередно, глухо трещал костер, вкрадчиво шумели кроны дубов. — Вы что… разошлись? — полным ужаса голосом пропищала Саша, сжав подол сарафана в ладонях. Эрен поморщился. Глупость какая. Но молчать было нельзя, чтобы не упрочнить и без того заигравшую на лицах друзей подозрительность. — Почему разошлись? — ровным голосом спросил Эрен. — Мы же не обязаны сидеть приклеенными друг к другу каждую секунду, — явно не убедительно протянул он и, наконец, остановил взгляд на Микасе, ища поддержки. В сердце болезненно заскребло. Ее волосы отросли больше обычного и уже касались плеч. Бледное лицо с привычным мрачным макияжем и непривычной усталостью в заострившихся чертах было подернуто рыжеватыми бликами дрожащего пламени. Округлая грудь под тканью кожаного плаща мерно вздымалась. — Да! — закивала Микаса, словно уловив его мысли. — Надо и отдыхать друг от друга, чтобы не приедалось. Тем более, что я еще вчера проверяла твою, Конни, теорию о таблетках и эректильной дисфункции. Эрен ощутил, как щеки заливает беспощадный жар, но предпочел лишь натянуто улыбнуться, поддерживая высказанную Микасой чушь. — Ладно, ладно, можно без подробностей, — замахал руками Жан под взрыв смеха со стороны Конни и Саши. — А я бы послушала! — запротестовала Саша, хитро улыбаясь, явно успокоенная словами Микасы. — Не верю, что говорю это, но я за Кирштайна, — произнесла ровным голосом Энни. Эрен невольно бросил на нее косой взгляд, мгновенно ощущая, как внутри словно инстинктивно поднимается тревога, как когда-то в прошлой жизни, когда им пришлось столкнуться с правдой об истинной личности Энни. Голубые глаза посмотрели незаинтересованным взглядом в ответ. Едва ли она помнила, как раскидывала растерзанные тела их товарищей по лесу, пока они бессмысленно пытались сражаться. Эрен отвел взгляд, машинально пробежав ладонью по все еще слегка влажным на концах волосам. Длинные и пирса на ухе на месте. Во время столкновения с Женской Особью он так не выглядел. Тогда он был едва вступившим на путь воина мальчишкой, одуревшим от упавшей на плечи ответственности, раздавленным жуткими последствиями принятого им решения довериться старшим товарищам. Теперь с обуревающими то и дело мысли воспоминаниями периодически приходилось ощупывать себя, чтобы вернуть воспаленному сознанию понимание, что он, как и сказал Леви, уже другой человек, о чем все чаще забывал, пускаясь в мысли о прошлой жизни, вспыхивавшей яркими видениями перед глазами. Его нервный жест явно укрылся от внимания товарищей, переключившихся на другую тему разговора. На коже ощущался лишь прямой пронизывающий взгляд со стороны. Эрен несмело посмотрел в серые глаза, не зная, от чего именно ощущает себя так неуверенно: то ли от повисшей между ним и Микасой неопределенности на целых два месяца, то ли от того, что снова ощутил себя крикливым юнцом, чью задницу она постоянно спасала и которого опекала словно неразумного ребенка. И тем не менее, она была единственной, кто тоже мог разглядеть в Энни ужасавшую их в прошлом Женскую Особь; единственной, для кого молодые и яркие лица товарищей подергивались мертвенной бледностью пережитого ужаса. Единственная, кто помнил все это время. Сколько раз она сама, глядя на него, видела мальчишеские черты крикливого идиота, который огрызался на нее, несся сломя голову в бой, бредил свободой и убийством титанов? Видела ли она на его лице те равнодушные мертвые глаза, которыми он глядел на нее в последнюю встречу? Ощущала ли тлен на своих губах, когда целовала его, припоминая единственный случившийся «поцелуй»? Едва ли это было справедливо после всего, что она пережила. Ей не было вовсе никакой необходимости нести невыносимую ношу воспоминаний сквозь все последующие жизни. Она должна была стать свободной еще тогда, в прошлой жизни, когда нашла в себе силу убить его. И только теперь, спустя тысячу лет, Эрен впервые осознал, насколько проебался, поверив, что она действительно освободилась, жила долго и счастливо, выкинула шарф и забыла о нем, как просил. Он не видел, как сложилась жизнь его друзей после его смерти, воспоминания о будущем обрывались ровно на его смерти, но малодушно понадеялся, что они проживут долго и счастливо, не имея ни малейшего подтверждения этому. Они были свободны и счастливы теперь: лишенные тяжести воспоминаний, глядящие вперед, словно это их первая жизнь, не зарывающиеся в прошлом, устремлённые только в будущее, в котором уже выбрана будущая профессия и намечен план идеальной жизни. — Отучусь в кулинарном, — мечтательно протянула Саша, вглядываясь в мерцающие звезды в темно-синем куполе, — открою свою забегаловку. Какую-нибудь уютную кафешку с такими же плетеными стульями. — Скидочку лучшим друзьям по-братски? — С тебя втридорога, — закивала Саша, пихая Конни. — Вот обратишься ко мне за ремонтом тачки, я тебя втридорога нахуй-то пошлю, — замахал руками Конни. — Хотя после открытия кафешки, у тебя денег останется только на колесо от велосипеда. — Пешком буду ходить! — кивнула Саша, прикладываясь к бутылке. — Пройду как-нибудь по авеню, а там — мать честная! — Жан портреты за цент рисует. — Ага, и деньги в шапку собираю, — закатил глаза Кирштайн, — чтобы в твоей рыгаловке отобедать. — Бездомных не обслуживаем, — отрезала Саша, бросая обратно в него попавшую ей в коленку пустую банку. — В суд на тебя подам за дискриминацию, а башковитые мне помогут иск сформулировать, — закивал Жан, глядя на Армина и Энни. — Но я-то не юрист, — удивленно вскинул брови Армин. — Как мой представитель поприсутствуешь, а то я ее боюсь, — он притворно передернул плечами