Быть собой

      Возвратиться домой(и когда только он успел обозначить это временное пристанище как "дом"?) было приятно.       Несмотря на до конца не отступившую слабость, диету, раздражающе здоровый десятичасовой сон и Аль-Хайтама в роли мнительной няньки, контролирующего жизнь архитектора от момента пробуждения отвратительно ранним утром до по-больничному стабильного отбоя в 22.00 и периодически заглядывающего посреди ночи проверить его состояние.       Иногда Кавеху казалось, будто вернувшись к обычной, чуть более размеренной и нормальной жизни, он чувствовал себя умирающим больше, чем бессильно валяясь у алтаря в пустынном святилище. Там существовал хотя бы призрачный шанс самостоятельно влиять на судьбу, в то время как здесь ровно в 8.00 на пороге комнаты возникал сосед, задававший дежурные вопросы о самочувствии, со всей тщательностью измерявший пульс и поначалу даже предлагавший помощь с переодеванием и водными процедурами.       Дальше всё шло по тошнотворно выверенному расписанию, где значилось шестиразовое питание и - привилегия старушек - послеобеденный сон.        Кавех на стенку был готов лезть от однообразия такого существования, рискуя умереть со скуки раньше, чем будет признан здоровым.       Аль-Хайтам, вполне ожидаемо, отнёсся к естественным для большинства людей проявлениям заботы о приболевшем друге, как к ответственному заданию - продумал до мелочей, проявив максимум собранности и усердия. Кавех мог бы поклясться: где-то в комнате у хозяина дома, наверняка, имелся дневник наблюдений за больным с полным описанием его состояния на каждую конкретную дату.       Кроме того, секретарь, за время службы не взявший ни дня отгула по причине собственного недомогания, организовал себе двухнедельный отпуск, чтобы приглядывать за Кавехом.       И эти четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут были самыми изнурительными и долгими в жизни архитектора.       Нет, они вовсе не ссорились на каждом шагу, как случалось раньше - Кавеху ведь противопоказано было волноваться. Даже болезненную тему безрассудного использования опасного артефакта и ещё более опрометчивого от него избавления Хайтам ни разу не поднимал, казалось, в полной мере удовлетворившись больше напоминавшим сухой отчёт рассказом Кавеха, озвученным для матр.       Подолгу игнорировать друг друга, опять же, как бывало прежде, они тоже не могли - сложно не замечать, и тем более избегать человека, имеющего свободный доступ в твою комнату под предлогом "вдруг тебе внезапно станет плохо" и следящего, чтобы ты вовремя ел и принимал лекарства.       Нет. Ничего из перечисленного. Напротив, они просто спокойно жили, и отчего-то это раздражало гораздо больше привычной конфронтации.        Возможно потому, что Аль-Хайтам был везде - умудрился проникнуть своей заботой в каждое движение соседа. И если так случалось, что движение это оказывалось самую малость неловким - подстраховывал.        Стоило Кавеху побледнеть - звучал вопрос о самочувствии, стоило почувствовать легкую слабость, или резко встав, покачнуться - руки Аль-Хайтама уже придерживали его за плечи, а невозможный бирюзовый взгляд наполнялся тревогой, от чего сердце архитектора трепетом заходилось в груди. Этот взгляд просто нереально было выносить на трезвую голову, а она, как назло, оставалась таковой постоянно - Кавеху ведь нельзя было ни грамма спиртного, и даже кофе дозволялся в количествах, не совместимых с нормальной жизнедеятельностью привыкшего к круглосуточной кофеиновой бодрости организма.        Но мучительней всего для Кавеха было признаться себе, что ему... нравилось.       И страхующие головокружение сильные руки, и нежность изящных пальцев у него на запястьях, и искреннее беспокойство в глазах, и вовремя наброшенный на плечи плед, и нарезанные дольками фрукты, и терпкий чай, остуженный ровно до той температуры, когда переставал обжигать, но приятно согревал горло, и даже напоминания оторваться от работы ради лекарств или перекуса.        Всё это было непривычно, волнующе и приятно. Пусть поначалу Кавех с переменным успехом отыгрывал неприятие и безразличие, самому себе он не мог долго лгать - такой Аль-Хайтам заставлял его таять одним своим присутствием.        Местами чрезмерная, иногда раздражающе навязчивая, забота секретаря, на самом деле, позволила наконец-то выдохнуть и немного расслабиться. Словно укрыла от остального мира, даруя возможность побыть просто Кави - ярким и светлым мальчиком, не обязанным что-то кому-то доказывать и платить по выставленным судьбой и кредиторами счетам, преступно обменивая здоровье на признание общества и деньги.       И просто быть оказалось невероятно приятно, легко, естественно, но ещё... пугающе небезопасно. Кавех отчаянно не хотел привыкать, зная, что хрупкий баланс их соседства(или уже можно во всеуслышание называть это дружбой?) не продлится вечно, и потому мечтал, чтобы отпуск Аль-Хайтама поскорее закончился.        Желательно до того, как уютный кокон тихой и размеренной, безмятежной жизни, полностью поглотит его прежнюю яркую, пусть и нездоровую, личность.       Аль-Хайтам бы никогда не поверил, что первый после отпуска рабочий день станет таким испытанием. Будто мало ему было переживаний и двух недель изматывающей ответственностью опеки над соседом, секретарь, и оказавшись в уединении личного кабинета, не мог отделаться от мысли "как там Кавех".        Стоило признать, что с самого начала основной причиной нежелания брать на себя присмотр за архитектором было именно это, никак не оформляющееся во что-то конкретное, чувство.       