Noir Judgement

— Что ты имел в виду, когда сказал Мамору… — …Что он может предать мои идеалы? Все очень просто… Тоге до сих пор боялся. Много чего боялся, в первую очередь – вредить. Он боялся так смело сыпать словами, иногда не задумываясь, плещется ли в них проклятая энергия, умело затаившаяся, как змея степной расцветки; потому что Тоге полностью соответствовал званию родовой печати, что носил, увековеченную, на собственном лице – необдуманно открытый рот мог стоить здоровья, а то и чужой жизни.  Многие слова Инумаки не произносил за все прожитые года ни разу, например, он никогда не пытался кого-то воскресить; даже с помощью самой мощной магии это было не под силу, а уж словом… Было бы логичнее ожидать немалый урон по самому себе, нежели метаморфозу над павшим товарищем.  Но главное… Сухо рассказанная Ютой история детства и смерти его матери заставили взглянуть на преступника под другим углом, подумать о его реальных мотивах – и вот, стрелочка весов близится к «за».  Более того, заклинатель теперь относился к парню с большей щепетильностью, так как боялся задеть за больное. Ведь еще более страшным проклятием была не сила энергии, вложенной в речь, а сама суть этой речи. Почему он вообще переживал о смысле сказанного, юноша не знал – просто скидывал все на свой характер.  Только проблема была скорее не в его личности. Тоге старался не задумываться о том, что его голова продолжала выдавать не совсем здоровые финты в виде излишней зашуганности, дерьмового сна и еще более дерьмовых снов, а иногда – слабых галлюцинаций. То ли от сильной потери крови, что не успевала толком восполняться, то ли от недосыпа – конечно, как тут выспишься, если снится одна страшная поебота, а подсознание воет, что под бочком греется опасный, мать его, человек.  Однако так твердило подсознание, сознанием Инумаки был относительно трезв и уже принял свое пропащее положение. Словно доверившееся дикое животное, он спокойно принимал еду, что Юта заботливо готовил – в холодильнике никогда не было пусто, даже с привилегиями в виде сладких снеков – вот Тоге и кусовничал по ночам, когда сна не было ни в одном глазу; юноша спокойно подставлял макушку под твердую бледную ладонь, а шею – под собственнические поцелуи. Уши – под разговоры, язык – иногда под аккуратные кроткие ответы, а иногда – и не только под них.  Юта отвечал тем же – теперь он мог засыпать первым, не пряча свою технику с какой-то пугающей информацией. Ну а Инумаки не тянулся к его вещам – все, что он там найдет, будто уже и не будет иметь значение.  Как пара они сработались блестяще, вырезая одно проклятие за другим – и даже после такого противного особого уровня ему никогда более не было страшно. И заклинатель ловил от этого бешеный кайф: рубка проклятий – его единственная полезная, такая правильная работа, разумеется, за неимением другой – но а какая разница, если после каждого «заказа» он дарил напарнику горячий мокрый поцелуй, или же всегда бывал одарен им? С каждым днем юноша привязывался к магу все больше, а Юта – привязывался в ответ. Уменьшилась тяга по дому, по столице в целом, взрываясь и вылетая из грудины панической кровавой ласточкой только где-то среди ночи, и то, изредка, неминуемо падая в бездну «а, приснилось»; притупились сожаление и грусть, воспитывались железная любовь и нездоровый интерес.  Когда маг, закрывая лавандовые глаза ладонями, приводит Тоге в новое место жительства – сдержанную, уютную картину с темно-синим интерьером, который сглаживался мягким молочным цветом – точно пена на кромке волны, заклинатель испытывает искреннюю радость. На теплое «та-да-а-ам!» Инумаки обнимает юношу за шею, счастливо хохоча.  Но сегодня в голове было туманно. Ложка выскакивает из пальцев, а они, в свою очередь, не реагируют на отсутствие веса из-за пропажи – Инумаки застыл, как скульптура, и только всплески раскаленной еды на левой кисти, жестко упертой в стол, и звук ударившегося фарфора заставили выйти из онемения.  — Ты чего? Да не думай ты так о нем, тот еще мерзкий тип был, — Юта встает из-за стола и подходит к Тоге с мягким кухонным полотенцем, слегка касаясь юноши «на пробу», удостоверяясь, что все точно в порядке. Пренебрежительный тон меняется на приторно-ласковый и обеспокоенный, — Обжегся? Больно? Тоге медленно качает головой, вытягивая парню испачканную ладонь. Разумеется, он спокойно мог вытереться сам – но раз Оккоцу так одержим заботой, пусть.  — О ком ты говоришь? — В смысле «о ком», мой хороший? О Мамору, конечно. Ты ведь сам о нем спросил.  Заклинатель остекленело наблюдает за тем, как ткань касается пятен на коже, невесомо проходится вдоль.  — Зачем ты его убил? Юта расплывается в странной улыбке, останавливается на секунду.  — Он хотел работать со мной. За хорошую сумму, разумеется, которую я и предоставлял поначалу. Но работать со мной и использовать свою технику в сомнительных целях – это все равно что усидеть на двух стульях сразу. Знаешь?.. Инумаки подозрительно косится на молодого человека, задавая немой вопрос. — Я смотрел через его глаза или используемые им живые объекты, часто не предупреждая об этом. Каково было мое удивление, когда я резко оказывался в комнате, например, с полуголыми несовершеннолетними ребятами в раздевалке какого-то спортивного корпуса; или молодыми девчонками в собственных квартирах, о, у него было много секретов, — маг не может сдержать смешка, — просто представь. Таким он и занимался на постоянке. На этом все, конечно, не закончилось – но если покороче, то он был тем еще извращенцем. К тому же, у меня с ним личные счеты.  Выражение лица Оккоцу в момент искажается с улыбки на что-то угрожающе-пугающее, стоит ему только вспомнить то, как он периодически становился свидетелем слежки за самим Инумаки – у Мамору был вполне неплохой вкус, однако Юта не мог остановить растущее напряжение в руках, когда слышал от Катаямы сальные фразочки в адрес ничего не подозревающего Тоге.  «Тебе нужна информация об Инумаки? Запросто, мы же работаем вместе.» «Первый уровень. Крайне неприятная техника. А как человек – хороший, добрый.» «Потрясающе красивый.» «Вот его дом. Не так далеко от работы.» «Ты глянь, ты глянь!» «О, он переодевается. Хочешь посмотреть?» Хватит.  Это были лишь навязчивые воспоминания, но тех было достаточно, чтобы от злости вздулась вена на лбу, а лицо предупреждающе побледнело.  Ничтожное существо, по ошибке именующееся человеком.  Какое создание будет неприкрыто сталкерить персону, что приглянулась его боссу? Может, за подобный проступок стоило наказать его жестче? — Юта?  Юта чувствует, что наконец покинул чертоги океана – и поймал ртом необходимый и такой желанный воздух. Дикие синие глаза пробегаются по лицу Инумаки: тот смотрел обеспокоенно, на контрасте мягко поглаживая пальцами черные локоны. Ощущения доходят позже, чем зрение – и Оккоцу сразу льнет к чужой ладони.  — Извини.  Маг сглатывает, прежде чем продолжить. Секунду молчит, упирая сосредоточенный взгляд в пол, и все еще мягко держит Инумаки за руку, которую тот не спешил убирать.  — Тоге, тебе стоит научиться чему-то большему, чем заклятия через слова.  Эмоция юноши сменяется так же резко, как и у его парня: нежность уступает место грозному взору, и он почти заносит кулак.  — Да погоди ты! — улыбается. — Я имею в виду.. Да, ты очень силен, но.. Часто будешь сталкиваться с существами и людьми, против которых использовать проклятую речь попросту бесполезно или невозможно, — явно отсылая к недавнему изгнанному существу, объясняет молодой человек. — Я могу научить тебя кое-чему, но только если ты этого захочешь.  Слегка позже Юта даже капельку жалел о сказанном. Инумаки не был человеком, что любит обращать на себя внимание, но сейчас абсолютно точно хотел показать Оккоцу уровень своей подготовки во всей красе.  Поразительным было то, что после многочисленных травм и не самой легкой реабилитации Тоге размахивал ногами так, что бил чуть ли не выше всех 185 сантиметров, что были в Юте – макушкой он чувствовал ветер, а не удар только благодаря своей молниеносной реакции. Такой же быстрой, впрочем, была череда ударов кулаками – обманчиво красивая, словно танец, но смертоносная, как укус змеи. Инумаки действительно слегка похож на это животное.  Да, он был хорош. Тоге чудесно владел навыками рукопашного боя и, несмотря на достаточно миниатюрное телосложение, больно ударял – так, что Юта в попытке отразить все его атаки пару раз отхватил в ребра и тяжело дышал от усталости.  А вот заклинателю, казалось, вовсе не нужна была передышка – видимо, все из-за тех же блестящей выносливости и приобретенных способностей разумно тратить кислород. Поэтому и Юта все еще крепко стоял на ногах, выполняя те дыхательные техники, которым его обучил юноша. Может быть, Оккоцу хотел поблагодарить его и своими знаниями в ответ; но этого чувства было явно меньше, чем чувства тревоги за чужую жизнь. Инумаки вряд ли сможет обрести Рику и даже что-то похожее на нее, но вот определенный стиль боя, универсальный и сокрушающий – почему нет? — Попробуй это, — в небольшом перерыве маг протягивает Инумаки свою катану: черно-бирюзовое лезвие, малиново-красная перевязанная рукоять с небольшими потертостями – тяжесть искусного оружия приятно лежала в руках, и Тоге долго рассматривал его. По правде говоря, он никогда не был мастаком в использовании проклятых предметов, поэтому был даже рад попробовать что-то новенькое. — Теперь нападай.  Заклинатель вспоминал, как вставал в спарринги с Маки – если честно, это было просто ужасно. Хоть они поочередно забирали победу, Тоге всегда возвращался с тренировки, обильно покрытый синяками. Потому и Годжо еще с его юношеского возраста предложил обучаться рукопашке – в целом, это имело смысл, ведь в запасе имелся козырь в виде родовой проклятой речи.  И Инумаки нападал, как помнил: стойка, выдох, четкий удар в цель. За ним еще один: и Юта отбивается отвердевшей рукой, четко отбрасывая от тела лезвие.  — Скорее всего тебя учили тому, чтобы ты держал катану перпендикулярно телу – но я нахожу это не совсем верным. Если ты поднимешь ее вот так и повернешь, — парень слегка меняет положение рук Тоге, — лезвие будет меньше сопротивляться ветру, и тебя точно хватит на минимум один удар больше; да и атаковать получится быстрее.  Молодой человек хорошо объяснял и показывал, как повысить качество удара, при этом затрачивая минимум энергии. Его слова достаточно точно повторяли слова Маки на первом курсе, и заклинателю становилось от этого тепло в глубине души. К тому же, Юта был искренне заинтересован в том, чтобы у Тоге получилось – поэтому тот слушал внимательно и старался сделать все идеально.  Юноша нашел это занятие очень увлекательным. Он чувствовал непривычную отяжеленность: с мечом было несколько… Неловко. Обычно его удары – быстрые и тонко попадающие, но поскольку катана имела под собой большую площадь поражения, то и вес, и дыхание нужно было распределять иначе, прорабатывать другие группы мышц; но даже несмотря на это, его стиль боя оставался таким же плавным, а скорость снизилась незначительно: так что Тоге в порыве восторга все же попал оружием в бок мага, несильно его порезав. Сначала он заволновался и даже слегка отступил, но Юта уже был разыгран, как пес, и даже не обратил на это внимания, с энтузиазмом продолжая бой и иногда коротко комментируя:  — Слишком медленно, сладкий.  А Инумаки поддавался этому очень легко. Теперь он сам, с горящими глазами и улыбкой, продолжал этот безумный кровопролитный танец, иногда купаясь в подстрекающем смехе оппонента.  Футболка мага через некоторое время стала изрезанной, но тело истекало не кровью, а пóтом – спасибо его чудесной способности лечения – Оккоцу пошел в контратаку. Инумаки знал – он его жалеет, и точно атакует не в полную силу, но этого оказалось достаточно, чтобы пропустить пару болючих ударов. Очень скоро оружие было вырвано из его рук и воткнуто рядом с виском, в землю, на которой Тоге даже не понял, как очутился.  Юта, сидевший на его бедрах, уставше и довольно выдохнул в небо, испуская пар – вечерняя прохлада давала о себе знать. Грудь быстро вздымалась и опускалась, ведь по ощущениям они тренировались не меньше нескольких часов.  — Фух! Моя взяла. Надеюсь, я не совсем дрянной учитель! Конечно, мы еще будем практиковаться.. О, кстати! Знаешь, как… Маг любил говорить. Много, весело, часто смеясь. Он был таким простым и искренним, словно и не существовало у него всей этой подноготной с тяжелой судьбой и убийствами.  Словно он всегда находился с ними, там, в то время. Четвертым первокурсником. С ним было временами так легко, как никогда не было с пресловутыми коллегами. Поэтому Тоге сильно тосковал по Маки и Панде, раскиданным по разным уголкам Японии, и никак не мог отделаться от этой мысли: Юта – такой же хороший парень, как и его друзья. Даже если сейчас он не являлся полностью таковым, Инумаки обязан был его исправить, показать ту сторону мира, счастливого и беззаботного, которая давно забылась убийцей.  Вот и сейчас он смеялся, радостный, не спеша убирать взмокшие пряди с глаз – парень так часто забывал о своих длинных угольных волосах, а Тоге старательно ловил каждый из этих моментов. Такой симпатичный и милый, как и всегда. Такой настоящий.  Юта, Юта, Юта… — Поцелуй меня, — не задумываясь о никаких рисках проклятия, перебивает его болтовню Тоге. И сразу же прикрывает глаза, расслабляя губы от улыбки – потому что знает, что Юта в любом случае не будет сопротивляться.  То ли благодаря проклятию, то ли нет – но этот поцелуй вышел намного горячее, чем Тоге ждал. Молодой человек был настолько настойчивым, что к ногам шли разряды тока, а голова становилась совсем пустой.  Юноша не помнил, как они добрались до дома – сразу на пороге парни продолжили начатое, соревнуясь в том, чей поцелуй выйдет более крышесносным. Если раньше Инумаки задумывался, слегка винил себя в их физической близости и ее неправильности, то теперь был абсолютно согласен на все, а осознание добровольности только еще сильнее распаляло взбудораженный рассудок.  