Noir Judgement

Замешательство длиной меньше, чем в одну секунду, очень дорого обошлось мужчине. Даже через подошвы дорогой обуви чувствовался могильный холод – он стоял на скале небольшой площади, восседавшей посреди необъятного, разъяренного океана.  Сатору с юношеского возраста знал, что территория – это отражение души мага. Темно-фиолетовое небо облачало безграничное пространство, состоящее из гор и такой же темной акватории; этот маленький мир почти во всем отвечал реальному вечернему океану, что был охвачен смертоносным штормом. Ноздри обжег ледяной соленый воздух, пропитанный морской влажностью.  Но все мысли и восхищения растворились сами собой, стоило разыгранной волне удариться о подножие – и уши опаляет ужасно резким, неестественно громким звуком прибоя, так, что Сатору машинально прижимает ладони к ушам, насколько может, а мрачный пейзаж потрясывает от боли внутри головы.  — Какого ч… Маг рычит, царапает себе щеки от силы звуковых волн, которая его поражает. Собственный голос прозвучал так, словно колонку с максимальной громкостью приложили к ушной раковине… Нет. Намного хуже.  — Учитель, пожалуйста, не говорите ничего.  Упав с высоты, которую успела набрать Рика, Тоге действительно приземлился очень неудачно: сильным ударом об асфальт он раздробил гортань – но его территория нарушала законы анатомии и физики, поэтому он мог свободно коммуницировать. К сожалению, временно лечащая способность ограничивалась только теми источниками, что полностью завязаны на технике; хотя здесь проклятую речь Инумаки мог контролировать без препятствий.  Пусть юноша прекрасно знал все достоинства и недостатки имеющегося холста, он использовал пространство только для того, чтобы свободно разговаривать; не опасаться того, что разучится – честно говоря, Тоге порой ненавидел себя за родовые способности, и боялся, что однажды не сможет произнести ничего, кроме безопасных слов.  Использовать территорию против Годжо – это поистине отчаянный шаг.  — Моя территория – это преумноженная проклятая речь. Здесь я могу использовать ее неограниченное количество раз против чего угодно. Если Вы будете разговаривать, то просто сойдете с ума от громкости собственного голоса. Это не так важно, — Инумаки смотрит вниз, в непроглядную водную гладь, — в ином случае, за Вас это сделает океан.  Заклинатель, глубоко выдохнув, ведет кончиком катаны по твердой поверхности скалы, чем буквально разрывает уши соперника.  — Годжо, пожалуйста, оставьте нас. Если пообещаете, я развею технику. Это мое последнее предупреждение. Сатору, склонившись над землей, словно бы и не слушал все, что говорит Инумаки, хотя прекрасно слышал его голос, что интересно – в приемлемой громкости. Когда он стих, сильнейший без промедления щелкает пальцами, но Тоге легко уворачивается от слабого потока частиц. — Хватит. Не применяйте способности.  Ожидаемо, больше техника бесконечности не работала. Сумасшедший шум в ушах нарастал с каждым шагом, что совершал Тоге в сторону Годжо, вытягивая нити нервов голыми руками.  Заклинатель поднимает маленький камешек, а затем разжимает руку – иллюзорный минерал ударяется о поверхность, принося невыносимую боль заложнику; Сатору падает на колени, еле удерживая себя от того, чтобы не закричать – он знает, будет хуже. Постараться ответить своей территорией было попросту невозможно – потому что инстинкт самосохранения не позволял убрать руки от ушей.  Однако Годжо все же осмеливается на эту чокнутость, словно был совсем бесстрашным: заприметив рядом с коленом длинный острый камень, он насильно убирает ладонь от лица, которая уже была перемазана чем-то вязким и горячим. Тоге наблюдает, но бездействует – чужие атаки тут были совершенно бесполезными.  Все тело царапают ветки ошеломления, когда учитель поднимает озверевший взгляд, подкрепленный абсолютно безумной улыбкой – Годжо до белоты в руке сжимает основание камня неправильной формы, а затем с силой втыкает его внутрь ушной раковины, стопроцентно пробивая барабанную перепонку.  Бам.  Мышцы содрогаются, когда раздается режущий звук, словно тонкий нож вонзили в кусок мяса.  Инумаки ежится от открывшейся картины: мужчина, по-видимому, сошедший с ума, и собственноручно оглушивший себя на одно ухо, принялся за второе – и так же, без колебаний, пробил его. Малиновая кровь резво забежала вниз по белой шее, пачкая ворот рубашки яркими пятнами.  — Твоя техника не будет работать, если я ничего не слышу, верно? — кричит маг, смеясь, говоря слова совершенно интуитивно, ведь слышал только пустоту. — Тоге, ты зря пошел на своего наставника. Я буду знать каждый твой шаг! Последнюю фразу Годжо скандирует особенно громко, с широкой улыбкой, словно находился в дикой эйфории.  Сатору – настоящий псих.  Это всегда и восхищало, и отпугивало.   По виску течет капля ледяного пота, когда мужчина применяет простую территорию, моментально нейтрализующую все, что может его травмировать, и атакует, не переступая черту буквально и фигурально.  Удерживать территорию, борясь с ужасной усталостью, ранами и нестабильным эмоциональным состоянием, было не просто трудно, а нереально. Инумаки намеренно развеивает технику, но намеренно – это с натяжкой – мощная энергия выскальзывала у него из рук, как гладкий шелк.  Оказавшись в реальном мире, какой ослеплял своей яркостью, заклинатель хочет проклясть в последний раз: прокричать что-то смертельное, пока сам не умрет вслед за любимым. От невыносимой досады или во имя благой цели – не знает, лишь отвечает моментальным эмоциональным рефлексам.  Собирая последние силы, выпрямляется, напрягает разрушенные связки, и… Отхаркивает кровь, потому что со спины что-то или кто-то пронзает тело насквозь.  Рубиновые капли, упавшие с губ, разбиваются неосторожными кляксами, а дрожащие в шоке глаза невосприимчиво сверлят багровые узоры на желтоватой плитке.  Через режущую боль острие какого-то холодного оружие выглядывает красным штыком из груди.  Чертова подмога. Инумаки молился, чтобы мастером, который только что нанес ему фатальный удар, была не Маки. Кто угодно, но только, блин, не она. Любой ученик Сатору или пожилой маг комиссариата, а не подруга, перед которой – ой, как не хотелось вздохнуть в последний раз, глядя в разочарованные янтарные глаза.   Лезвие прошло вплотную к позвоночному столбу, буквально прижалось к нему плашмя, с ювелирной точностью не задевая жизненно важный каркас организма, и точно так же обогнув сердце. Столкновения с легким, конечно, было не избежать – и Инумаки очень быстро почувствовал, как что-то внутри лопнуло – в глазах с очумелой скоростью начало темнеть, как бы жадно он не хватал ртом воздух.  Когда юноша соприкоснулся с землей, что была полностью залита кровью, он испытал странное облегчение.  Протягивать руку смерти, отбросив абсолютно все существующее и любимое, еще не было так просто.   Теперь можно отдохнуть. 

***

Зрение проявляется максимально смазанной картинкой, но это ощущение было в сто раз противнее, чем когда Инумаки очнулся в хостеле. Первым проступает темно-оранжевый свет – максимально неестественный почти для всех мест, которые Тоге когда-либо посещал в жизни. Он хочет поползти вперед, по деревянному ветхому полу, но руки, точнее, одна рука, не слушается – кажется, все тело вообще крепко-накрепко связано; только он подумал об этом, в ребрах неприятно заныло. Чтобы максимально отрезвить затуманенный разум, юноша трясет головой – и слышит прямо рядом с ушами шелест бумаги.  — Инумаки, — раздается сверху; кто-то подходит, присаживается и мягко касается плеч.  Заклинатель наконец промаргивается и видит перед собой своего бывшего учителя, с кем только недавно сражался насмерть. Великолепные манеры повелели ему сразу кивнуть головой в знак приветствия, на что Годжо слегка улыбается.  Как бы не мешал родной запах, успевший укорениться в подкорке за столько лет, Тоге так же быстро пытается вскочить, но, будучи сдержанным толстыми канатами, даже не приподнимается с пола.  Внутри все холодеет, когда Инумаки пытается сказать хоть какое-нибудь слово, но слышит только собственные невнятные мычания. Он дернул головой, словно собака в наморднике – и щеку защекотало.  Доходит только сейчас – он в комнате, сдерживающей магию любого характера в соответствии с запросом кого-нибудь из старших. Рот был сильно сдавлен грубым кляпом, обвешанным пергаментной печатью – чтобы он не смог использовать проклятые слова. Эта мера была более, чем лишней – Тоге сомневался, что в комнате, которая с пола до потолка была опечатана, его речь вообще сработает. Иронично – не успел юноша по достоинству оценить затыкание рта, как ему все преподнесли на блюдечке.  — Я понимаю твои чувства, но не беспокойся, это продлится недолго, — Годжо жестикулирует в попытке успокоить, а потом понимает, что это утешение звучит скорее как угроза. — Мне просто нужно кое-что узнать, после этого я отпущу тебя. Самому неприятно, что ты находишься в таком состоянии, я максимально сильно сопротивлялся решению опечатать тебя, м… В общем… — наставник освобождает челюсть Тоге, аккуратно касаясь щек теплыми пальцами. Инумаки думает, что хотел бы растянуть это чувство чужих прикосновений подольше, но окаменелый страх внутри выскакивал, все же, вперед.  — Где Юта? — неторопливо спрашивает юноша, как только чувствует, что может сомкнуть затекшую челюсть.  — За стеной.  — Он жив? — Да.  Тоге моментально ощущает облегчение и выпрямляет спину, сглатывая. Точно, гортань. В теле не было ощутимой боли, а горло и того было как новенькое – все отзывалось лишь раздражающей вымотанностью. Как бы не была прекрасна обратная техника, организм не железный, поэтому при объективно высоком уровне здоровья он слегка барахлил. Если Юту тоже успели подлатать, он должен чувствовать себя в разы хуже.   На пробу Инумаки пытается отлепить от корпуса руку, чтобы чуть-чуть размяться, но сила веревок оказалась мощнее.  — Ты можешь говорить, не ограничиваясь одними лишь безопасными словами. Стены этой комнаты будут сдерживать твою технику.  Сатору садится на стул в центре комнаты, складывая руки на спинку. Тихо вздыхает.  — Что вы сделаете с нами? — Тоге задает вполне логичный вопрос дрогнувшим голосом, стараясь сохранять спокойствие – или, хотя бы, делать такой вид. После всего, что с ним произошло за последнее время, это оказалось не такой простой задачей, как раньше.  — С тобой – ничего.  На несколько секунд повисает тишина, которую Годжо незамедлительно стремится прервать.  — Послушай, Инумаки… — А… С Судьей? — будто стараясь втереться в доверие, заклинатель зовет возлюбленного по «официальной» кличке, хоть та давно уже отторгала его – ведь отторгала и Юту.  Судья… Забавно.  Когда-то это имя было всего лишь буквами в отчетных бумагах.  — Тоге, я расскажу тебе все. Но для начала ответь на мои вопросы. Решив, что делать больше нечего, и придется смириться с кишковынимательным допросом, юноша молча слушал.  — Какие у вас отношения? И на этот вопрос Тоге не хотел отвечать больше всего. Конечно, он осознавал, что произошедшее неотвратимо поменяло его разум, но остатки адекватности еще виднелись: сказать, что он влюблен в Юту, будет более, чем абсурдно по понятной причине; ответить противоположное в духе «он взял меня в плен, и я страдал там каждый проведенный день» язык не поворачивался, и Тоге возненавидел бы себя за эту мерзкую ложь. «Никакими» их отношения тоже не назовешь, так что заклинатель просто молчит, отчужденно сверля глазами пол.  — Ты можешь мне доверять, Тоге. Я всегда был и буду на твоей стороне, — мягко отозвался Годжо, и это была правда: он, можно сказать, воспитывал его с шестнадцатилетнего возраста. Но понимая, что не дождется ответа, продолжил, — Он издевался над тобой? Бил? Принуждал участвовать в том, что делает? Может, отдал приказ убить гражданского или всех, кто может помешать ему? — Нет. Сенсей, пожалуйста.  Годжо молчит с пару секунд, потом мягко улыбается. Тоге, очевидно, не был нужен Судье как носитель мощной родовой техники – просто потому, что он сам мог ей пользоваться.  — Знаешь, мне поступила информация об уничтожении двух проклятий особого уровня на севере Японии. Ты молодец.  Ничего удивительного в том, что Годжо уже знал о месте их пребывания, не было. Юта совсем не старался скрыть свою энергию в месте, где это попросту было необязательно; к тому же, вдвоем они неоднократно обсуждали возможность передвижения в другое место, ведь оставаться на острове долгое время – небезопасное решение.  — Но в том же месте произошло очередное убийство преступника-немага. Ты ведь знаешь кодекс – убийство магом гражданского равно моментальной казни, — от этих слов наставника у Тоге все внутри непроизвольно сжимается, — Но сейчас я стараюсь договориться с комиссариатом и старейшинами, что мы должны взять Оккоцу на экстренное вооружение против проклятий особого уровня, и ваша работа на Хоккайдо – живое подтверждение моей просьбы. Разумеется, если они позволят… За ним будет жесткий глаз да глаз, и тем не менее… Я хочу знать, на что иду, поэтому мне нужно выслушать тебя, Инумаки. Пожалуйста, доверься мне.  Инумаки счастлив слышать, что его учитель-гуманист предпринимает какие-то попытки спасти преступника, но не уверен в их правдивости. «Перевоспитать», когда убийце было уже за 20, вряд ли получится, но попытаться вылечить голову, а такую могущественную энергию направить в нужное русло – вполне выполнимо, и не было чем-то новым; еще когда Инумаки учился в техникуме, наблюдал подобный инцидент. Следовательно, безумная на первый взгляд идея имела право на жизнь.  — Прошу, сделайте все, что можете, — парень поднимает взгляд на учителя, — Юта – не плохой человек.  