под взглядом Энни, — да и просто заговоришь всех в суде, как заведешь телегу про всякую науку, многочлены… Со стороны Микасы в общем гомоне голосов и треске костра донесся лишь тихий смешок. Потянувшись, уложила на колени оставленную Армином гитару и, покрутив колки, чтобы настроить, принялась едва слышно наигрывать что-то, сосредоточив все внимание на инструменте. Армин аж вперед подался, мечтательно пялясь на струны, подперев ладонями раскрасневшееся от алкоголя лицо. Вроде что-то из незабвенной Джоан Баез. — А Йегер что? — вспомнила Саша. — Сложно, — нахмурился Жан. — Если пролезет в мусарню, то нам всем крупно повезет. А если нет… — он постучал пальцем по подбородку, — разбогатею на картинах за цент, найму его себе как личного переводчика, чтобы на свиданках помогал с итальяночками и немками знакомиться. — С тобой познакомиться захочет только слепоглухонемая, — прыснул Конни, — там переводчик не очень нужен. — Жалко, Эрен в мед не идет, — пространно произнес Жан и пихнул загоготавшего Спрингера в плечо, — а то тебе врач с такими шутками очень скоро понадобится. — Переводчик на свиданиях. Предлагаешь, твоим сутенером стать? — уточнил Эрен, прикуривая сигарету. Голос звучало совсем равнодушно и выцветше, как ни пытался добавить в него эмоций. — Я не против. За процентик-то. — А Конни будет страшной подружкой! — загоготала Саша. Эрен медленно выдохнул дым через нос, чуть усмехнувшись этой перебранке. Немыслимо. Фантазируют о будущем, планируют поддерживать связь. Даже для него самого нашлось место в этом шутливом изображении грядущих дней, в отличие от прошлого. Но как и в прошлом, в новой жизни он видел себя в этом иллюзорном будущем весьма размыто. Взгляд неконтролируемо метнулся к черной макушке. Микаса больше не смотрела на него, склонившись над струнами. Единственная, кто тоже помнил, оттого, вероятно, и ей невыносимо было слушать беззаботные фантазии друзей, за чьи жизни так боялась в прошлом. Эрен задумчиво вглядывался в тускло блестящую макушку, втягивая дым сигареты. Он был проклят вечной памятью за дело. Она — словно лишь за то, что была одной из Аккерманов. Глупость. Леви не сказал ничего внятного о жизни Микасы после его гибели. Лишь упомянул, что происходило ненормальное дерьмо, что ждала его все то время — достаточно пространно, чтобы сделать хоть какой-то вывод. Серые глаза вдруг перехватили его изучающий взгляд. В висках отдалось слабой болью. Где-то на периферии, словно из самой глубины серых глаз зазвучал знакомый до боли, надтреснутый от боли и отчаяния голос той, кого он когда-то знал. «Эрен, я хочу разделить с тобой бремя твоих грехов. Эрен, пожалуйста, вернись к нам». Под кожей разлилась дрожь. Разделить бремя его грехов, нести общую ношу и мучиться общим проклятьем. Неужели она сама это выбрала? Сама захотела? — Микаса, а ты-то куда? Выбрала? — удивительная невидимая нить рассеялась, стоило серым глазам поглядеть на Жана. Замерли шепчущие струны гитары. — Пока нет. — А чего ты тянешь-то? — удивился Конни. — Ща все места в консервах твоих займут, и сядешь с Жаном на Авеню играть гимн Парадиза за цент, да слюни ему вытирать, пока он представляет, что разбогател. — Не самый плохой вариант, — она неопределенно дернула плечом, усмехнувшись. — Ты вроде хотела в столицу поступать, нет? — удивленно уточнила Саша. Эрен перехватил короткий взгляд Армина исподлобья. Едва ли они рассказали друзьям, что конкретно произошло за то время, пока их не было в Сине. Молчала и Микаса, лишь пожав плечами и поглядев на Эрена мельком. Он не мог интерпретировать этот короткий взгляд в свою сторону, слишком раздавленный внутренним осознанием, что Микаса могла сознательно еще в прошлой жизни решить «разделить бремя его грехов». И теперь снова ждала чего-то, не спеша начать новую жизнь вдали от Сины, вывернувшей всю ее наизнанку даже в новой жизни. Посиделки у костра постепенно обрастали звуками музыки из старого проигрывателя, уютным перешептыванием осенних крон, шорохом палой листвы по земле и веселыми хмельными голосами. Раствориться в тягучем ощущении покоя было легко, и он бы наверняка смог, если бы то и дело не возвращался мысленно к давно ушедшим образам его товарищей из прошлой жизни. В какой-то момент после попытки Саши и Жана потанцевать подобие медленного танца разговор перетек в иное русло. Приятелям было интересно узнать, что именно произошло в городе, стоило им уехать на побережье на другом конце страны. Эрен молча передал право объяснить произошедшее Армину, который не очень быстро соображал от алкоголя, но, сверкая подрумянившимися щеками, уклончиво обрисовал ситуацию. Мол, то ли сатанисты на кладбище порезвились, то ли массовая галлюцинация произошла у всех жителей и, мол, сами себя увечили — никто точно не знал. Эрен не сразу заметил, увлеченный считыванием реакций на лицах Саши, Конни и Жана, что Микаса исчезла с началом этого разговора. Звуки голосов друзей постепенно смешивались с шумом ветра в кронах деревьев, когда тихие шаги привели его на задний двор дома Арлертов. Замер в нескольких метрах от одиноко стоящей тенью фигуры на фоне частокола деревянного забора. Микаса обнимала себя тонкими руками поверх кожаного плаща, выпускаемые ею в воздух белесые облачка дыма быстро рассеивались в терпком осеннем воздухе, отросшие черные волосы слегка шевелил ветер. Эрен не спешил подходить, разглядывая ее со спины в едва различимом свете уличных фонарей, слабо высветлявших тонкую фигуру. Обернется — и он не увидит шрама на ее щеке, оставленного им самим во время одного из первых превращений в титана. Но увидит