1.1 прогулка среди могил
7 июля 2024 г., 09:07
Мёртвый лес к себе зовёт,
В чаще тёмной и глубокой
Не заблудится лишь тот,
Кто душой не одинок.
Лес одиноких душ и боли,
Столб серебряный стоит,
На нём кот-людоед сидит,
Он пролил немало крови.
В чаще той затихли звуки,
Когти, зубы, даже шерсть.
Кот Баюн запел от скуки,
Показав, что вот, он есть!
Шерсть его — чернее ночи,
Глаза — желтей
полной луны.
Когти он вонзает в плоти
Всех людишек без вины!
На отшибе куща печальных ив и дубов облагораживает сиротливое, убогое кладбище, кругом земля изрыта и холодна. Меж узких тропок гуляет вольный ветер. Словно живое существо, игриво касается каждого надгробья, ограды и креста. Завывает, словно зверь израненный, что в ночи сородичами брошен. Должно быть, знакомится так с душами тех, кто гниёт здесь под тяжестью могильных плит. Погост имеет вид запущенный и застарелый. Деревянный крест покосился и грозит сломить свой стан под гнётом природных стихий. Надпись на нём окончательно стёрлась под влиянием времени. Захоронения иные едва ли могли похвастать процветанием во мраке вечного одиночества. Беспорядочные кучки-островки, наваленные из глины, заросшие бурьяном и обезображенные дождями. Многие могилы выглядят заброшенными и забытыми. Покойные винить не стали бы живых. Ухаживать за местом нужно отпустив печаль и скорбь. Не зная, то ли через день придёт родной, то ли через год, но покойная душа ждёт. К печали разлагающихся тел, в ночи приходит лишь старикашка-гробовщик, а позднее, вслед за ним, эзотерические практики, вандалы. Последние крайне грубо нарушат умиротворения уклад, разгромят плиты, своруют подношения. И мертвецам привычен размеренный существования уклад. В ночи взошла кроваво-алая луна, а звёзды засияли, излучая желтоватый свет. Под мирное угуканье и стрекотание богомолов, протяжно скрипя, откроются погоста ворота. Внутрь прошмыгнуло легонько юное дитя. Гуляя среди старых и вовсе уничтоженных могил, девчушка не испытывала страх, оцепенение. В лунном свете заметен лишь хрупкий силуэт и на лице печальное смятение. По святой залитой тропе фигура перемещалась незаметно. Столь молодого, живого гостя гробница душ увидела впервые. Вмиг поднялся гул из-под могил, и мелкой дрожью вдруг пошла земля; к девчушке купа призраков стремилась, тех, кто после смерти не нашли успокоения. Тихенький шёпот голосов покойных смешался с воем ветра и шорохом листвы. Поближе подлетев и образуя плотное кольцо, вдруг зашумели с новой силой. Звук голосов загробных не слышен всем, но если вдруг услышат — точь-в-точь осиное гнездо. Взор пустых глазниц подробно гостью изучил. И стоило могильным сущностям в сердце запустить ледяные руки, почувствовать, как теплится между рёбер жизни свет, — стало в тот же миг целью её визита. Бывает так, что и живым среди могил дышится свободно. Появляется на погосте одинокая душа, пока ещё живая, и тут же на смену грусти и печали приходит покой, умиротворение. Подобное странно, противоречит всем неписаным законам мироздания. Явление столь необычно и редко, что даже покойным душам осталось в новинку. Между собой таких ласково прозвали «невидимка». В загробном мире это значит одно — подобный человек до боли одинок, и утерян смысл его существования. Блуждает телом среди живых, но чужой, холодный, принятия не находит, а среди мёртвых как дома и вмиг тепло. Мертвец в теле живом, и нет иного объяснения — существуют свой недолгий век в мученьях, найдут покой в момент упокоения. Глядя на буквы и цифры, девчушка всегда представляла похороненного человека, даже если на надгробии есть фотография. Представляла, как он выглядел в жизни, походку, характер, наклонности, хобби. Была ли у него семья и дети, как