Просто говорить, а уж рассказывать обо всем произошедшем, было как никогда трудно. Будь на месте Сатору другой человек – Тоге не заговорил бы с вероятностью, равной сотне. Даже с довольно близким, если так можно было выразиться о своем наставнике, Инумаки часто прерывался, мог долго виснуть в мертвой паузе, многое – попросту не доводить до логического завершения. Он упоминал лишь основные моменты, максимально сильно оправдывая все совершенные молодым человеком зверства. Годжо слушал внимательно, не перебивая, изредка задавая уточняющие вопросы и подбадривая, чтобы юноша чувствовал себя капельку лучше.  — И… Простите за раны, которые я нанес Вам. У меня не было иного выбора.  — Не переживай. Для Шоко это раз плюнуть, — улыбается Годжо, качнувшись на стуле, — Я не знал, что ты владеешь территорией. Пусть она и не завершена, но даже в таком несовершенном состоянии очень мощна. Ты понимаешь, что это возможность повысить тебя до особого уровня? Я так рад, Тоге!  Инумаки слабо улыбается, видя непритворную радость учителя.  — И… Кое-что еще… Послушай, — интонация Сатору становится странно растерянной, будто мужчина сам не уверен в том, что хочет донести, произнося слова максимально мягко и аккуратно, — у меня был… Лучший друг. Он тоже сбился с верного пути. Но я продолжал любить его таким, какой он есть, так что… Мужчина не заканчивает свою мысль, но того, что он сказал, было вполне достаточно. Он улыбается тепло, всецело располагающе. Инумаки вспомнил, как на самом деле привязан к Годжо.  Что бы сильнейший не говорил, как бы нахально себя не вел – он был добрейшей души человеком, глубоко эмпатичным, разумным и понимающим, еще и прошедшим через подобную ситуацию; предсказуемо, что он решил побаловать Инумаки косвенным образом – позволив ему пробраться к Юте без лишних глаз в ночное время.  Тоге очень хотел полностью доверять учителю, верить в то, что он сможет расставить все по своим местам – но его голова была неотвратимо окраплена деструкцией. Поэтому первое, что он сделал, зайдя в «тюремную комнату», кроме поцелуя, конечно – попытался разрушить цепи, которыми был прикован Оккоцу. Очевидно, это было невозможно – ни проклятой речью, ни оружием, ни чем-либо еще.  Юноша быстро обрисовал ситуацию Юте, который сидел подозрительно смиренно. Тоге этот вид очень настораживал – потому что тó было совсем не свойственно молодому человеку. Словно в нем надежда уже погасла насовсем; а заклинатель, тем не менее, пребывал в странной легкой эйфории, которая смахивала больше на психоз, чем на реальную радость.  Последующие три дня в ожидании решения комиссариата Инумаки навещал любимого. Приносил еду, рассказывал, как здорово будет жить в его квартире недалеко от работы, подтрунивал над тем, каким образом Юту отводят в душ; что, возможно, они вместе пару раз посетят техникум, как маги, носящие особый ранг и решившие проведать юных звездочек. Годжо, ожидаемо, не выходил на связь некоторое время, но сегодня по плану должны быть готовы бумаги, сообщающие о вынесении вердикта. Для Тоге все стало таким легким и радостным, что он совсем никак ожидал иного решения, кроме как положительного: а как иначе, это же Сатору Годжо – сильнейший маг в новой истории, и последнее слово обязательно будет за ним.  Все стало сном: долгим, нудным, нереальным – но юноша не терял позитива, даже несмотря на то, что приходил к неестественно молчаливому Юте в полностью опечатанную комнату.  То, что пошатнуло затуманенный поток мыслей – возвращение в собственную квартиру. Инумаки не мог точно сказать, сколько времени его дом пустовал: ветер из так и не закрытого окна развевал полупрозрачные синие занавески, на столе скучал забытый стакан, на четверть заполненный несвежей водой. Поскольку в его отсутствие по Токио неоднократно проходились дожди и сильные ветряные потоки, пол около рабочего стола был усеян бумагами.  Некоторые из них давно утратили силу – например, рукописные заметки по расследованию или личные дела граждан столицы и не только.  Казалось, что все вещи стали сизо-серого цвета, хотя его обитель пестрила разными оттенками, пусть и сдержанными, но все же не бесцветными.  Находиться дома оказалось потрясающе одиноко; даже появление света и скоростного вай-фая, что отсутствовали из-за просроченной оплаты, не улучшило ситуацию. Часы уставше приговаривали: пять часов вечера, но даже ровный стук только усугублял положение. Безумно хотелось вернуться обратно – в темницу, но перед этим юноша обязывался увидеть бумаги с заключением по делу.  