затравленный взгляд, расцветший в ее глазах, как когда-то подобным же образом в его, поглотив эфемерной тьмой все существо. Очевидно, они стали похожи друг на друга чуть больше, чем он предполагал. Микаса обернулась, стоило ему сократить ничтожное расстояние шуршащими по листве подошвами грубых ботинок, встать рядом, чтобы прикурить сигарету от собственной зажигалки. Сквозь рассеявшееся облако первой затяжки глядел на частую поросль высоких сосен за забором дома. Густые шапки, подрагивая, почти подпирали темное небо. — Как ты? — разрезал тишину ее охриплый голос. Эрен неслышно усмехнулся. — Бывало лучше. — Это пройдет, — кивнула она уверенно. — Психике нужно будет время, чтобы перестроиться, но это состояние не навсегда. Он не ответил. Лишь выдохнул дым снова и поглядел на нее. Наконец, видел так близко впервые с последней встречи два месяца назад. И словно впервые видел ее лицо с тех пор, как запечатлел в памяти последний ее образ: отчаяние в глазах, слезы, слабую улыбку и блеск клинка ее руке. Против воли в груди полоснуло горечью. — Твои как? Микаса моргнула, словно не ожидая этого вопроса, и неопределенно пожала плечами. — Обосновались на Хоккайдо. В какой-то общине. Мы сейчас почти не общаемся. — Мать все еще злится на тебя? — Она не… — Микаса запнулась. Перевела взгляд на сосны за забором. — Это сложно. Требуется время, чтобы принять, что близкий человек мог поступить так, как я. — Уж тебе ли не знать, — хмыкнул Эрен, затягиваясь. Горечь сильнее задрожала меж ребер. Но об этом придется говорить прямо, если они хотят что-то решить. — Почему до сих пор колледж не выбрала? Тонкие пальцы прошлись по волосам, чуть взъерошивая. — Не знаю. Я сейчас не уверена, что хочу этого. — А чего ты хочешь? — произнес, даже не успев подумать. Голос прозвучал, к счастью, спокойно, хотя в груди дрогнуло. Пришлось лишний раз коснуться серьги на ухе и вдохнуть сигаретный дым, чтобы сморгнуть ощущение, словно снова оказались на холме, у подножья которого тусклыми огнями расстелился лагерь беженцев. Серые глаза посмотрели прямо с влажным блеском на дне, с отчаянным выражением. — А ты? — Ну, — Эрен невесело хмыкнул, — на данный момент хотелось бы перестать каждый раз видеть всякую дрянь из прошлого, стоит заговорить с кем-то. — Это пройдет, — она уверенно повторила, снова переведя взгляд прямо. Эрен шумно вздохнул. И все же Микаса оставалась собой — та же гребаная уклончивость. Сделав последнюю затяжку, откинул сигарету за забор, чтобы повернуться корпусом чуть больше в сторону девушки. — Ты не ответила на вопрос, — ладони в карманах куртки сами собой нервно сжались. Все как тогда, только в этот раз он не планирует уничтожить большую часть человечества. — Мне казалось, мы уже прошли тот этап, когда на вопрос «кто я для тебя» ты отвечаешь гребаное «семья». Бледные скулы тронул румянец. Она обратила к нему раздраженный взгляд. — Как и этап, в который ты зовешь меня рабыней при господине? Эрен немигающим взглядом глядел на нее, пытаясь понять, какие мысли прячутся за такими одновременно родными и чужими глазами. Он так и не извинился за то, что наговорил в прошлом, хотя и желания не возникало теперь. Слишком много времени прошло в той жизни, слишком много других слов было сказано, чтобы просто извиняться для очистки совести за то, что высрал тысячу лет назад. Ладонь сама собой взлетела в воздух, и, помедлив, костяшки пальцев мягко коснулись ее скулы, прошлись по гладкой коже без намека на шрам. Черные ресницы дрогнули. — Леви сказал мне, что не нужно позволять прошлой жизни влиять на настоящее. Все равно прошлого уже не изменить, — тихо произнес он. Микаса прикрыла на мгновение глаза, и внутри все сладко затянуло от понимания, как податливо она тянется за ускользнувшим прикосновением его пальцев. — Так чего ты хочешь? — Быть с тобой, — выдохнула она, сокрушенно опуская взгляд. Эрен на мгновение прикрыл глаза, пропуская высказанные ею слова в себя вместе с тихим вдохом. От их звука под кожей защекотало, вынуждая невольно вздрогнуть от едва ли не забытого за два месяца ощущения трепета, который, как оказалось, она все еще вызывала в нем одним своим голосом. Судя по воцарившемуся молчанию, обернутому эхом далеких голосов, отзвуками музыки и шептанием сухой листвы под ногами, Микаса была сильно смущена и ждала от него хоть какого-то ответа. Но он и сам не знал, что сказать. Лишь нырнул рукой в карман куртки и протянул свернутый рекламный проспект. Тонкие черные брови удивленно полезли вверх. — Что это? — Прочти. Микаса развернула протянутый листок. — Марк — пидор, — недоуменно проговорила она. Эрен опустил взгляд на чьи-то каракули на обратной стороне объявления и фыркнул. — Другой стороной. Глаза пробежались по строкам над изображением маленького домика на побережье. — И?.. Эрен закатил глаза, на мгновение смущаясь необходимости пояснять достаточно идиотский жест. — Ты же хотела продавать свой дом. Этот меньше, но вроде выглядит неплохо. Если денег не хватит, можно выложить часть того, что отец мне на медколледж откладывал. Микаса резко вскинула округленные глаза, словно разом побледнев и превратившись в маленькую, растерянную девчонку. — Ты… — она с трудом разлепила дрогнувшие губы, наверняка не уверенная в собственном вопросе, особенно при взгляде в его спокойное бесстрастное лицо. — Ты что, хочешь жить со мной там? — А зачем бы еще я принес этот листок тебе? — приподнял бровь, сложив руки на груди. Микаса сглотнула и снова опустила неуверенный взгляд на дрожащий в ладонях листок, который теперь крепко сжимала пальцами. — Дом у побережья, чтобы можно было видеть залив, — надтреснутым голосом произнесла она, не поднимая взгляда. — Просыпаться вместе, готовить еду как старая супружеская пара… слушать пластинки и танцевать по вечерам… встречаться с Армином и остальными, — его собственные слова полушепотом вырывались из ее губ. Серые глаза, влажно блестящие собравшимися у нижних век слезами, воззрились на него. — Ты думаешь, у нас получится? После всего… Эрен пожал плечами. Он не знал. Теперь видение будущего было ему недоступно. Отчасти, может быть, и хотелось бы знать наперед, смогут ли они преодолеть себя и свое прошлое, но, как оказалось в прошлом, подобное знание лишь заранее программировало на конкретный путь, не предполагавший ответвлений. Пусть лучше будущее будет укрыто мраком, как и полагается. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но попробовать можно. Потому что не попробовать мы уже успели. Микаса снова опустила взгляд на листок, судорожно сжав его дрожащими пальцами и тихо всхлипывая, словно это была единственная нить, которая связывала с условным спасением из окружающего кошмара.

***

Season can't last So there's just one thing left to ask Stay Don't just walk away And leave me another day A day just like today With nobody else around... - "Summer Moved On" - A-Ha. Микаса отстранилась с влажным звуком прервавшегося поцелуя. — Мы не обязаны это делать, если не хочешь, — прошептала слегка дрожащим голосом. Эрен раскрыл глаза, одарив хмурым взглядом, словно она сказала невероятную глупость. — Для чего, по-твоему, я тебя сюда привел, если не хотел? — Микаса не нашлась, что ответить, лишь глядела потемневшими глазами с едва различимым в рыжей полутьме румянцем на щеках. — Хватит уже думать за меня, — широкие ладони уверенно легли на ее бедра, притягивая ближе к его телу. С новым поцелуем, в который утянули его горячие губы, ею овладела небывалая робость и неуверенность перед грядущей близостью. Запрокинув голову, чтобы податливо подставить шею под пылкие влажные поцелуи, оседавшие тяжелым жаром внизу живота, она ощутила нервную дрожь во всех конечностях. Его хотелось до безумия, долго, глубоко, близко, но это был первый раз с тех пор, как он вспомнил все, из-за чего странным образом овладело ощущение, словно она впервые с тем Эреном, которого когда-то знала, который так никогда и не поцеловал ее, не дотронулся так, как делал это сейчас — пылко, немного грубовато от проявившейся прошлой личности, с присущей жадностью. На деревянном потолке комнаты второго этажа, которую Эрен занимал все два месяца в доме Арлертов дрожали причудливые тени предметов, подсвеченные рыжеватым тусклым свечением от настольной лампы. Отзвуки музыки и голосов были практически неразличимы через приоткрытую форточку окна — во дворе остались только Жан и Конни, пустившиеся ночью, когда остальные разошлись спать, в философские разговоры. Микасе казалось, что всю тишину комнаты заполняет оглушительное биение крови в ее висках, усиливавшееся с каждым новым касанием его ладоней, распаляющих желание во всем ослабшем от переживаний и алкоголя теле. Он все еще хотел ее, даже когда вспомнил все, даже после того, как она убила столько людей. — Неужели тебе не… — дрожащий голос, сдавленный слезами, вплелся в тишину. Перешедшие на ее ключицы поцелуи замерли. — Неужели не противно после того, как я… убила столько людей? Я по уши в крови и грязи. Эрен отстранился с тяжелым выдохом. Микаса сфокусировала плывущий от слез взгляд на его лице, на темных глазах, внутренне дрожа в ожидании ответа. — Встречный вопрос, — сглотнув, низким, подернутым желанием голосом ответил он. — Если бы тогда, в прошлой жизни, я вдруг не умер и пришел бы к тебе. Ты бы приняла меня? Легла бы со мной в постель? Учитывая все те смерти, которые я принес. Учитывая, что я был бы по уши в крови, грязи и гнили. Микаса замерла, дрожа всем телом в обжигающем даже сквозь одежду кольце его рук. В глазах стало горячо и пришлось сжать губы, чтобы не разрыдаться. Холодные пальцы дрожащей ладони прошлись по высокой скуле. Он не имел ни малейшего понятия… — Приняла бы, — дрожащим голосом, уверенно прошептала она. — Тогда и в моих решениях не сомневайся, — тихо ответил Эрен. — Нет на тебе никакой крови и грязи, только твоя кожа, которой я все так же хочу касаться, — Микаса сглотнула тяжелый ком в горле, прикрывая глаза. — Мне плевать. Она уронила глухой стон в его губы, податливо раскрывая свои навстречу глубокому поцелую, от которого заново подкосились ноги и тягучим жаром затянуло в животе. Все мысли потонули в дурманящем облаке, наполнившем голову, остались лишь движения его языка, переплетающегося с ее, его вкус и запах, его горячие ладони, широкими крепкими движениями скользящие по ее изнывающему от желания телу. Тонкие пальцы, дрожа, нетерпеливо потянули его футболку наверх, стянули через голову, чтобы впиться в выпуклые мышцы его спины, чтобы ее дрожащее тело прижалось к его, твердому и пылающему от уверенности. Микаса тихо охнула, когда его руки резковато повернули ее спиной, а затем уверенным движением потянули наверх ее платье. Обнаженной кожи мгновенно коснулся прохладный терпкий воздух, а затем — мурашками жар его рук, обвивших кольцом, прижавших крепко. Исколотой иглами кожей спины ощутила его обжигающую, тесно прижатую кожу, и беспомощно выгнулась, когда его рот начал собирать дрожь с ее обнаженных плеч и шеи, беспорядочно целуя, кусая, зализывая, когда широкие ладони обхватили ее обнаженную грудь и мягко сжали, вырывая из горла протяжный стон. — Тише, мы не одни, — напомнил Эрен горячим шепотом