он вёл себя с ними. Если вдруг удавалось побывать в другой стране или другом городе, старалась посетить местное кладбище под покровом ночи. Было в этом простом действии некоторое таинство. После посещения становилось проще понять местных жителей. По приезде в маленькое поселение Савино одним из первых мест для прогулок выбрала старое кладбище. Благо оно находилось в паре десятков метров от места, где волей случая пришлось остановиться им с мамой. Посёлок такой же старый, почти забытый, и доживало в нём свой век поколение коренных жителей, а молодёжь вся в город стремилась. Пробираясь всё глубже в мёртвую кущу, девчушка не останавливалась, не оборачивалась, будто идя на чей-то зов. Мрак освещала лишь взошедшая луна. Будто бы слабая видимость не мешала ей держать свой ориентир, а являла собой молчаливого спутника на пути к цели. Укрывала собой от зловещих теней, что гудели, кружили, шептали, петляли след в след за гостьей. Покойному живая душа — словно сгусток энергии, горящий плавящий огонёк свечи, оттого и виден за много километров на погосте. Девчушкины ладони холодели до кончиков пальцев, но робко сжимали лямки маленького походного рюкзачка. Две туго сплетённые косы цвета вороньего крыла колыхались при ходьбе и били по хрупким плечам увесистыми бантиками того же цвета. Словно ловя ритм, позвякивал и колокольчик на шее у игрушечной летучей мыши — брелок на правом боку ранца. Вроде бы маленькая деталь, но именно она была огромным напоминанием, что, несмотря на всю загадочность образа и мрачные места прогулок, в глубине нутра она тринадцатилетней ребёнок, смотрит на мир через призму наивности, простоты. Плюшевому спутнику никогда не было скучно в подобных путешествиях. У него всегда по соседству компаньон. Брелок-гранат, та ещё ягода, такой же плюшевый, бездушный, но раза в полтора больше и не создаёт ненужного шума. Именно гранат был неким ярко-красным пятном, заметным акцентом в черноте всего образа, и часто принимал на себя львиную долю внимания. Тяжёлые, массивные берцы шаркали по выжженной земле. Мокрая грязь блестела на строгой шнуровке и клёпках в кроваво-алом свете взошедшей луны. Они исходили немало дорог за всего лишь год службы, обили не один порог и успели устать. Некогда блестящие носы успели потемнеть, а краска на них кое-где облупилась. На местах её сколов образовались махонькие серые пяточки-метки. Ветер моросящей поступью следовал за гостьей. Завывал и легонько подгонял в спину, трепал подол маленького чёрного платьица, играя. Оказавшись на окраине кладбища, ветер усилился. Воздушные порывы с усердием дули в спину. Призывая остановиться, насторожиться, осмотреться внимательнее. Завывая, гудя, звук отдавался в перепонках, заполняя собой поток мыслей, выбивал из тела все остатки тепла. Перебирая холодными пальцами листья одинокой ивы, клонил её усталую голову к земле. В свете кровавой луны в небе пронёсся крупный серо-коричневый силуэт, мягко присел на ветвь дерева и выпустил из изогнутого клюва тушку мёртвой мышки. Тельце камнем шмякнулось на землю, а ночная владычица блеснула жёлтыми глазками-блюдцами, повернула шею вбок, издав безразличное «у-гу-х, угу-х», вспорхнула к звёздам. Заслышав совиный зов, девчушка остановилась у самого конца погоста. Крона пышная, раскидистая, побросала ветви по двум сторонам. Укрывая собой одиноко стоящие вдали от других захоронения. Ветви тихонько шелестели листвой, ласково свисая над простым деревянным крестом. На отсыревшей и почти сгнившей поверхности едва виднелась аккуратно выжженная надпись: «С.