В солнечном сплетении приятно защемило, когда Тоге почувствовал под задней стороной бедра чужие укрепленные броней руки, что подняли над полом и прижали к стене прихожей; душ, по всей видимости, был послан далеко и надолго. Но заклинателю было на это плевать: одеколон Юты, конечно, уже прочно сидел в голове приятным древесным шлейфом, но естественный запах его тела манил в разы больше. Поэтому маг испытывал искреннее удовольствие, утыкая нос в чужую шею, что была покрыта испариной от возбуждения и недавно полученной физической нагрузки.  Поражало то, как при получении сильных эмоций, неважно – положительных или отрицательных, маленькие несущественные сцены напрочь выпадали из памяти. Так, Тоге не заметил, что оказался в спальне, сильно приложенным к кровати, а в руках – аккуратным, настойчивым замочком находились кисти молодого человека. Новое постельное белье молочно-синего оттенка нежно шуршало под блондинистым затылком, тело максимально расслабилось, доверительно отдавшись ситуации.  Юта не сделает больно, не сделает плохо – это то единственное и правильное, что являлось стопроцентной истиной.  Поэтому совсем не страшно быть инициативным в ответ, прикусывать бледную кожу, гладить смоляные волосы, шептать на ухо что-то нетерпеливо пошлое.  А спустя секунду юноша получает ответное, заставляющее глаза округлиться – протянутый ко рту округлый кляп, непонятно когда купленный Ютой.  — М, ну… З-знаешь, мне показалось, что это.. Будет, наверное, безопасным решением, да?.. Стоп.  Стоп-стоп-стоп.  А что происходит? Это точно тот высококлассный убийца, всегда так властно поступающий, сейчас мямлил, до ужаса смущенный? Хотел Тоге попробовать бдсм-элементы до этого, или нет (а он однозначно хотел) – он кивает, расплываясь в коварной улыбке. Инумаки никогда ранее не видел Юту в этом новом состоянии, поэтому радуется приливу гордости за то, что смог вызвать подобные чувства у любимого. Когда юноша услышал характерный звук замыкания кожаного ремешка на затылке и осознал невозможность сказать ни слова, он понял, что сейчас сойдет с ума от собственной извращенности, и того, насколько ему все это нравится. Насколько ему нравится волнующийся Оккоцу, в настроении, что было диаметрально противоположно его обычному поведению. О да! Отличный знак.  Прогоняя излишнюю вскруженность головы, Тоге протягивает парню еще и руки, безмолвно прося крепко окрутить их чем-нибудь.  — Даже не знаю.. Уф, — сдавленно выдыхает парень, продолжая заливаться краской и вытягивая черный кожаный ремень из шлевок.  Происходило что-то совершенно необычное. Пальцы, затягивающие аксессуар на чужих запястьях, мелко дрожали, как и сам Юта – словно он был шестнадцатилетним школьником, лишающимся девственности с возлюбленным.  — Не туго? Инумаки охотно замотал головой, приблизившись к магу и потеревшись щекой о его плечо: то, что они оба до сих пор были в одежде, удивительно легко отрезвляло. Хотелось подцепить зубами белую рубашку, словно недовольная кошка, но единственное, что можно было сделать – оставить на ткани чуть подтекшую из-за кляпа горячую слюну.  Впрочем, Юта понимает знак правильно – и раздевается, прерываясь на аккуратные, нежные поцелуи. Безумно приятным было то, что парни понимали друг друга без слов – по взгляду, жесту или дыханию.  Снимать с Тоге верх, когда у того связаны руки, было совершенно непрактично: поэтому парень расстегивает темную олимпийку и задирает футболку до ключиц, немедленно прижимаясь губами к молочному торсу.  Юноша дергался от каждого опаляющего прикосновения: ему казалось, что он готов отдаться Юте полностью и без остатка. Находиться в сдавленном состоянии должно быть некомфортно и страшно, но Тоге лишь жаждал поскорее ощутить разгоряченное в себе, заметить перемену настроения молодого человека: от стеснения до внезапной грубости.  Возможно, Оккоцу умеет читать мысли, потому что, не мешкая, переворачивает Тоге на живот, утыкая лицом в подушку. Парень же, стараясь повернуть голову так, чтобы можно было вздохнуть, слегка ерзает: бедра обжигает резкое трение резинки спортивных штанов о кожу – именно то чувство, которого он трепетно ждал.  Сжатый градус обзора позволял увидеть немножко: какой Юта маниакально довольный, и насколько твердый внизу – однако, как бы сильно ему не хотелось грубо войти сразу, он долго возится с растяжкой; непонятно только – специально дразнит? Вряд ли – было слышно, как он задыхается от собственного желания. На крестец с плеском приземляется холодная смазка, которую парень витиевато размазывает по коже, разогревая. Скользко проходится по позвоночнику, ласково огибает острую лопатку, потом ведет к ягодицам и проникает пальцами внутрь.  Тоге сдавленно хмыкает в кляп и тут же понимает, насколько он мучительно, сладко неудобный. Руки, упертые в грудь под весом тела, за неимением альтернатив, царапали кожу от распирающих ощущений, но маг знал – стоит совсем немного потерпеть, чтобы обрести нечто куда большее, куда более горячее и приятное.  Шуршание упаковки презерватива всегда было предупредительным жестом, чтобы подготовиться к большому диаметру – но тут ее не последовало. Инумаки прокатывается подбородком по подушке, выдавая максимум звука, что мог себе позволить ввиду заткнутого рта, и жмурит глаза.  Юта вошел неожиданно, резко, и это было не больно – но вот привыкнуть к такому тоже нереально. Сзади донесся низкий гортанный стон, что плавил мозги и заставлял прогнуться в спине еще сильнее.  Конечно, если от мозгов вообще что-то оставалось в такие моменты – Тоге напрочь терял голову, уступая место инстинктивному поведению, и передавал инициативу в чужие руки – потому что его партнер прекрасно знал, что и как нужно делать. Тело облачало пожирающей, невероятно красивой и мощной любовью, на которую юноша, в общем-то, никогда не надеялся и ниоткуда не ждал.  И вот оно.  Ладонь, вдавливающая висок в подушку и не позволяющая уйти от высокоамплитудных толчков, каждый из которых выбивает из глотки протяжный, заглушенный игрушкой стон.  Юта прижимался так крепко и сочно, что Тоге хотелось упасть в обморок или расплавиться, как шоколадка на солнце. Да, кляп – отличная штука, потому что Инумаки начал чувствовать, что не смог бы удержаться от произношения проклятых слов.  Долго терпеть эту приятную агонию не пришлось – заклинателя очень скоро накрыло мощной разрядкой. Оккоцу мучил его еще некоторое время, счет которого совсем потерялся в мутном сознании, как и все, что происходило; когда Юта освобождал руки юноши и снимал мокрый кляп, Тоге, едва ли чувствуя горячую сперму внутри себя, уже был в полусне.  В очень спокойном полусне, прозрачном, уютном. Словно котенок, он забился в объятия парня, когда тот, наконец, разобрался с беспорядком. Инумаки казалось, что все так, как оно должно быть.  Даже уведомления в его новом дорогом телефоне, пришедшие с новых, отполированных аккаунтов, не смогли его разбудить. 