на ухо. Микаса заторможено кивнула, едва соображая от ощущения, словно сгорала в самом настоящем огне, объявших со всех сторон. Наощупь вцепившись пальцами в его волосы, пока его губы продолжали с мучительной увлеченностью исследовать ее шею и спину, Микаса тяжело дышала, жмурясь и машинально потираясь бедрами о его напряженный пах. — Пожалуйста, — он ощутимо вздрогнул от ее шепота, машинально крепче сжав ее истерзанную смелыми касаниями грудь, — Эрен, пожалуйста. — Не спеши, — выдохнул он и снова перевернул ее лицом к себе, — два месяца прошло, я не хочу тебя травмировать. Но вопреки своим словам, подхватил ее под бедра, заставляя оплести их вокруг своей талии, и, утянув в очередной поцелуй, донес до кровати, чтобы в следующее мгновение пылающая кожа ее спины коснулась прохладных простыней. Скользнув пальцами по ее ногам, уверенно потянул на себя тонкий капрон и нижнее белье, вынуждая ее задохнуться вдохом от неожиданности. Длинные пальцы заскользили между ее ног, стоило ему нависнуть сверху, опираясь на локоть у ее головы. Микаса запрокинула голову, вздрагивая от влажных касаний, отдававшихся пульсацией во всем измученном теле. Зубы невольно прикусили его губу, вырвав тихий стон из горла, когда ощутила его пальцы уже внутри. Набирающие скорость влажные звуки проникновений в ее мокрую раскрытую для него одного плоть отдавались в ее ушах, вызывая жаркий румянец на щеках и желание взглянуть на его лицо. С трудом верилось, что можно было быть такой с ним, чтобы так бесстыдно, при свете лампы, поверх одеяла, распростёртой под его горячим телом, вздрагивающей, истекающей и изнывающей от желания, чтобы замечал каждую ее изломанную от истомы черту, глядел на свои мокрые от ее смазки пальцы, исчезающие во влажной тесноте, видел, как высоко вздымается ее обнаженная грудь, как шире раздвигает ноги, лишившись всякого стыда. О подобном в прошлом она не фантазировала даже в самых смелых мыслях. Не имела ни малейшего представления, каким Эрен мог быть в моменты желания и страсти. Серые глаза с трудом сфокусировались на точеном красивом лице совсем рядом со своим. Он наблюдал за ее эмоциями так внимательно, словно изучал, чуть хмурясь от напряжения. На высокие скулы лег румянец смущения, но, несмотря на это, он продолжал раз за разом бесстыдно входить в ее тело, срывая шумные вздохи с ее губ. Она никогда не знала его таким, и от этого тело еще сильнее сводило истомой, едва заглушая разливающуюся в груди горечь. Он понятия не имел… Наконец, пальцы покинули ее измученное тело. Он отстранился на мгновение, чтобы раздеться полностью. Микаса осоловелым взглядом, все еще распаленная желанием, выставленная напоказ его жадно горящим глазам, скользила по подрагивающим мышцам его торса, крепким бедрам, налитому оплетенному венами члену, и в груди отчетливо трепетала смесь жажды и горечи. Она никогда не видела его таким в прошлой жизни. Сильные руки обхватили за талию, подтягивая выше. Эрен усадил ее на свои колени, увлекая в очередной поцелуй, разворошивший все трепещущие рубцы в ее груди. С первым проникновением из ее приоткрытых губ вырвался тихий полувсхлип. Он входил медленно, боясь причинить боль, плавно опуская ее бедра на свои, придерживая широкими ладонями, сжимая. — Не больно? — уточнил он, войдя полностью. Микаса сжимала губы, жмурясь, и он явно неверно интерпретировал эмоции на ее лице. Больно, еще как больно, так больно, что она молила о смерти все те годы, в которые больше не видела его лица. — Нет, мне хорошо, — дрожащим голосом выдавила она, обхватывая его лицо ладонями и привлекая к себе для поцелуя. Эрен оплел руки вокруг ее талии, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Его бедра мерно задвигались под ее, постепенно увеличивая амплитуду толчков, вырывая из ее губ рваные вздохи. Микаса беспомощно разорвала поцелуй, прижалась своей грудью к его и крепко оплела руками плечи, прислонилась к одному щекой. Все трепещущее от возбуждение тело вздрагивало с каждым новым глубоким толчком, влажным звуком входившим в ее пульсирующую плоть. Микаса крепче впилась пальцами в горячую кожу его спины, оставляя судорожные поцелуи на плече, лишь бы не видеть кошмарное видение перед глазами. Пыталась фокусироваться на ощущении того, как глубоко внутри нее он находится, как он настолько близко, что она почти может слышать его сердце, чувствовать его запах, заполнивший ее легкие до отказа, ощущать его жар и дыхание своим накрепко прижатым к нему телом, как его длинные волосы щекочут ее щеку. Он, наконец, был рядом, ближе, чем когда-либо, у них, наконец, появился шанс. Микаса стиснула зубы, податливо прильнула всем телом к нему, глубже впуская его в себя, слыша его рваные вдохи и ощущая его горячие губы на свои плечах, его ладони на своих бедрах и спине. Она, наконец, могла быть рядом с ним, как всегда и хотела. Но так было не всегда. Возможно, это была единственная жизнь, в которой им повезло, несмотря на весь пережитый кошмар. Микаса сдавленно всхлипнула. — Я люблю тебя, — тихим шепотом коснулась кожи его плеча. Если понадобится, она найдет его в каждой из новых жизней, даже если в них им не суждено быть рядом. Она будет искать его снова, столь долго, сколько потребуется, сделает все, что нужно, чтобы вернуть его себе, и не остановится никогда. Широкая ладонь ласково легла на ее макушку, прижимая голову ближе к его плечу. Не остановится никогда… — Эрин так быстро растет, я обалдеваю прям, — Армин покачал головой, откусив от куска пирога. Микаса поглядела на него и проследила за линией его взгляда. Его дочь, действительно