С. Давыденко». От креста отделяли всего пара метров и железная оградка. Ограды на кладбище — не попытка отделить одно захоронение от другого, упорядочить тела, а один из негласных способов напомнить, как в действительности тонка грань жизни и смерти. За оградой — мертво, перед — живо, и это единственный правильный порядок мироздания. Хрупкая ладонь легла на холодный металл ограды. Захоронение хоть и было вдали от всех — отшельник, — но тропка к нему истоптана. На могильной земле за оградой совсем недавние подношения от живых. Оперевшись на сгнивающую ножку креста, сидит маленькая фигурка-сова. Её искусственные перья колышутся на ветру. В душе от этого делается уютно, а тело обволакивает покой. Стеклянные глазки столь безжизненны и пусты, но словно совсем не бесцельно сверлят тёмную мрачность ночи. У массивных, когтистых лапок лежит горстка сладостей, а среди них уже остывший трупик мышки. Чуть поодаль от сей картины — пышная охапка бело-алых георгин. Бутоны ещё не тронуты увяданием, а стебли изящны и перевязаны атласной лентой в бантик голубоватого оттенка. Соцветия мирно покоились на конверте белоснежного цвета, но уголок его был испачкан в грязи, виднелась нечёткая надпись. Сжав сильнее металлические прутья ограды, девчушка постаралась перегнуться и прочитать, но сфокусировать зрение не вышло. В свете луны допустимо было разглядеть силуэты, гравюры на могильных крестах, но не столь мельчайшую деталь. Сняв с плеч рюкзак, девчушка расстегнула молнию. С пару секунд порыскала в глубинах вещицы и выудила оттуда кручёную свечу и зажигалку. Словно всё понимая, ветер утих и стал спокойным, тёплым, почти ласковым. Щелчок пьезы — и фитиль охвачен огнём. Вновь прогнувшись в спине, наклонилась через ограду, держась одной рукой и ловя равновесие. Трепетно держа свечу сбоку и поодаль от себя, силилась вглядеться и понять смысл написанного. В пляшущем жёлто-оранжевом пламени удалось разглядеть буквы. Почерк опрятный, символы нежно, без особого нажима выведены на бумаге стройным порядком, женской руки. «прости, любимый, я должна была подарить лучшие дни, но ты ушёл раньше, чем они успели начаться…» Фиолетовые чернила растеклись по поверхности бумаги, раскрывая чужие самые сокровенные тайны. Закруглённые углы символов выдавали утончённую и ранимую натуру писавшей. Незнакомка явно потеряла возлюбленного и по сей день сложно переживала утрату. Девчушка приходила на кладбище не только чтобы познакомиться с мертвецами, но и в моменты особого одиночества, когда среди живых оставаться становилось просто немыслимо. На погосте её укутывал покой, а умиротворение словно растекалось по венам. Приходя, равно как сейчас, делилась переживаниями и секретами. Вмиг накатила волна грусти и стыда. Печётся о своих сокровенных мыслях, но чужие не смогла укрыть от любопытства. — Прости-прости… — шевеля одними губами, промолвила девчушка, в неловкости отстраняясь от металла ограды. Спешно затушила свечу, снова погрузилась во мрак тихой ночи, когда спрятала её в рюкзак. Закрыла глаза и стала покорно вслушиваться в весенний шорох листьев. Ветер ласкающе прошёлся по округлым румяным щекам. Звуки снова слились в неповторимую симфонию голосов. — Не кори себя, дитя… — в шуме ветра стали проявляться едва различимые слова, — у тебя просто пытливый ум, а испытывать интерес — замечательно в твоём возрасте! — Тембр голоса совершенно очевидно женский, добрый и отдалённо знакомый. — Да, за ночь знаешь сколько типов тут бродит? — вмешался резвый голос, и в его неестественной скрипучести таилась зловещая нотка издёвки над предшественниками. — Не кладбище, а проходной двор. — Голос хрипло рассмеялся и, покашляв, добавил: — Но ты из всех, честно, самая приятная! — Тембр парнишки был словно живой, искрящийся позитивом. — Сава, замолкни немедленно. — Глубокий, низкий голос