***

Время шло. Жизнь выровнялась, подобно распустившемуся, сильному цветку белого цвета – и Инумаки чувствовал себя комфортно в этой жизни. Отказаться от всего, что сопровождало его раньше, было трудно лишь поначалу – затем все стало похоже на обыденность. Ходить в магазин и готовить домашнюю еду после изгнания проклятий, которых на острове становилось все меньше, проводить теплые вечера у моря и делать там же нелепые фотографии – можно ли назвать такую жизнь пластиковой, если вспомнить, откуда она пришла? Тоге не задумывался об этом, а просто жил и наслаждался этой жизнью.  Окончательно он удостоверился в правильности поступков своего молодого человека тогда, когда тот спас юную девушку от надругательства одним очень темным вечером. Картина вспоминается нестабильно и тяжко, словно программа с перебоями, но была кровь, очень много крови, ледяное выражение лица Юты и контрастирующие с физиономией ласковые фразы, утешающие пострадавшую.  Именно в тот момент стало ясно: Оккоцу настолько великодушен, насколько вообще может быть человек таковым. Если когда-то Инумаки называл Юту преступником, сейчас он называл его героем.  Ровно так же, как и ошарашенная особа: пусть она и была до смерти напугана, долго благодарила незнакомца за свое спасение. Тогда это настолько восхитило, что заклинатель не знал и не думал о том, как повернется его дальнейшая судьба совместной жизни с магом. Он был патологически спокойным и довольным всем, что происходит.  Вот и одно утро, задолго после всего произошедшего, казалось самым обыкновенным, идеальным для консервативного ума заклинателя: Тоге в спокойной обстановке мыл посуду, несочетаемо мешая мыльный запах алоэ с ароматом свежеиспеченных вафель, которые представляли собой балующий рецепторы, легкий завтрак. Телевизор уютно трещал какой-то бытовой программой, не перетягивая на себя внимание.  Что-то мокро-ледяное, страшное, скользкое… Оно всегда приходит в момент, когда ты меньше всего к этому готов. Именно поэтому ранит так сильно, так рушит привычный образ жизни, что появляется нужда старательно, по крупицам выстраивать свое спокойствие снова. И заклинатель знал об этом, но никогда ничего не боялся – каждый маг нес этот крест; у Тоге все началось с самого детства, как у единственного представителя своего «слишком опасного» клана.  Инумаки вздрагивает, когда слышит, что фарфоровая чашка, наполовину заполненная крепким черным кофе – Юта всегда плохо спал, и принимал это как данность, поэтому утренний эспрессо помогал держать его на ногах – падает и разбивается с характерным грохотом.  Первая мысль, посетившая блондинистую голову – Оккоцу просто случайно уронил чашку, выскользнула из рук, с кем не бывает? Поэтому он берет тряпку, что лежала у раковины, и оборачивается.  Но все оказалось гораздо серьезнее, чем он успел молниеносно предположить.  Юта стоял совершенно неподвижно, хотя было заметно, как растет напряжение в его руках. Синие глаза походили на глаза испуганной куклы – неживые, неверящие, ошеломленные, с суженными зрачками, устремленные в ноутбук.  Под дыхом селится неприятная тревога, и Тоге делает шажок вперед.  — Что с тобой? Инумаки подходит к молодому человеку и аккуратно гладит по плечу, заглядывая в экран гаджета.  — Они… Заклинатель вчитывается в заголовок свежей новостной статьи.  «Разорены могилы на кладбище…» «Мотивы и личности виновников не установлены…» «Токио…» Токио – выбилось неоновыми гвоздями прямо во лбу. Не нужно обладать большим умом, чтобы понимать – это было совсем не обыкновенное кладбище, учитывая, что Юта сам родом из столицы; пока Тоге напряженно читал статью, опубликованную меньше пяти минут назад, Юта суетливо носился по квартире, то собирая какие-то вещи, то разрушая их, бросая об стены.  Было в этой ситуации нечто очень странное – это место захоронения, находившееся на окраине Токио, и так было полузаброшенным, очень тяжело находимым – и, по большей части, там хоронили людей целыми поколениями, что давало основание полагать – о погребальном месте знали очень немногие.  — Я отправляюсь в Токио.  — Я с тоб… — Нет, — строго отрезает Юта.  Тоге торопеет, стопорно наблюдая за нарастающим беспокойством молодого человека, что теперь стало сопровождаться моторным возбуждением. Он размахивал руками, опрокидывал стулья, но делал все это в угнетающей тишине. Скоро злость подступает и к горлу Тоге, образуя кислотный ком.  — Ты идиот? Ты понимаешь, что можешь погибнуть там? — Там моя мама, Тоге!  Инумаки пытается остановить парня, сорвавшегося с цепи, но нарывается на драку.  — Я не пущу тебя одного, — жмурясь от того, что Юта пытается отбросить его от себя, рычит заклинатель.  — Заткни пасть, — производя эту череду ударов, которые явно были не чем-то злым, а скорее в мерах профилактики, так же рычаще отвечает Юта. — Не тебе с этим разбираться! Тащить Инумаки с собой, естественно, было во много раз опаснее. В худшем развитии событий, его могут просто прихлопнуть вместе с Ютой – в конце концов, энергия заклинателя достаточно узнаваема. Оккоцу дивился тому, что в его раздробленных, откровенно ебанутых сейчас мозгах нашлось местечко подумать о возлюбленном и его безопасности. — Просто жди меня. Я скоро вернусь. Как только разберусь со всеми этими ублюдками… — Годжо убьет тебя сразу же, как ты там появишься! — По-твоему, мне нужно сидеть и молча смотреть на то, что могилу моей матери уничтожили?! Юта срывается на крик, не понимая совершенно очевидных вещей. Драка продолжается, как бы парни того не хотели: счет времени снова бесповоротно сбивается – по ощущениям, через 15 минут громкой ссоры, Тоге лежал на полу без чувств, после крепко прилетевшего удара в голову. Оккоцу же, перенеся юношу на кровать, торопливо выбегает на улицу – и молится всем богам, в которых не верил – чтобы техника дальнего перемещения в этот раз сработала исправно. Он шепчет название столицы, прежде чем исчезает из виду, оставляя за собой только легкое, незакончившееся действие способности. 