подросшая за последние пару лет, собирала первые полевые цветы на поросшем высокой травой холме. — Сколько ей уже? — Через месяц будет… — он задумчиво нахмурил лоб, а затем округлил глаза. — О боже, двенадцать. Ей будет двенадцать лет. Высказанное вслух число отозвалось волной дрожи в теле Микасы. Она перестала считать дни и года, чтобы не напоминать себе о скоротечности времени. Оно то тянулось, как патока, смешивая все дни в единый бессмысленный поток блеклых красок, то неслось галопом, как это произошло со светловолосой дочерью Армина. Она была его маленькой копией, напоминая о том, как Арлерт сам в двенадцать прижимал к груди кулак и клялся в верности человечеству высоким голосом. А сейчас в его солнечных волосах поселилась первая, едва различимая седина, поросль щетины прибавила солидности его возмужавшему лицу. Микаса и сама удивилась, когда обнаружила первые седые волосы в отросших по поясницу черных волосах. Казалось, прошел лишь день с окончания той битвы, и было бы вовсе не удивительно, если бы она поседела за тот день. Но, оказывается, прошло уже гораздо больше — девятнадцать чертовых лет. Микаса сделала глоток безвкусного травяного чая, пытаясь запить прошившую все существо горькую дрожь. — Как Энни? — стараясь держать голос спокойным, спросила Микаса. — Ворчит, что я пропадаю на работе, — отмахнулся Армин, добродушно пожав плечами. — Не скучно бумажки перекладывать? — слабо усмехнулась Микаса. — Да ну прям — скучно, — засмеялся Армин, — я ж не только этим занимаюсь. Подчас такие прошения приходят, что мы всем отделом ржем. Жан неделю назад получил запрос рассмотреть проблему конского дерьма перед участком одного фермера. У них там конюшня неподалеку, вот жалуется, что кони проходят и гадят на его землю. Как прикажешь тут быть? Аккерман пожала плечами. Дела правительства, в котором теперь заседали Армин и Жан, ей были не близки. Весь ее промысел сводился к работе в лавке на пару с Леви, где продавала цветы, чаи и травы; периодически перебивалась продажей туш животных, убитых на охоте. Нехитрое занятие, но постепенно плотно вплелось в ее каждодневную рутину, и каждый похожий на предыдущий день пах затхлой металлической кровью, шкурами и цветами. — А что с твоим поклонником из книжного? — с ухмылкой поинтересовался Армин. Микаса безразлично дернула плечом. Когда война кончилась, и остров потихоньку пришел в себя от потрясения, она с удивлением обнаружила, что пользуется популярностью у мужчин. Едва ли этот факт вызывал радостную дрожь или трепет. Попытки завести отношения обычно не заканчивались ничем, кроме ощущения ноющей пустоты в груди и ночных истерик. А тот, из книжного, оказался на удивление терпелив к ее холодному нраву. Он был высоким, достаточно симпатичным мужчиной с аккуратной бородой и длинными пшеничными волосами. Много знал о книгах, будучи владельцем одной из самых старых лавок на острове, много говорил, но пытался слушать в редкие моменты, когда Микаса желала поделиться собственными мыслями. Возможно, у них что-то могло бы получиться. — Пока не сбежал. — Неужели, наконец, попался мужчина с яйцами больше твоих? — прыснул Армин. Микаса тихо усмехнулась, водя ладонью по мягкой траве. Ярко-зеленая, наконец, выросшая после таяния зимних сугробов. — Не проверяла. — Ну дай бог все сложится, — кивнул Армин. — Он тебе нравится хоть? — Симпатичный, — кивнула Микаса. — Пахнет приятно. Борода аккуратная, — она резко скинула взгляд на горизонт. Слова сорвались с губ быстрее, чем обрели осмысленность в ее голове. — Как думаешь, Эрен бы носил бороду в этом возрасте? Ответом был шорох высокой травы и перешептывание кроны раскидистого дуба над их головами. Он так разросся, что можно было подумать, сидя под ним, словно его ветви подпирают небо. — Я… — Армин сглотнул, потирая шею, вмиг сгорбившись. — Не знаю. Мне очень сложно представить его в этом возрасте. Вряд ли бы бороду… Щетина бы была, думаю. Не знаю. Как ни представлю, вижу его молодым. Дочь Армина издала радостный звук и, вскочив на ноги с корточек, радостно помахала отцу найденным в траве ландышем. Арлерт мягко улыбнулся и показал большой палец, хотя Микаса все равно смогла различить притаившуюся в уголках его губ горечь. Об Эрене в последние годы заговаривали не очень часто, впрочем и видеться часто не удавалось из-за семейной жизни друзей и загруженности работой. Все пытались отстроить заново свою жизнь на выжженной земле, оставшейся после войны. И как будто, даже получалось. Но неизменно в каждую встречу в определенный момент повисала гнетущая пауза, из темных углов выползала горечь, рассеивалась в воздухе, наполняя их мысли и легкие. И каждый раз в такой момент смотрели на два стула, незанятых за общим столом. Каждого все еще мучили кошмары, каждый вскакивал по ночам в холодном поту, каждый время от времени терял ощущение реальности и все еще думал о себе как о солдате на поле боя, усеянном телами товарищей, несмотря на количество детей, седых волос и денег, несмотря на количество прожитых с того дня лет. Это не вытравить, потому лишь пытались прикрыть привлекательным фасадом изъеденное гнилью и болью нутро. — Мне кажется, я скоро забуду его лицо, — выдохнула Микаса. Армин покачал головой. — Не забудешь. — Я больше не вижу его так четко, как раньше. Словно размывается немного. Армин не ответил. Родной сердцу образ поселился в ее мыслях и сердце накрепко. Но уже в который раз, просыпаясь по утру после очередного сна или кошмара, она ловила себя на мысли, что в них Эрен был скорее ощущением, размытым призраком, она уже не помнила звук его голоса, его