слегка превысил ноту и ударил по девичьим перепонкам. Громогласный вопль затих на долю секунды, а после продолжился новым валом: — Голова от тебя раскалывается с прошлого рассвета! Речь так чётко резонировала с гудением ветра, что заполняла собой всё пространство. От неожиданности девчушка поморщилась, съёжилась и отступила на шаг, сжав кулачки. — Сам умолкни, — процедила сквозь зубы, — уши только ноют от тебя! Раздался звонкий смех малышки. В переливе смешинок угадывался юный образ девчонки лет семи. — Сава, — воскликнула она тотчас, — смотри, как гостья лихо осадила нашего старейшину! — вновь игриво залилась беззаботным смехом девчонка. – Нихера себе! — восторженно воскликнул уже знакомый искрящийся тембр. — Ты нас слышишь? — В вопросе угадывалась улыбка. — Ты эта… Как там говорят… «Невидимка»? — В разум не возьму, о чём толкуешь, — с улыбкой задорно отозвалась девчушка и переспросила, нахмурив брови: — «Невидимка»? — «Наши» так зовут тех, кто жив, но на кладбище, среди мёртвых, как дома. Я сам не встречал, но говорят, они души видят и слышат, — радостно и сбивчиво объяснял голос из гудения ветра. — Не знаю, правда, — слабо хихикнула девчушка. — Лет с пяти брожу в астрале и слышу голоса, — скромно призналась, теребя пальчиками подол платья, — мама говорит, не все способны, но я особенная… — Голос пропитался нотками грусти. — Занятно, — хмыкнул грубый тембр, — дитя знает астрал. Способный ребёнок или… — озадачился низкий голос, — у тебя была клиническая смерть, милая? — Знаю, люди, пережившие это… — смутилась и поджала губы, с трудом говоря дальше, продолжила: — могут путешествовать в астрале и слышать больше, но я… — девчушка замолчала, вслушиваясь в шум листвы, — рождена особенной. — Как зовут тебя, дитя? — спросил мягкий женский голос. — Саманта… В робком дрожании голоса читалась детская натура и страх перед неизвестностью. — Сколько тебе земных лет, Саманта? — донеслось из темноты, и были в этом чарующем женском звучании голоса теплота и уют. — Тринад-цать… — заикнулась Саманта, не ожидая, что ей и впрямь души устроят допрос. — Столь юна, а всё естество кричит об одиночестве. Леди, но печаль уже проникла в сердце. Мне так жаль тебя, милая… — Грубый глубокий тембр вмиг сменился на ласковый, полный снисхождения. — У меня есть мать! — топнула ножкой Саманта, протестуя. — Просто… — В горле перекатился колючий ком. — Просто ты ей не нужна. Ты для неё лишь способ заявить о себе, достигнуть выгоды. Ветер вновь зазвучал зловеще, а слова били по перепонкам, принося муки. — Не слушай, — тихо прошептал детский голос, — старейшина всегда такой ворчун, но это от большой обиды на свой род живых, а детей любит. — Нет, доля правды в его словах присутствует. — Чёрные реснички дрожали в алом отсвете луны. — Мама не желает замечать настоящую меня. Сколько себя помню, мы таскаемся по всяким кастингам и фотосессиям. Не помню, чтобы мне позволительно было играть, бегать или дурачиться. Саманта шмыгнула носиком, и по щеке скатилась маленькая горячая слезинка, её тут же стыдливо смахнули миниатюрные пальчики. — Не плачь дитя, — вернулся приятный женский голос, — не стыдись слёз пролитых. На плечи будто легла чужая ладонь, и некто незримый заботливо прижимал к груди. По макушке прошлась холодная волна, словно невидимый дух трепетно перебирал каждую прядь. — Да, не плачь, — подбадривал озорной голос. — Представь, как ты крута! Многие не могут и живых слышать, жить с ними в ладу, а ты — другое дело! — В разуме вновь оглушительно зазвучал скрипучий смех. — Саманта, хочешь, стану твоим другом? Только не забывай приходить ко мне на могилку. Приноси побольше пряников вишнёвых, а то я привереда! Прекращай угрюмо