Поэтому он неопределенно переодевается в теплое – что-то на душе лежало тяжелым грузом и морозило кожу изнутри.  Впрочем, в офисе было не лучше – при виде бардака в своем кабинете, оставленного очень резко и нежданно, Инумаки почувствовал нечто похожее на то, что испытал в квартире.   Холод. Закусывая язык между зубами, парень решительно направляется к уже прибывшему Годжо.  Заходит без стука, не задумываясь о том, что это довольно грубо.  Сатору взглянул на Тоге лишь мельком; недобрый знак – он сидел сгорбленно и очень тихо, задумчиво рассматривая пустоту.  Инумаки чуть не проглатывает язык от подступающей паники – и подлетает к столу с бумагами.  Кажется, что они начинают становиться мокрыми от пота, покрывающего подушечки пальцев.  «…Оккоцу Юта приговорен к смертной казни…» «…к утру 30-го сентября за совершение свыше двадцати официально подтвержденных преступлений против гражданских, не владеющих магией;…» «…решение о помиловании отклонено…» «…Исполнить казнь обязываю мага особого уровня Годжо Сатору.» Тоге вчитывался в эти строчки раз за разом. Безумно бегал по растворяющимся в сознании буквам, думая, что это шутка.  Когда бумага разлетается по полу, выпавшая из дрожащей кисти, Инумаки улыбается. Улыбается так безумно и страшно, заливаясь тихим смехом – так весело, что это лишь кошмарный сон, а не реальность.  Ведь в реальности такого не могло быть, верно? Пока сердце ускоряется до опасных цифр, учитель подходит к Тоге и аккуратно обнимает его.  — У вас есть кое-что общее, — Сатору шепчет куда-то в макушку, — Родовой клан, откуда произошел Оккоцу, был перебит из-за того, что его признали слишком опасным даже для общества магов; иначе говоря, то же самое, с чем столкнулся и ты. Ворошение ваших родословных подлило масла в огонь, так что я смог уберечь только тебя.  Годжо делает небольшую паузу, слегка поглаживая дрожащую в его руках спину.  — Мне очень жаль, Тоге.  В мозг что-то врезается ржавым металлическим пластом – и неадекватная радость сменяется слезами. Бесшумными, сводящими с ума и очень, очень горькими.  — Лучше тебе сегодня побыть дома. Я сам сообщу ему обо всем.  Инумаки не слышит. 

***

Желто-оранжевый цвет резко начал отвращать, вызывая почти что рвоту, как будто юноша каждый раз переносил симптомокомплекс общемозгового синдрома, находясь в этой комнате. Тоге дивился тому, каким образом Юта восседал тут, пригвозденный, уже несколько дней, ожидая исполнения приговора.  Тут все закончится. Тут услышится последний вздох, упадет последняя слеза.  И одни только мысли об этом были в сто раз невыносимее. Тоге задыхался от неисчезающего кома в горле, мучительного, постоянно перемещающегося от пищевода до корня языка.  Организм не работал так, как ему положено: органы разъедало изнутри чем-то перфорирующим.  Казни он ждал с дрожью, желая лишь одного: что Юта что-то придумает, чтобы избежать своей участи.  Но он не придумывал.  Перед роковым днем Тоге не спал. Не мог.  Все шугало с такой силой, что хотелось вздернуться.  Парень вскакивает с постели, роняя оборванные вздохи. Долго стоит перед зеркалом, а напряжение непрерывно растет, не зная, что такое предел.  Тоге выходит из замирания только тогда, когда на босые ноги начинает литься ледяное: он впопыхах закручивает кран с водой, что незаметно переполнила оглушенную раковину.  Из дома выбегает в ветровке: зря. Зябко, конечности хватали нервные судороги, провоцируемые больше переживаниями, чем ветром.  В помещении было темнее обычного и пахло сыростью. Тоге едва нащупывает выключатель обедневшей со временем желтой лампы, которая только добавляла мерзости к облезлым деревянным стенам, расчерченным заклинаниями.  — Юта..? Шумят толстые цепи. Затем напрягаются разведенные в стороны зафиксированные предплечья и плечи, сжимаются кулаки, проступают мышцы. Парень поднимает голову, устремляя вперед сонный взгляд – и Тоге понимает: еще более сильных синяков под глазами он уже не увидит.  Закованная, некогда свободная, несчастная птица.  — Юта, — заклинатель снова шепчет имя, тихонько приближается, будто боится попасться кому не надо; присаживается напротив, совсем рядом.  Оккоцу уставше, но очень тепло улыбается, словно это не его к утру не станет, и этот жест кусает сердце в разы сильнее.  — Ты пришел ко мне, — обычная констатация факта, такая непринужденная, как всегда. Не было бы в ней просевшего голоса – и это почти обычный Юта. — Я рад.  