запах напрочь выветрился из старого шарфа и пряди волос, которую она срезала перед захоронением. Всего лишь память, шарф и каштановая прядь — все, что от него осталось, но это вело ее все девятнадцать лет, храня внутри трепет от снов и фантазий, которым не было суждено сбыться. Теперь эта память постепенно выскальзывала сквозь пальцы, как она ни старалась держаться ее, цепляясь отчаянно, как только могла. Он рассеивался, как туман, он исчезал, словно его никогда и не было. Остался только всратого вида памятник, абсолютно не похожий на оригинал. Или похожий, она же не помнила. Но теплых чувств он не вызывал. — Не забудешь, — уверенно повторил Армин, потеряв всякую улыбку. Словно себя пытался убедить. — Мы уже провели у его могилы больше лет, чем с ним живым, — тихо усмехнулась Микаса. Ладонь машинально огладила могильный камень, шершавых холодом легшим в ладонь. — Знаю, — вздохнул Армин. — Забавно, — вдруг хмыкнул он, машинально наматывая на пальцы стебли травы. — Мы с ним столько обо все говорили, но он никогда не фантазировал о своей зрелости. Все фантазии заканчивались в пределах двадцати-тридцати лет, словно стареющей развалиной он себя не видел. Может, это и хорошо. Он остался для нас вечно молодым и горящим. Микаса молча глядела в подернутый пунцовой дымкой заката горизонт. Он не остался, в том и дело: каждый новый день забирал частичку его образа, с каждым новым лучом солнца он рассеивался все больше, он исчезал из памяти даже тех, кто знал его столько лет и так дорожил им. А затем, неизбежно умрет последний человек, который видел его, и тогда Эрен перестанет существовать вовсе. Его исчезновение неизбежно. Никто не будет знать о нем, никто не будет помнить его лицо и цвет его глаз, звук его голоса. Никто не будет знать, как выглядел «спаситель Парадиза». Он на веки станет безликой легендой, мифическим островным дьяволом, но уже очень скоро навсегда исчезнет как человек. — Армин, послушай, — тихо произнесла Микаса. Лазурные глаза перевели взгляд на нее. — А если бы можно было вернуть его? — Кого? — нахмурился Армин. — Эрена. — Микаса… — тяжело вздохнул он. — Если бы можно было вернуть его, ты бы хотел этого? — не обращая внимания на его реакцию, продолжила она. — Но это невозможно. — Но если бы… — Микаса, — повторил Армин и повернулся к ней. На щеки легли его ладони, поворачивая лицо к себе. Ее глаза столкнулись с потухшими лазурными глазами. — Эрен уже не вернется. Ты не можешь ждать его до самой смерти, у тебя своя жизнь еще впереди. Нам пора отпустить его. — Отпустить? А что ж ты дочь его именем назвал? — едко спросила Микаса. На лице Армина, постаревшем, с первыми морщинами и усталостью от прожитых лет, разлилась горечь. — Отпустить, а не забывать. — Его забудут, — тихо выдохнула Микаса. — Когда умрет последний из тех, кто видел его, он погибнет снова. Армин не нашелся с ответом. К тому же спустя пару мгновений тишины к ним подбежала дочь Армина, чтобы водрузить на головы отца и Микасы венки. Аккерман наблюдала, как тонкая детская рука оставляет маленький букет у надгробного камня «для дяди Эрена», о котором она слышала с самого раннего детства. Армин не сознается, но он и сам никогда не отпустит… — Я бы хотела увидеть тебя в твои тридцать восемь, — шепот рассеял густую напряженную тишину темной хижины. Свечные огоньки затрепетали под легким порывом ветра из приоткрытой форточки. Легкая занавеска с тихим шелестом гуляла под самым потолком, оглаживая темные доски. Микаса неотрывно глядела в потускневшее зеркало на свое обнаженное тело, высветленное рыжеватым свечением. От былой формы почти не осталось следа: ее бедра округлились, линии пресса исчезли под белой кожей, грудь отяжелела и потеряла свою форму. Лишь россыпь шрамов оставалась по-прежнему на месте. Но если бы могла, она бы показала себя даже такой — ему. Ладонь заторможено огладили тело сверху вниз. Черные волосы чуть шевелились от ветра и щекотали спину. Взгляд сфокусировался на лице в зеркале. Ее глаза потускнели за прошедшие девятнадцать лет, появились первые морщины, поредели ресницы, истончились губы. Ее былая красота постепенно увядала, так и не обласканная желанными руками, так и не замеченная. Она угасла слишком быстро. Уже девятнадцать лет без него. Столько же он прожил на земле. Это вдвое больше того количества лет, которое она знала его. Она уже не сможет увидеть седину в его каштановых волосах, первые морщины на красивом лице, зрелость в самых ярких зеленых глазах. Он исчезнет, это неизбежно. — Почему бы мне не исчезнуть с тобой? — шепот утонул в новом порыве ветра. Она сбилась со счета попыток лишить себя жизни. Баловалась подобным, правда, лишь первые пять лет, которые были похожи на нескончаемый кошмар. Перепробовала почти все, но ее тело продолжало тянуться к жизни, и пришлось смириться. Со временем боль притупилась, словно из острой фазы перешла в хроническую, отныне никогда не отступая, но и принося меньше мучений. Горло сдавило горечью. Сегодня ему могло бы исполниться тридцать восемь. Если бы она только могла обернуться, чтобы увидеть его за пустым столом… Она бы вынесла торт со свечками, подобный тому, что уже стоял на пустом столе с увядшим букетом в вазе; сказала бы загадать желание, глядела бы, как он задумчиво кусает губу и водит глазами; а затем, едва он потушил бы огоньки, забралась бы на колени и целовала бы так долго, пока не попросил бы пощады, потому что даже спустя столько лет ей было бы мало его губ, его глаз, касаний, дыхания, запаха. Затем они бы не спали всю ночь, отдаваясь друг другу, несмотря на ранний