тут тухнуть. Открой глаза, а я покажусь тебе. Слова звучали так чётко, игриво и по-живому, что мурашки пошли по спине. Саманта смело шагнула вперёд и распахнула глаза. Правее гниющего креста высился молочно-белый прозрачный силуэт. Едва узнаваемы черты болезненно худого тела. Руки-плети торчали из лохмотьев, некогда бывших рубашкой. На прозрачной коже запястий виднелись незаживающие гниющие раны и кровоточащие стигматы. Ноги покрывало подобие брюк, но по правде — всё то же рваньё. Исхудалые, впалые скулы, прикрытые тонкой полоской редкой, но ухоженной бороды. Копна густых тёмных волос аккуратно спадала на плечи и прикрывала собой слегка оттопыренный заметный овал ушей. Под чётким очертанием бровей — выразительные глаза миндалевидной формы, достаточно большие, чтобы заметить в их серо-голубых омутах проблеск озорства. Почти идеальной формы нос слегка вздёрнут к небу, под ним — редеющий островок усов. Пухлые губы застыли в по-детски беззаботной очаровательной улыбке. Шея оголена, поблёскивает в лунном свете глубокой раной-полосой. Из неё слабым потоком льётся не прекращающий движение ручей густой тёмной жидкости. — Ой! — резко крикнула Саманта, прикрыв губы руками. — Ты… — Самый красивый на «том» свете, да? — гордо спросил озорной голос, а затем снова скрипуче захихикал. Призрачное лицо не изменилось. Оно словно навеки застыло в одном выражении, а эмоции передавали лишь отзвуки ветра. — Фы-ы-ыр, — вмешался грубый баритон. — Я бы с этим поспорил. Покрасивее видали мои глаза. Саманта была уверена, всей кожей ощутила: некто закатил глаза в саркастической манере. — Ты… Ты выглядишь… — Стараясь подобрать слова, Саманта медлила. Не хотелось обидеть нового друга. Задеть чувства мёртвых почти так же легко, как и живых. — Достаточно… — Мёртво, — поспешил закончить за неё. – Заметил, но астральная оболочка — всё, что у меня есть на ближайший десяток лет, а там и раны затянутся. В звучании ветра слышались нотки тоскливого завывания. — Артём обещал научить меня исцелять души. Думаю, тебе не нужно будет ждать столько времени, — поспешила подбодрить, — я помогу тебе выглядеть лучше. — Артём? — воодушевился голос. — Её старший товарищ, — объяснил грубый баритон. — Встретились недавно, но их связь уже крепка, словно протекает по роду. Необычный парень и со всей готовностью заменяет для дитя отцовское плечо. На его груди цветёт ярко-алый плод пророчества. — Ага, — согласилась Саманта, — только он и видит во мне ребёнка. Мама заставляет участвовать меня в шоу для необычных людей. На нём я с ним и познакомилась. Мы прибыли в эту деревню, чтобы участвовать в очередном испытании. В перерывах между съёмками Артём приносит мне сладости, всякую приятную мелочёвку. — Саманта просияла слабой улыбкой, мимолётный взгляд скользнул по брелкам на рюкзаке. — Накануне ссорились с мамой, в ночи от обиды я сбежала сюда. Не хочу больше испытаний, проверок на прочность, но она меня не слышит. Мне нужен маленький пушистый чёрный комочек с жёлтыми глазами и острыми коготками. Из-за моих способностей не могу найти общий язык со сверстниками — меня боятся. Один выход — домашний любимец, но мама ничего и слышать о нём не желает. Из леса на окраине погоста стала доноситься какофония звуков предсмертных агоний, мук и страданий. Всё слилось в единую мелодию, являя собой саму гармонию в общем потоке. Слушать её было так сладостно и чарующе, что мгновенно потянуло в сон. Тело глубже погружалось в безмятежный транс, а глаза стал застилать плотный серый туман. В плену тумана легко и спокойно — сбывались самые смелые грёзы. Разум накрыло лёгкое головокружение. Ноги сами собой понесли обмякшую, податливую плоть Саманты в глубь чащобы.