***

Пустые глаза растерянно бегали по картине: десятилетний сын не мог себе позволить, пожалуй, никакие похороны, и пусть могила не была роскошной – она была практически полностью разрушена. Грунт, пропитанный дождем, разбросан небрежными кусками, будучи сильно разрытым, и перемешан с деревянным строительным мусором и увядшими разорванными цветами.  Сырая земля в кулаке, отдающая характерным запахом, должна была отрезвить – но этого не случилось. Рука разжимается, и рыхлые частицы падают туда, где лежали, часть осталась на ладони, прилипнув влажной тяжестью.  Парень помнил все эйдетически: скромное кимоно, в какое переодели покойницу, холодную кожу и звук закапывания, от которого он всегда вздрагивал, вне зависимости от того, что именно погребали: человека или растения.  — Черт возьми, черт, черт, черт! — рычал сквозь сжатые зубы Юта, запрокидывая голову назад и впиваясь пальцами в пряди мокрых волос. Глаза опаляло, и это не было так страшно, потому что с неба тягомотно моросило, разбиваясь о щеки; и редкие слезы-мимикримики хорошо прятались среди дождевых капель. Дыхание сбивается, словно молодой человек никогда не умел дышать; а кислород и вовсе покидает смявшиеся от протяжного мучительного крика легкие.  Ноги не хотят держать тело; колени соприкасаются с землей.  — Убью. Убью. Убью, убью, убью, убью, — невнятный шепот доносился из-за трясущихся ладоней, прикрывающих лицо – дабы не видеть поломанное дерево гроба.  Кто-то мягко кладет руку на плечо, когда Юта прекращает без остановки продуцировать бредовые обращения. Однако огромных усилий стоит то, чтобы, развернувшись, не всадить катану в горло зеваке, который решил его потревожить.  Оккоцу с трудом поворачивает голову на незнакомца и понимает, что никогда бы не простил себе, если бы сорвался: Тоге. Последний уже успел сообразить, что к чему: хоть могильная плита была сильно повреждена, на ней все еще можно было прочесть имя «Джун». Инумаки тихонько приближается, обнимает, успокаивающе прижимая к себе. Юта не рыдал, хотя очень хотелось.  — Я убью всех, кто был причастен к этому, всех… — еле слышно разговаривает, утыкая лоб в плечо Тоге. — Не прощу… Несмотря на то, что заостренное на трагедии внимание тяжело было переключить, Оккоцу все же замечает алое на своей одежде; предплечьем ощущает что-то неестественно теплое. Парень наскоро осматривает тело: как он не заметил, что в него вогнали нож? Но боль была только в голове и сердце, на теле отсутствовали ножевые ранения: Юта рассматривал собственную дрожащую руку, невменяемо бегая глазами. Что происходит? Только спустя несколько секунд до него доходит, что это не его одежда в крови. Полностью мокрой и горячей была одежда Инумаки.  У него не было одной руки.  Кто-то или что-то отрезало левую руку юноши по идеальному шву, практически доходящему до плеча. С него капала багровая кровь, да и Тоге, на самом деле, был бледнее обычного.  — Тоге..!  — Все будет хорошо, слышишь, милый? Мы найдем их, — не унимался заклинатель, пытаясь успокоить возлюбленного. Никому из них не было известно, осознает ли вообще парень то, что говорит, или окончательно сошел с ума, наплевав на факт отсутствия конечности и потока крови из огромной раны.   Все это выглядело странно. Помутненный разум Юты воспринимал все в разы абсурднее, чем то было в реальности. Поэтому он торопеет, не понимая, что к чему, когда Тоге снова утешающе утыкается в его грудь; не теряя времени, которое и так было на исходе, маг хватает Инумаки, насильно заставляя себя отвернуться от разрушенной части кладбища, и несет в противоположную сторону.  — Тебе нельзя было входить в телепортационный барьер, — сажая юношу на землю под деревом, Юта роется в поясной сумке, — Я же говорил, что это опасно. Ты не владеешь этой техникой, противился моей энергии… И как результат – тебе отсекло руку искажением пространства.  Предположение Юты практически один в один соответствовало фактам. Тоге, вскочив от легкого оглушения, без раздумий погнался на поиски сбежавшего: и, почувствовав концентрацию магии прямо на выходе из дома, проскочил в заметный только ему, как магу, барьер. Телепортация прошла намного мучительнее и дольше, чем заклинатель мог себе представить: он вообще никогда осознанно не перемещался, не считая тех моментов, когда его телепортировал Годжо. Окончательно парень пришел в себя, ощутив насильное отрывание конечности тяжелым проездом странно сфигурированного куска пространства – но времени задуматься о произошедшем не было – можно только поблагодарить обстоятельства, что отсекло руку, а не голову.  Являлось очевидным то, что в такой стадии эмоционального накаливания, каким бы Юта не был хладнокровным, он не сможет применить обратную технику. Ведь та была настоящим искусством магии и требовала тончайшей концентрации; на нее молодой человек не был способен после увиденного, а его энергия плескалась, как смола в чугунном тесном горшке, от кипящего бешенства до настоящей истерики.  — Оно остановит кровь и затянет рану, — Юта крепко затягивает чужое плечо опечатанными бинтами с мощной лечащей энергией; Годжо рассказывал, что такими владеют старейшины, медики и в особых случаях – некоторые сильные маги. Откуда они у Юты – отличный вопрос. — Руку оно тебе не вернет. Этим займусь я. Черт возьми, Тоге. Как же ты не вовремя… Оккоцу на секунду замирает, и в эту секунду его лицо преображается до неузнаваемости. Мрачное, то ли безэмоциональное, то ли становящееся совсем безумным.  — Я же говорил тебе, мать твою, говорил, — затараторил маг с ужасающе нервной интонацией, — говорил, что тебе нельзя возвращаться со мной в Токио. Ты хоть представляешь, какой опасности подвергаешь себя? Почему ты, блять, меня не слушаешь? Почему… ОТВЕЧАЙ!  Инумаки успевает невнятно пискнуть, прежде чем чувствует затылком не самое нежное прикосновение со стволом дерева. Более того, холодные, мокрые от пота и крови пальцы чуть не сворачивают челюсть, в которую наспех вцепились. Заклинатель еле дышит, но смотрит в пустые синие глаза, которые отображают невесть что.  И было бы странно, если после всего произошедшего, они отображали бы хоть что-то.  Впрочем, так же быстро, как парень выпал из реальности, он распахивает глаза и отдергивает руку от чужой челюсти, точно от горячей сковороды.  — Извини, я…  Взгляд Тоге был расфокусированно устремлен куда-то за спину магу, словно он там что-то лениво высматривал. От боли, потери крови или разочарования – думает Оккоцу, поэтому продолжает сыпать извинения.  