подъем на работу. Она знала, что так могло бы быть. Но теперь за пустым столом она даже не могла представить четко его лицо и фигуру. Выставленные поверх начертанного углем круга свечи отчаянно трепетали под порывами ветра, но упрямо не гасли. Микаса глядела на кровавые следы на своем бедре, оставленные порезанной ладонью. Стекшая на пальцы кровь почти успела застыть, как и отпечатки ее ладоней на круге. Вроде сделала все, как было сказано в причудливой случайно найденной книжке из лавки того бородача. Только веры не было. В зеркале по-прежнему отражалась лишь она, обнаженная, окровавленная, стареющая; огоньками трепетал колдовской круг; тускло блестел внутри него затупившийся от времени клинок, которым она нанесла себе глубокий порез. Ничего необычного. Микаса, не отрывая взгляда от своего тусклого отражения, сделала пару шагов назад, вступая в круг. Пальцы здоровой руки нервно сжали каштановую прядь волос. Прикрыв глаза, она провела окровавленной рукой по своему лицу, вниз по шее, груди, до самого живота. — Я не знаю, здесь ли ты… Есть ли в этом хоть какой-то смысл, — хриплым безжизненным голосом произнесла она. — Но я прошу выслушать меня. Приступая к этому странному ритуалу ловила себя на мысли, что еще никогда не падала так низко, чтобы заниматься подобным совершенно всерьез. Мнительностью и верой в сверхъестественное никогда не отличалась. Но раз больше нечего было терять, готова была обратиться к любой возможности. Если она забудет его, в жизни вовсе не останется смысла, только ее прогрессирующее безумие на фоне отчаяния. — Верни мне его, — твердо произнесла она, вглядываясь в темный угол за своей спиной в неподвижной тишине. — Верни мне Эрена, — пальцы судорожно сжали прядь волос, раненная рука запульсировала болью открытой раны, когда от сжатия снова потекла кровь. — Я… я обещаю отдать тебе свою душу, если вернешь мне его. Тишина оставалась глуха. Шептал лишь ветер и трепыхающееся пламя. В груди медленно зрел невыносимый жар горечи, сдавивший горло обручем. — Он мой, и я хочу его назад, — тяжело сглотнув, произнесла Микаса и снова провела по кровавые линии вдоль тела. — Я отдам тебе свою душу, если ты вернешь мне Эрена. Микаса сжала дрожащие губы. Это все было бессмысленно. Армин прав. Она зажмурилась, на щеки вытекли слезы, оставляя бледные следы на кровавых разводах. — Пожалуйста, — шепотом прибавила она, — прошу тебя, пожалуйста, верни мне его. Темнота была по-прежнему нема. Зажмурив глаза, Микаса изо всех сил пыталась представить желанное родное лицо, но на обратной стороне век пульсировали лишь размытые очертания, невнятные формы, вспышки цвета. Он исчезнет. Из крепко сжатых губ донесся сдавленный стон, грудь прошило адской болью, и тело беспомощно задрожало от рыданий. Боже, если бы она знала, что будет так тяжело, она бы отрубила голову себе еще до начала Гула. Судорожно всхлипнув, она накрыло лицо ладонями, не в силах больше сдерживать рыдания. Он больше никогда не вернется, она больше никогда не увидит его, он исчезнет, рассеется, она так и не узнает, каким он мог бы быть. Она сама забрала его у себя. — Блять, — надсадно простонала она, болезненно сгибаясь от ощущения, будто все внутренности перемалывало на жерновах с отчетливым хрустом костей. Лучше бы она сама умерла тогда. Теперь ее органы лопаются жалкими мешками с кровью, взрываются внутри, опаляя все жидким огнем, пульсируя от невыносимой боли. Нет. Еще девятнадцать лет она просто не выдержит. Это невозможно. Такую боль не способен выдержать человек. Она судорожно замотала головой, пока в мыслях проносились все размытые эпизоды из детства, пролетали смутные очертания улыбок и глаз, искаженные отзвуки голоса. «Нет…» — Ты хочешь, чтоб я умоляла, — сардонически рассмеялась она, вздрагивая от рыданий. — Ну и подавись, тварь! — она рухнула на колени, больно отбив их о доски пола. Руки судорожно прижали к груди шарф и прядь его волос. — Верни мне его, верни, верни! Пожалуйста! Забери мою душу, забери. Я буду делать то, что ты скажешь. Только отдай мне его обратно, — слезы градом катились по щекам, пока она хрипло стонала и рычала, сжимая единственную память о нем в своих дрожащих пальцах до боли. — Верни его! Забери мою душу, забери все, только отдай мне его, позволь мне встретить его снова, позволь мне быть с ним… умоляю, — судорожные вздохи и рыдания мешали говорить. В голове оглушительно пульсировала кровь, резкой болью отдаваясь в висках. — Я сделаю что угодно, я разделю его грехи, я разделю его проклятье — запальчивым шепотом монотонно повторяла она, слепо утыкаясь губами в выцветшую от времени красную ткань, — забери мою душу, но взамен верни его, верни его мне, верни, верни, верни… Она нашла в себе силы устало выдохнуть, лишь когда напряженную спину затянуло болью, а голос осип от криков и мольбы. Судорожно всхлипнув после истерики, она сглотнула и с трудом выпрямилась на коленях. Огоньки свечей тускло мерцали в темноте. Микаса потерла воспаленные от слез глаза ладонью и подняла затравленный опустошенный взгляд, ощущая, будто все ее нутро разворошили грубыми руками. Тело вдруг сковало ледяной дрожью, вдох застрял в саднящем горле. Из темноты дальнего угла ее хижины глядело два фосфорических зеленых глаза. Тьма обрела смутные очертания крупной фигуры. Микаса неподвижно глядела в хищные зеленые глаза, смотревшие, казалось, прямо внутрь нее, словно в попытке понять, отступит ли она. Одеревеневшая ладонь судорожно сжалась на мягкой ткани. Горло засаднило, когда сквозь потрескавшиеся окровавленные губы низким голос вырвалось одно: — Верни мне Его.