Ранящий сад мирозданья

***

— Почему я такой урод и извращенец? — спросил Конрад. — Может, я просто грёбаный мутант? Фулгрим уронил гребень на пол. Поднял, отряхнул и посмотрел в зеркало поверх головы брата, чтобы встретиться с ним взглядом. И снова принялся разбирать его тёмные пряди. — Чего ты вдруг в самокритику ударился? Да ещё такую жестокую? Кёрз нахмурился: — Не притворяйся. Ну, я запал на своего брата, и я гарантирую, что это нихуя не платоническое чувство. Хочу с ним… не знаю, хочу с ним вообще всё. Примарх Третьего не ожидал такой словесной атаки и только удивлённо моргнул. — Жить с ним долго и счастливо? — Ну да. — Заниматься любовью неделями подряд с перерывами только на военные миссии и совместные попойки? — Дадада. — Взойти на погребальный костёр вашей бессмертной любви?.. — Тоже покатит, — Конрад немного подумал, — но только не вот прямо сразу. — Ладно, и в чём проблема? Младший брат обернулся и посмотрел с жалостью. — Это примерно так же, как если бы я хотел всё это делать с тобой. Или, наоборот, ты со мной. — Э-э, подожди, нет, — Фулгрим замахал руками и чуть было не уронил несчастный гребень снова. — Это совсем другое! — Какое «другое»? Мы все братья. Знаешь, — Конрад задумчиво поскрёб ногтями подбородок, припоминая, — на Нострамо я даже каких-то идиотов казнил за инцест, было дело. Был уверен, что совершенно прав. А теперь вот, гляди — готов лечь под собственного брата просто за красивые глаза и пару крыльев. Отчаяние в его голосе было таким неподдельным, что Фулгрим, не мудрствуя лукаво, забрал волосы брата в высокий хвост на затылке, развернул его кресло от зеркала к себе и присел на колени рядом, чтобы смотреть ему в лицо. — С одной стороны, формально ты действительно прав, — осторожно сказал он. — А с другой, подумай, разве ты не видел таких родителей и детей, которые не признавали друг друга? Когда сын видал в гробу биологического отца, который его бросил, и называл папой того, кто его воспитал? Когда мать отдавала жизнь за дочку, которую взяла в приюте и вырастила? Так же и мы: если мы все созданы из генетического материала одного отца, но росли в разных местах и семьях, насколько мы можем считать друг друга роднёй? Я считал своих приёмных родителей настоящими, они в самом деле стали моей семьёй — и я не могу сказать того же о каждом из моих братьев. Да, нас, конечно, всего девятнадцать в своём роде, и тем не менее, каким бы редким ни был вид, вовсе не обязательно, ну… испытывать братские чувства ко всем его представителям. Фулгрим перевёл дыхание. Что ж, его личная заинтересованность в этом вопросе хотя и не прозвучала прямо, но, без сомнения, Конрад должен был уловить её — он всегда был феноменально восприимчив, а его способность видеть будущее только усиливала это. Наверное, в какой-то степени ему было важно, чтобы младший брат признал его отношения с другим братом чем-то нормальным. Тем более раз уж он настолько хорошо его понимает теперь. — Отчасти да, — Кёрз вяло пожал плечами. — Но то, что вы с Феррусом жахаетесь, было предопределено и, наверное, направлено на равновесие мира, что-то такое. Тем более вы похожи. А мы… у нас ничего общего. — А по-моему, есть что-то в повороте головы, — не согласился Фулгрим. — Даже не знаю. Повадка, что ли, одна и та же… Он задумался, не зная, как объяснить лучше. Весь вечер он смотрел то на Конрада, то на Сангвиния и постоянно ловил себя на мыслях не только о том, что они здорово смотрелись бы вместе чисто эстетически, но и о том, что они как будто чем-то похожи. Ну да, совершенно противоположны внешне, но неуловимо похожи внутренне. Конрад только хмыкнул, мол, не нуждаюсь в твоих утешениях, — и тут же нахмурился, раздражённо повёл плечами и отвернулся. А Фулгрим с некоторым недоумением припомнил, что ему доводилось видеть и у Сангвиния примерно такое же упрямо-недовольное выражение лица, когда кто-нибудь из братьев (чаще всего Хорус) прилюдно говорил какую-нибудь невероятную чушь, но поправлять его при всех было бы бестактно. Только Сангвиний ещё слегка встряхивал крыльями. Сходство было милым, забавным, но абсолютно необъяснимым — или, во всяком случае, Фулгрим понятия не имел, чем оно могло бы объясняться. Он вздохнул, осторожно взял лицо брата в ладони и развернул к себе. С усилием разгладил пальцами нахмуренные брови и заправил за уши выбившиеся из хвоста пряди. Конрад очень старательно сохранял мрачное выражение лица, но всё же не выдержал и рассмеялся. — Да ладно тебе, я как был страшный, так и останусь на всю жизнь. Фулгрим закатил глаза. Сколько бы он ни пытался объяснить брату, что он не страшный, а вовсе даже красивый — со своими тонкими, чёткими чертами лица и фарфоровой кожей, нужно всего лишь не корчить злобные рожи, — всё было без толку. — Ничего подобного. Тебе, чтобы быть красивым, достаточно просто каждый день умываться, чистить зубы, расчёсываться и надевать приличную одежду. И улыбаться. Да не так! Не скалиться, улыбаться. Спокойнее, дружелюбнее. — Нахрена вообще быть красивым? Фулгрим подумал. — Сангвиний разглядит тебя и влюбится. — А что, так бывает? — недоверчиво буркнул Кёрз. И тут же снова сдвинул брови. — Обычно так и бывает, я тоже не сразу понял, какой Феррус красивый… — На этом месте Конрад издал неопределённый скептически-хрюкающий звук, но сохранил нейтральное выражение лица, так что Фулгрим тут же возмутился: — Эй, чего ты ржёшь? Не веришь в моё чувство прекрасного, что ли? Конрад посмотрел на него очень выразительно, ухмыльнулся и красноречиво промолчал. Когда Фулгрим зашёл к Конраду поздно вечером, чтобы пожелать спокойной ночи, тот неожиданно поймал его за рукав: — Слушай, Фулгрим… — и умолк в нерешительности. — Ну, что такое? Фениксиец наклонился к брату, поправил ему подушку и ободряюще улыбнулся. — Ты говорил сегодня про родителей… и братьев… скажи, а меня ты считаешь родным? Кёрз глядел так настороженно, так неуверенно — будто заранее боялся быть отвергнутым, — что у Фулгрима даже сердце сжалось, да что там, оба сердца, и он обнял брата, успокаивающе погладил по волосам. — Да конечно же, Конрад. Что бы там ни было, ты стал мне родным за всё это время, ты мне очень дорог, — он чуть отодвинулся, чтобы посмотреть Кёрзу в глаза. — Помни, пожалуйста, что я люблю тебя и всегда буду на твоей стороне. Какую бы идиотскую или кровавую херню ты ни учудил. И ты всегда можешь поговорить со мной, обо всём. Конрад какое-то время просто смотрел на него — поражённо, неверяще. Но потом криво усмехнулся и обнял Фулгрима в ответ, старательно отводя глаза.