В дожде и тумане было действительно сложно разглядеть чей-то долговязый силуэт; но безумно знакомая, знакомая до боли, могущественная энергия, которая казалась теперь совсем чужой – а как иначе? Инумаки настолько привык жить, будучи пропитанным энергией Темного Судьи, буквально знать ее на вкус – поэтому любая другая аура такой же силы была ужасно инородной и непривычной, сеющей по телу холодную тревогу.  — Милый, прости меня, давай, поднимайся, пошли, я перенесу тебя в безопасное место, я… — Юта!  Перебивая неразборчивый словесный салат возлюбленного, Инумаки показывает пальцем вперед.  Поздно.  Маг успевает только слегка повернуть голову, не успевая давить свои самые худшие догадки. Как только остекленевшие глаза ослепляет белая шевелюра, Юта молниеносно вскакивает, защищающе закрывая спиной заклинателя.  — Ну привет, Оккоцу Юта.  Радостный, как зверь, загнавший свою добычу в угол – Годжо Сатору собственной персоной.  Теперь магу было ясно, куда он денет всю накопившуюся разом ярость. Шок сменяется высоким градусом злобы, словно это Годжо был виноват в разорении кладбища – не думая ни о чем, Юта достает меч из ножен и взмахивает рукой, призывая Рику – он вспомнил, какой на самом деле является бестолочью, раз забыл сменить кольцо на безопасное; совершенно ожидаемо, что Сатору так быстро обнаружил их, однако был в этой оплошности и плюс: не пришлось мешкать с печатью-шкатулкой, что помогала сдерживать всю его проклятую энергию, помещенную в украшение.  Рика налетает на Годжо, замахиваясь когтистой лапой, но неизбежно ударяет в невидимый барьер, созданный техникой бесконечности. Она наносит еще удар, и еще – будто пробует пробить стену своими силами, прежде чем раскроет надежно утаенный, сокрушительный козырь. Мамору рассказывал, как работает способность сильнейшего, о всех ее формах: силе отталкивания, она же «красный»; силе притягивания – «синий».  И Годжо догадывался, что Оккоцу не настолько дурак, чтобы лезть в передрягу без минимальных знаний о вражеской технике. Мужчина без особого труда отталкивает Рику барьером Безграничности – проклятие откидывает на несколько метров вперед. Рьяная битва с сильнейшим могла быть допущена только в трех случаях: самый вероятный, первый – Юта пытается отвлечь Годжо и сбежать; второй – Юта впал в конкретное отчаяние; третий – Юта, все-таки, полный идиот.  Шаман, чувствуя, как сильно Рика ударяется о непроглядную крону высокого дерева, сдерживается, чтобы не смыкать челюсть до того, пока у него не раскрошатся зубы – и идет в атаку. Несмотря на летальную травму, Инумаки поднимается и так же, как его любимый, бросается в бой.  Сатору предательское поведение своего подчиненного ничуть не смущает: он невозмутимо продолжает отражать атаки.  Пусть шесть глаз никогда не обманывали Годжо, от молниеносных атак двух хорошо подготовленных человек, еще и замечательно сработанных, что дрались слаженно и очень опасно – взор рябило, словно помехами на старом телевизоре. Оккоцу ожидаемо держался на дистанции, а юркого Тоге снова сменяет Рика, подбираясь настолько близко, насколько позволял барьер недосягаемости.  Это довольно дешевая обманка – ручное существо обладало здоровым размером и закрывало большую часть спектра видимости; более того, оно ощущалось отчетливее, нежели ее владелец, что был более нейтральным по балансу энергий. Несмотря на это, Годжо легко прочел следующую атаку Юты – приближение вплотную было очевидным, но к чему это, если он тут же будет отброшен? — Узнаешь катану?  Юта спрашивает таким холодным и коварным тоном, каким, наверное, не говорил никогда в жизни. Он делает искусный замах, будто учился искусству боя мечом всю жизнь; а руки были отвердевшими, чтобы удар получился еще более мощным.  Маг ударяет по барьеру, и тот разбивается, словно пустая банка; а от осколков безграничности на земле танцует радужный отблеск.  — Реверсивная катана возмездия, — Сатору отшатывается на пару шагов, безумно улыбаясь, — просто невероятно…  «Ты – потомок клана Сугавара» – заключает мужчина, разом обосновав всю аномальную силу соперника, а также наличие у него исключительного магического инвентаря. Его катана, простенькая на первый взгляд, была способна обнулить даже обратную технику, но долгое время хранилась в семейном алтаре, потому что научиться владеть ей – поистине тяжелая задача даже для мага особого уровня. Отмена чужой техники требовала затрачивания колоссального количества энергии и концентрации, при неумелом обращении эффект обнуления мог оборачиваться против пользователя, поэтому это оружие даже в какой-то момент запечатали; девятнадцатилетний Юта очень долго сидел над мудреным механизмом, понимая, что внутри защитной оболочки скрывается настоящее сокровище.  Постоянные тренировки и даже сон рядом с катаной не прошли даром: меч врезается в плечо Сатору, хоть он незамедлительно хватает рукоять оружия, которую Оккоцу сжимал очень крепко, и сокрушительно опрокидывает на землю, так, что Юта чувствует хруст позвонков. Сжимая зубы от боли, маг отвечает прямым ударом ногой в лицо – белая подошва, испачканная в земле, скользит по чужой щеке мощным, жгучим ударом.  — Даже не пытайся использовать «красный» или «синий», если не хочешь, чтобы я их скопировал, — поднимаясь на обе и отряхивая меч от крови, подтрунивает Оккоцу.  — Как скажешь, Судья.  Вопреки тому, о чем его только что предупредили, Годжо все же применяет «синий», поднимая в воздух разрушенную плитку, ветки деревьев и другой мусор, что по случайности попал в радиус.  Счастью Юты не было предела: одна техника сильнейшего была в его кармане – так он думал сначала. Наспех отразив поток разрушительной субстанции с помощью Рики – не без получения урона, разумеется – Оккоцу складывает пальцы в уже известном жесте и кричит заклинание.  — Техника прямого вращения: синий! Но вместо потока внезапно притянувшихся друг к другу частиц, что фатально сеяли разрушение во все, чего коснутся, Судья увидел примерно… Ничего.  Через оглохшие уши клинком проходит свистящий ветер.  Счастливый оскал Сатору был прямо противоположен шокированной физиономии парня. Он все делал так, как раньше: увидел, почувствовал, правильно применил – но скопировать чужую технику у него впервые не получилось.  Юта громко ругается, отбросив идею о заимствовании способностей, и продолжает рубить мечом все, что в него прилетает. Подступившись к мужчине, он проходится по тонкому, треснувшему льду: даже без барьера попасть в разыгравшегося мага было крайне трудно. Губы жгла кровь, которая лилась то ли из рассеченной брови, то ли из разбитого носа; правая рука отдавала болью, потому что, по ощущениям, была вывихнута после маневренного броска Сатору. Но желание закончить битву с результатом в свою сторону и защитить Инумаки было куда важнее.  