Тоге обнимает его за шею, прижимается близко, пытается запечатлеть этот момент навсегда, или хотя бы до того момента, как ему полностью не отшибет память. Оккоцу укладывает голову на чужое плечо, отдавая максимальную при данном положении ответную нежность.  «Забудь про все». Только и всего. Тоге знал, что проклясть можно и самого себя. «Умри» – мелькает ненароком.  Заклинатель встает, в сотый раз осматривает кандалы, в которые были заключены руки парня. Разумеется, вся конструкция тоже пропитана магией, которая напрочь поглощала любую энергию при контакте и не только: так что избавиться от них было более, чем нереально. И обо всем этом Инумаки знал заранее – «сломайся», «взорвись», «порвись», «исчезни» на груде железа и заклинающем пергаменте не работали. Юта действительно был в безвыходном положении, и не хотел бороться, чем очень сильно раздражал: так просто? Так просто сдасться? Ну же, это ведь совсем не твоя история.  А он сдался.  Тоге на его месте выбрал бы вечно скрываться, а не умирать.  Но против его воли всегда было трудно переть – и этот раз не стал исключением.  Или же юноша просто не хотел принимать, что Юта действительно не сможет безопасно существовать после произошедшего. Без Рики, вечно разыскиваемым и догоняемым.  Пусть это будет просто сном.  Тоге без сил валится, облокачиваясь спиной о грудь Оккоцу; не принимает, что придется смириться с неминуемым будущим.  — Тебе надо поспать, Тоге, пожалуйста.  Эта просьба кажется до такой степени абсурдной, что заклинатель почти улыбается. Хоть и соответствовало, действительно, как нельзя сильнее: тело и разум были ужасно вымотаны.  — Я никуда не уйду. Буду спать здесь.  Инумаки не уверен, вложил ли проклятие в эти слова, но сознание само по себе начало барахлить и отключаться. То ли вытесняет будущую травму, то ли хочет заранее избежать ее.  — Я люблю тебя.  Голос, ставший родным, таким, что хочется слышать в своем доме и по вечерам, и по утрам, растворяется в пространстве, как таяющий лед – неотвратимо, тоскливо и разбивающе. Не просто хочется, а жизненно необходимо. Пожалуйста, пожалуйста...  — И я тебя.  Темнота.  Она длилась долго, очень долго. Она не убивала усталость, она убивала нормальное функционирование тела. Сеяла разрушение в и так поврежденные ранее участки, наводила в голове ледяной непроглядный туман – и Тоге любил туман, но не этот.  Он приходит в себя от того, что кто-то нежно потирается щекой о макушку – и на секунду в груди расцветает облегчение, что все и правда было обыкновенным кошмаром; но как только в мутные глаза копьями вбивается отвратительная обстановка помещения, надежда тут же падает замертво.  За дверью шумели: живот прострелила кислотная нервозность.  Похоже, время пришло. Инумаки не стоял на ногах. Пошатывался, как после употребления запрещенных веществ или огромной дозы алкоголя. Взгляд еле-еле зафиксировался на вошедшем Годжо, на котором не было его привычной лисьей ухмылки. Он не здоровался, только кивнул подчиненному: обстановка не позволяла быть обычно-веселым.  — Попрощаешься? Может быть, Годжо видел в Тоге предателя. Может, относился к нему, как к собственному сыну, раз позволял подобное.  Юноша без раздумий кивает. Тоге возвращается, когда бывший учитель покидает камеру, нежно заправляет угольные локоны за уши, проводит кончиками пальцев от виска до подбородка.  — Не делай такое лицо. Улыбка тебе идет в разы больше, милый.  Инумаки достаточно силен, чтобы сдержать слезы. Но сейчас было как никогда трудно.  — Веришь мне? Юноша кивает и протирает глаза рукавом. Прижимается и уже заранее чувствует от тела поступающий холод, предвкушая что-то очень темное и страшное. Обнимает крепко, зарывается пальцами в спутанные волосы. Навсегда запоминает запах. Тело крупно дрожит, в то время как у Юты оно более, чем спокойно, подобно твердому камню.  — Я хочу сбежать, давай сбежим. Я не хочу, чтобы для тебя все закончилось вот так.  — Мы не можем.  Тоге роняет еще несколько слез.  — Тоге, посмотри на меня.  И заклинатель отстраняется, словно подчиняясь технике, которую здесь использовать было нереально.  — Все будет хорошо, слышишь?  Тоге впервые ему искренне не верит.  — Обещаю.  И Юта тянется, насколько может. Целует нежно, вкладывая все оставшееся и искреннее, что скоро покинет его. Будто прикасается губами к цветку белой лилии, так бережно и осторожно – потому что материя выступала очень хрупкой, а он не мог ее сломать, ведь уже однажды сделал это.  Когда Годжо возвращается, Тоге отходит дальше к стене, буквально отрывая себя от парня – вместе с кожей и мышцами.  — Не будешь сопротивляться – все пройдет быстро.  Голос наставника был холодным и непоколебимым. Хотя он ненавидел вредить людям, просто презирал это чувство, он был в той же ловушке, что Юта, что Тоге. И к этой казни относился как к той отвратительной, неизбежной части работы, из-за которой он хотел отказаться от магии насовсем, несмотря на безграничное восхищение собственными способностями. Мужчина начинал ненавидеть их в тот момент, когда они оборачивались против человеческой жизни.  А Юта не смел отводить взгляда; хоть все мышцы ужасно болели, он держал голову гордо вскинутой. Парень прекрасно знал, что все произошедшее – и происходившее сейчас – одно сраное сплошное недоразумение, которое он сам и заварил, еще и втянул в это невиновных по воле собственного, черт его дери, желания. Невиновного Годжо, еще несколько магов, невиновного Тоге, из-за долбанной прихоти, слепого эгоизма и сборника психических травм, которые никак не должны были затрагивать других, обрек их же на ужасные душевные мучения.  Юта знал: он это заслужил. Наверное, он заслужил вещи намного хуже, чем обыкновенная казнь. Но видя выражение лица возлюбленного, он понимал также, что тó самое ужасное наказание уже было получено.  Сердце горело темными отметинами, иронично, что он сам себе их и поставил.  Где-то в глубине души он все время ждал расправы над собой. Только долго избегал ее, допустив серьезную ошибку в виде взаимной влюбленности.  И он расплатится за это прямо сейчас. Маг переводит взгляд обратно на Годжо, зажмуривается.  Годжо складывает пальцы в неизвестном доселе жесте, и Юта резко и глубоко вздыхает. Начинает бешено оглядываться по сторонам – совсем не своими глазами.  Его темно-синие глаза в момент стали светло-серыми, как у слепых.  — Что происходит?.. Стоп, стоп! Прекрати! Хватит! — кричит.  Мага хватила ужасающих масштабов паника, он пытался свести руки к груди, защитить голову от чего-то невидимого или обхватить плечи – но цепи не позволяли такой роскоши исполниться.   Он вскидывал голову и вертел ей в разные стороны – словно пытался что-то или кого-то увидеть. — Годжо, какого… Что вы делаете?! Остановитесь! Проклятие Тоге, выкрикнутое им в приступе паники, ожидаемо не срабатывает, а Сатору не реагирует, замерев, как статуя. Глаза его были такими же – абсолютно статичными.  Инумаки бросается к начальнику, но не может приблизиться к нему ни на метр, упираясь в невидимый барьер, который ощущался мощнее, чем когда-либо. Он стучит по нему кулаками, замирая от душераздирающего крика.  Юта голосит, бьется в конвульсиях. Тоге пытается остановить от судорог уже его, но парень попросту не видит перед собой возлюбленного, находясь где-то не здесь.  В голове Оккоцу в этот момент пребывала бесконечная атомная пустота. Этакое расширение территории прямо внутри сознания.  — Пожалуйста, хватит! Все, что он чувствовал – утекающие остатки собственных мыслей, перекрываемые бесконечным потоком информации: прошлой, настоящей и будущей.  Он знал все – каждую характеристику мира в соответствии с точной величиной, положительной или отрицательной, и даже с тотальным ее отсутствием: с какой скоростью в точности до миллионных бежит кровь по его артериям, знал дату, когда умрет сильнейший маг этого мира, и имя человека, который его заменит; знал количество всех проклятий на земле, и каждого, кто клал начало их существованию; знал, когда в Японии будет следующее разрушительное землетрясение, знал, когда настанет конец света, знал, насколько больно было его погибшей матери, знал, что Тоге никогда более не будет по-настоящему счастливым, и что он покончит жизнь самоубийством, прямо как Джун Оккоцу. Потоки абсолютного знания не ограничивались одной вселенной, поэтому он видел, что произойдет при расщеплении любого простого единичного действия, наблюдая создание множества вселенных с альтернативными вариантами развития событий. Их количество было бессчетным.  Одна из увиденных им вселенных была той, в которой он учился с ребятами на первом курсе. За Ютой не было его темной истории, никаких убийств – напротив, он пришел в техникум безобидным загнанным мальчишкой, не сумев совладать с собственной расщепленной личностью, воплотившейся в проклятии.  Он видел радостного Тоге, тренировки с Маки, собственные смущения, когда Панда подтрунивал по поводу его заметной симпатии к заклинателю.  Это была его настоящая, счастливая жизнь. Та, которая не воплотилась на самом деле, не в этом времени, не в этом пространстве.  И после увиденного Оккоцу как будто задергался в несколько раз сильнее.  