Поэтому Юта сражался. Без тени страха.  Годжо был чертовски крепок и физически развит; разница в росте, что достигала около 20 сантиметров, шла ему только на пользу. Конечности беловолосого были длиннее, чем у Оккоцу, еще и двигались намного резче, поэтому Юте приходилось укреплять тело броней, что неплохо сжирало силы. Он понимал, что использовать расширение территории – словно попасть в эксперимент Шредингера, где есть всего два исхода и они равны по вероятности выпадания: либо он отдаст все силы и победит, либо не сможет одолеть шамана внутри территории, и всему настанет конец.  Он много получал в лицо и много ударял противника: через время они оба были похожи на изрезанные красные полотна. Силы заканчивались со стремительной скоростью, но мотивация вылезала настолько вперед, что Юта и сам вошел в безудержный азарт. Организм изнывал, а голова работала на автоматизмах – это было похоже на схватку яростных, диких животных.  Но в какой-то момент горячо и беспокойно размышлять о дальнейшем плане не пришлось: Годжо слегка приостанавливается, когда со спины кто-то аккуратно шепчет.   — Усни.  Обломки ландшафта грохаются о землю. Сапфировые глаза медленно закрываются. Годжо, напрочь забыв об Инумаки, падает сном, и Тоге заботливо придерживает его голову, которая норовила вот-вот разбиться об асфальт.  — Простите меня, учитель.  Юноша аккуратно укладывает мужчину, когда оторопевший Юта, задыхаясь, подбегает к ним.  — Умничка, Тоге, — помогая возлюбленному встать, хвалит парень, — Времени думать нет, используем Рику. Скорее, уходим.  Пока Оккоцу возился с проклятием, он торопливо разговаривал сам с собой. Было очевидно, что это какая-то патологическая речевая привычка, выступавшая защитной реакцией в моменты острого стресса; Тоге наблюдал это пару раз, поэтому слушал его болтовню вполуха.  — Блять, я думал, что нам конец. Этот мудак мог вызвать помощников из техникума… Скорее, скорее… Вот так… Инумаки неуверенно оборачивался к неподвижно лежащему Годжо, испытывая очень неоднозначные чувства. Этот человек в самом деле был ему слишком ценен, потому что был рядом непрерывно на протяжении целых семи лет; он научил Тоге всему, чем маг сейчас сам орудует; научил управлять своей силой и даже говорить безопасные слова. Заклинатель всегда считал его по справедливости самым сильным и часто воображал в голове их возможную битву – каждая такая фантазия заканчивалась поражением. Ведь серьезно? Проклятая речь против бесконечности гения тактики? Стоп.  А ведь правда.  Разве мог сильнейший шаман пасть от… такого? В смысле, от проклятой речи, которой он превосходно противостоял, потому что лично воспитывал Инумаки, а значит, все время учился и сам? Тоге медленно подходит обратно к Годжо, наклоняется близко к его лицу; проверяет ровное, глубокое дыхание. Нос щекочет приятный шлейф знакомого дорогого одеколона, которому Сатору со студенческих лет был верен.  — Годжо, Вы…  «Притворяетесь?» – крутится отголосками в голове последнее слово, которое, почему-то, очень страшно произнести.  — Пожалуйста, не преследуйте нас. Это последнее, о чем я Вас попрошу, — осторожно шепчет Инумаки, так, чтобы единственный, кто мог услышать просьбу, был Сатору.  — Чего ты там мешкаешь? Тоге, бегом! Инумаки бросает последний сомневающийся взгляд на спящего Годжо и бежит в сторону Рики. Наспех хватается за протянутую руку Юты, давя в горле панику, быстро взбирается на существо и крепко сжимает, как в прошлом, потрепанную одежду, в этот раз белого цвета. Тоге хочет плакать, когда они взмывают вверх, потому что чувствовал: что-то было совсем не так.  — Техника пустоты… Тоге, вовремя заприметив зашевелившегося учителя, умоляюще тянет Оккоцу за одежду.  — Фиолетовый.  Все было как в тумане. Заклинатель ощущает толчок ладонью прямо в центр груди, произведенный с такой силой, что Тоге разжимает кулак и отпускает чужую куртку; оставаться на Рике, что из-за набора высоты держала почти вертикальное положение, более не было возможно; когда Инумаки падал, он успел разглядеть выражение лица Юты: юноша впервые видел его настолько удивленным и испуганным.  А дальше – невообразимый поток силы, что-то вроде лилового урагана, попадающий прямо по цели.  Тоге ударился так тяжело, что из глаз посыпались искры; он почувствовал хруст где-то аж в горле, прежде чем насильно приподнялся, насколько мог, используя одну имеющуюся руку.  Поднятый пылью, весь асфальт был залит фиолетовой дымящейся кровью, тяжело мешающейся с красным. Взгляд чуть поодаль – Рика мертвым грузом лежала, смертно раскинув лапы, словно растерзанное животное.  — Рика… Юта… Юта был недалеко, но заклинатель терял его из поля зрения каждые две секунды, потому что вся картина была крайне нечеткой. Парень, одежда которого была до нитки промочена багровым, замученно падает на колени рядом с лежащим чудищем. Все что он мог, потеряв часть торса из-за виртуальной массы потока частиц, это – сплевывая порции крови, прощально погладить морду проклятия, что всегда преданно шло с ним бок о бок.  Слезы не хотели выделяться из глаз. Они уходили вместе с красной жидкостью, что неустанно плескала из огромных, фатальных разрезов на теле.  — Спасибо, что всегда была рядом со мной, Рика. Спи спокойно.  Неутихающе манило упасть. Когда проклятие исчезло, обратившись черным пеплом, Оккоцу чуть не ударился подбородком об асфальт, не выдержав вес собственного тела. Было даже смешно думать о том, что он сможет продолжать битву – Юта не знал точно, откуда появилась Рика, но то, что она представляла собой внешний резерв доброй части его сил, являлось очевидным.  Шаман прикладывает огромные усилия, чтобы развернуться и поискать глазами Тоге, хотя бы понять перед собственной смертью, что с ним произошло; но видит впереди только нахальную рожу непобедимого Годжо.  — Твое заключение было лишь вопросом времени, парень.  Хрипло выдыхая воздух и задерживая во рту всплески крови, Юта опирается ладонью о землю, ехидно улыбаясь – если бы не восстановление тканей с помощью кислорода, он давно бы уже рухнул лицом вниз. Однако как бы не хотелось спрятать полумертвый взгляд, потому что голова стала свинцовой, отворачиваться от Сатору маг не смел.  — То есть, ты не убьешь меня прямо сейчас, урод? Какой же ныне комиссариат милейший, раз дали мне время на передержку.  — Так ты осведомлен о нашей верхушке? — Немного, — Юта сплевывает кровь. — Тяжело не знать об этих идиотах.  — Многие из этих «идиотов» считают, что ты делал все по справедливости.  — Похер.  Сатору хмыкает, делая пару шагов вперед. — Для преступника такого уровня ты довольно туп. Умалять твоих достоинств я не буду, — Годжо вскидывает ладонь возле своего лица, — Множество ценных магических артефактов – бинты, шкатулка-вместилище, что смогла сдержать твою бешеную силищу, проклятое оружие особого ранга – и они вовсе не краденные, я прав? Так еще и, по моим ощущениям, резерв твоей проклятой энергии практически бесконечен. Именно поэтому ты можешь копировать чужие техники – просто лепишь из своей энергии, как из пластилина, любую форму. Это так? — Я не знаю, — с тихим надрывом, честно отзывается парень, — Мне все равно. Я просто умею это делать. Но… С тобой это не сработало.  Техника Годжо действительно была настолько витиеватой, ювелирно отработанной, что скопировать ее было попросту невозможно. Она была сложна по структуре, у нее был тяжелый выход и, казалось, каждая характеристика этой способности настолько же неизведанна, насколько и бесконечна. Оккоцу понял это с большой задержкой, которая стоила ему буквально всего.  — Тем не менее, твои способности, основанные на одной лишь силе, не смогли тебе помочь – слишком много ты допустил оплошностей. Преступный мир – это не для тебя.  Сатору молчит с секунду, потом подходит еще ближе.  — Но я считаю, что исправиться никогда не поздно.  Оккоцу верил, что идеала не существует как такового. Он знал, что допустил большое количество ошибок, знал, чем это может ему аукнуться. Но агрессия и скорбь настолько переполняли его тело и разум, беря свое начало от далекого детства, что он попросту не видел иного выхода, как отыгрываться на других мудаках.  А уж когда такому человеку буквально с небес падают сверхъестественные способности, он просто не может не воспользоваться этим.  И все мощные магические предметы действительно не были чужими; объяснение силы такого уровня лежало в генах – предки Юты были выходцами из мощнейшего клана своего времени, а то, что маг еще в юности смог найти заброшенный родовой дом, находившийся в Киото, и забрать все, что по праву принадлежало ему, было вполне логичным исходом.  Юта никогда не был плохим. Ему просто не повезло быть проклятым и благословленным одновременно.  Исправиться? Исправиться. Разве он заслуживает снисхождения, а не моментальной казни? Парень словно желал, чтобы его наконец поймали, и он ответил за содеянное.  Ответил ровно так же, как отвечали за свои поступки все люди, которых он убил.  Именно поэтому он выбрал для себя такое имя, что было самым очевидным, хоть и с толикой символизма. Именно поэтому подчистил информацию о себе, но не о своей усопшей матери. Именно поэтому влюбился в Тоге, хотя для собственной безопасности обязан был холодно держаться всех окружающих людей, или прибить того, кто по случайности стал ему близок, в конце концов.  Но, разумеется, предугадать все не представлялось возможным. Он настолько увлекся, что не просчитал произошедшее – ведь еще в той подворотне Юта оставил много своей крови. Была куча недостатков – во-первых, его кровь смешалась с чужой – и Тоге, и Мамору, но вот разложить их на составляющие в лаборатории не было большой проблемой – стоит благодарить то ли руку мастера, то ли чью-то интересную технику; и даже такой случай Годжо смог предвидеть – поэтому все его работники сдавали биоматериал, отпечатки пальцев и прочую лабуду, заключая контракт с компанией.  Когда маги-медики безошибочно установили генетические коды своих коллег, остался последний, неизвестный, и он совершенно точно принадлежал Судье. Больше это не было поиском по огромному количеству людей: гены, особенно – отвечающие фенотипу, не могли не подтверждать поразительное сходство Юты и Джун Оккоцу, протоколы о которой хранились в архиве и содержали значительную часть информации о времени смерти, состоянии здоровья и прочих признаках.  Установить мотивы Судьи, тем не менее, было не так просто – все строилось на предположении. Годжо мог только догадываться, что большая часть убийств связана с тяжелой травмой, которая затрагивала родителя Юты; провести отвратительную авантюру в виде надругательства над могилами также являлось чем-то крайне рискованным и неправильным, после чего мужчина еще долго молился. Тут на помощь пришел старый друг с большой любовью к просчитыванию вероятностей, который подтвердил, что правдивость полученной теории и успех плана близились примерно к 80%, более того: фактически, это был единственный способ выманить Юту, где бы он не прятался.  — Слушай, а ты знал, — Годжо присаживается напротив медленно умирающего, вымотанного Юты, — что Рика – это ты сам? — Что ты, мать твою, несешь? — Это проклятие – не Джун Оккоцу, как ты, возможно, думал. Я чувствую, что энергия Рики и твоя – одно и то же, просто в разной… хм, насыщенности. Она ведь делала все, о чем ты задумывался, ты мог управлять ей мысленно, верно? Оккоцу отвечает на этот вопрос еле-еле, невнятно, что-то в стиле «иди нахуй», изо всех сил стараясь не закрывать глаза.  Заклинатель смотрел на это все со стороны, словно наблюдал за нескончаемым страшным сном. Великолепной удачей он счел то, что катана Юты улетела прямо в его сторону; Тоге хватается за меч, как за единственную способность исправить ситуацию.  — Инумаки, ты бы лучше присел. У тебя очень сильно повреждено горло... Ты так и умереть можешь.  Боль в горле действительно отличалась от всего того, что юноша чувствовал ранее – эта боль была в разы серьезнее и ощущалась предвестником, как минимум, потери сознания, как максимум – мучительной смерти. На ощупь кадык сильно деформировался от падения, отчего стало сложнее дышать, а соответственно – держать разум и тело в порядке. Но стоит отдать должное ранее убитому ядовитому проклятию – Инумаки понимал, что еще немного он в силах продержаться.  Он медленно замахивается, словно держал рукой не катану, а тяжелую кувалду; вместо разрезания чужой плоти меч разрезает воздух. Все в теле кричит болью – похоже, что сломан не только голосовой аппарат, но и пара ребер, бедро и, возможно, ключица.  Но юноша продолжает рьяно атаковать, один удар все же попадает по цели – намеренно или нет. Тоге бьет рукоятью катаны в висок Годжо, держась за само лезвие и неизбежно раня ладонь; но прежде чем сталкивает оружие с чужой головой, получает кошмарно болючий удар под дых.  Годжо придерживает заклинателя за одежду, чтобы тот не упал, потому что ноги стали ватными.  — Инумаки, пожалуйста, сдайся. Оккоцу уже отключился, и не в силах латать себя обратной техникой, а на себе ты его не утащишь. Все кончено.  «Еще нет».  — Расширение территории, — сложив кисть в неизвестном магу жесте, хрипит юноша, — Безмолвие бушующего океана.