Юта не чувствовал пола под коленями, давящих на запястья кандалов – его тела больше не существовало; он ничего не видел, не слышал своего кричащего голоса и чужого, плачущего, молящего прекратить казнь; он забыл, что такое вкус и что такое запах. Были только его разум и бесконечность, что непрекращаемым потоком вливалась в искрометно изнашивающееся сознание, разрывая то в кровавые клочья.  Человеческий мозг, при всей своей мощности и неограниченности информационных ресурсов, не мог выдержать такого давления, поэтому через какие-то 44 секунды, которые в голове Юты висели красным бельмом, он безвольно повис на цепях, уперев обезумевший, застекленевший взгляд в пол.  Инумаки рухнул, не дыша, уставившись на неподвижное мертвое лицо. Глаза Юты вернули свой цвет, но теперь они были тускло-синими, ближе к загрязненному. Из-под ресниц и из ноздрей капала кровь, которая отдавала пар, разбиваясь о деревянные доски.  Годжо подходит к мученику, два пальца прикладывает к сонной артерии – и подвешенное тело чуть отклоняет прикосновением. Тишина.  Затем оборачивается к Инумаки: взгляд Сатору тоже хранит в себе хорошо замаскированный ужас. Он поднимает своего ученика, вышедшего в отрицание, оцепеневшего.  — Юта.. — шепчет.  Пришлось приложить немало усилий, чтобы привести юношу в чувство. Вывести его, сопротивляющегося и отбивающегося, без конца кричавшего имя умершего и неизбежно впадающего в сильную истерику. Инумаки не мог ровно стоять.  Вид неба над головой теперь отвращал не меньше, чем все произошедшее. Сиренево-серый цвет с поволокой дымчатого, прямо как его радужки, заразный – миазматический. Тоге проклинал свет, а он – проклинал в ответ, запуская в оборот необратимую реакцию отравления ядом и неизбежно нарушая гемодинамику, а вместе с тем – и отбивая желание расправлять легкие для вздоха. Тоге кричит, роняя слезы, впивается пальцами в плечо с отсутствующей рукой, принося себе сильную физическую боль, которая на фоне душевной просто не ощущалась. Годжо держит его не менее крепко, успокаивая, выступая, как здоровая скала, убежище. Шепчет куда-то в голову: «все, все», «тише», «все закончилось» и прочие недифференцируемые сейчас слова и словосочетания.  Это было что-то совершенно невозможное, невыносимое.  Инумаки почувствовал, как что-то в нем сломалось раз и навсегда.  

***

Тоге равнодушно листает ленту в новостном сообществе, пробегаясь глазами по заголовкам.  Белые цифры перевалили далеко за полночь – уже 23 октября. Сегодня ему исполнилось 25 лет.  Только он вспомнит об этом факте лишь утром, когда коллеги зайдут к нему в кабинет с тортиком и теплыми поздравлениями, точно так же, как приходили поздравлять его с повышением до особого уровня.  Черный блестящий респиратор несильно сдавливал скуловые кости, обеспечивая максимальную надежность – даже при ударе не слетит, а уж настройки громкости голоса – настоящая сказка. Сам не понимал, почему не пользовался этим в юности, безумно удобная штука, даже лучше привычных родовых рупоров.  Левой рукой тихонько стучит по покрытию, создавая белый шум для мозга в виде металлических отзвуков – потерянную в ходе неудачной телепортации конечность удалось восстановить лишь частично, и то – крупно повезло. Пользоваться оружием, да просто жить обыкновенной жизнью без одной руки было крайне муторно, поэтому Инумаки уже целый год привыкал к бионическому протезу – легкому и высокофункциональному, порой не уступающему настоящей плоти.  Машинально прокручивая колесико примерно в месте височно-нижнечелюстного сустава, Тоге чутко улавливает долгожданный звук, блокирует телефон и смотрит с крыши на проходящего внизу человека.  Тот только недавно вышел из тюрьмы, а ходит с таким выражением лица, словно ему все дозволено.  — Умри от сердечного приступа.  Самое гуманное наказание, какое мог понести человек, убивший собственную жену.  Тоге что-то записывает в гаджете и на секунду замирает, засмотревшись на брелок, прикрепленный к телефону. Гладит подушечкой пальца потрепанного дельфинчика, стирая невидимую пыль. После – переводит безучастный взгляд на умерщвленное тело – то упало плашмя, с мерзким грохотом.  Инумаки брезгливо отворачивается – неживой звук существа, по ошибке именующегося человеком, отвлек от дорогих воспоминаний.  Он прижимает телефон к груди с особым трепетом, отключает передатчик громкости.  Падает на спину и мечтательно устремляет взгляд в звездное небо, стараясь рассмотреть там – или же выдумать – намек на добрую улыбку возлюбленного.  — Спи спокойно, Юта.