Прежде он подобного не испытывал, но тщательно проанализировав собственные мысли и поведение, сделал вывод, что там, в древнем святилище посреди пустыни в его голове что-то бесповоротно переключилось, если не сказать, сломалось. Более того, не взирая на прошедшее с момента спасения Кавеха время, избавиться от этой травмы не выходило.       Выработанный за годы службы в Академии самоконтроль и умение сохранять трезвость рассудка в любой ситуации оставили его, как только на кон встала жизнь архитектора. Впервые со времён отрочества Хайтам испытывал столь сильные эмоции. Они вырвались откуда-то из глубины души, и совершенно не желали подчиняться здравомыслию, напротив - тревожили разум, мешали сосредоточиться, вынуждали действовать импульсивно и странно.        Объективно говоря, Кавех быстро шёл на поправку: рана на руке затягивалась, обещая оставить на память лишь тонкий кривоватый шрам, вес постепенно рос, цвет лица улучшался, сердце и другие системы организма, со слов Тигнари, приходили в норму. Но стоило краске на секунду сойти с лица архитектора, Аль-Хайтама разрывало от желания немедленно уложить того в постель и вызвать врача.       Безусловно, он пытался сдерживаться, но вопреки собственной логике, продолжал вести себя словно мать-наседка, едва не потерявшая долгожданного первенца, подставляя руку всякий раз, когда координация подводила Кавеха.       Что поражало ещё больше: сам архитектор, поначалу взрывавшийся гневом от любой попытки ему помочь, постепенно переставал противиться подобным жестам, отчего Хайтам начинал ощущать себя полезным, значимым, необходимым. И это было вдвойне приятно рядом с таким независимым и ярким человеком, как Кавех.        А ещё секретаря мучили сны. В одних Аль-Хайтам вновь держал на руках безвольное тело Кавеха, вновь старался нащупать дрожащими пальцами слабый пульс, вновь раз за разом припадал к холодным губам в попытке вдохнуть жизнь. От таких кошмаров он просыпался, часто хватая ртом внезапно ставший дефицитным воздух, и чуть успокоившись, шел в комнату соседа. Неслышно приоткрыв дверь, проскальзывал внутрь, замирал у кровати, вслушиваясь в самый важный в это мгновение звук - глубокое, ровное, размеренное дыхание спящего.       Были и другие видения. Те, в которых Кавех просто ускользал из его рук, становился легче и прозрачнее, словно истаивал, а Хайтам пытался удержать его, впивался пальцами в нежную кожу рук, наверняка, оставляя фиолетовые отметины, хватал за одежду, срывая с медленно исчезающего тела тонкие покровы. В этих снах Кавех принадлежал ему, ощущался как часть самого его естества, и секретарь стремился сохранить его в своих объятиях, боролся за него, как стал бы биться, реши кто-то лишить его конечности или самой жизни...       Секретарь уже не в первый раз поймал себя на бесполезном перекладывании бумаг с одного края стола к другому. Мысли блуждали далеко, тревожно вертясь вокруг всех, возможно, грозящих Кавеху опасностей.       "Через час зайдëт Коллеи - сделает перевязку и проконтролирует приём лекарств..."        Аль-Хайтам взглянул на часы и встряхнул головой, будто это машинальное действие могло отогнать рой надуманных страхов.        "Я сделал всё, что мог..."       Пальцы секретаря, автоматически перелистывали страницу за страницей, взгляд считывал знаки, но мозг лишь торопил время, не желая впускать в себя ни крупицы бессмысленной отчетности.        "Он взрослый мужчина..."       Хайтам провёл ладонью по лицу, прикрыл глаза и чуть сдавил переносицу, стараясь сосредоточиться, но память тут же бессовестно подкинула образ болезненно-бледного Кавеха с приоткрытым ртом и запавшими щеками, рубя на корню всякие попытки вернуться к осмысленной работе.       Когда казавшийся бесконечным день соизволил завершиться, Аль-Хайтам поспешил домой, жалея лишь о том, что в его прихожей нет личной точки телепортации.       Ещё вчера он собирался пройтись после работы по рынку и пополнить запасы фруктов, нещадно уничтожаемые выздоравливающим, но сейчас понимал - дополнительные час-полтора неведения его изведут.       Заходящее солнце бликами плясало на витражных окнах, не давая разобрать, включен ли внутри свет. Аль-Хайтам взлетел на крыльцо и привычно дëрнул ручку, оказавшейся закрытой двери. Сердце тревожно стукнулось в ребра, тут же ухнув обратно - после визита Коллеи архитектор бы наверняка запер дверь, собираясь вздремнуть в обед.       "Всё нормально - ничего необычного."       Секретарь требовательно постучал, и не дожидаясь ответа, в мгновенно открыл дверь собственным ключом.       Дом встретил пустым и холодным безмолвием. Аль-Хайтам вихрем пронёсся по комнатам, отмечая лёгкий беспорядок и отсутствие верхней одежды архитектора в прихожей.       Когда паника почти достигла апогея, вышибая последние остатки здравомыслия из головы взволнованного, взбешенного хозяина дома, в прихожей послышалась какая-то возня.       Секретарь вылетел из кухни, которую нервно мерил шагами в попытке предсказать траекторию движения подопечного, и едва не сшиб с ног пытавшегося тихо проскользнуть к себе архитектора. Столкнувшийся с черно-бирюзовым вихрем, Кавех покачнулся и оказался немедленно пойман в капкан сильных рук взвинченного до предела секретаря.       - Где ты был?! - выпалил первое, что вертелось на языке, Аль-Хайтам.       - Захотел прогуляться, - глядя куда-то в сторону и пытаясь высвободиться, пробубнил архитектор, - я же не под арестом.       Парень дёрнул плечом, поморщившись от боли не полностью зажившей раны. Хайтам неохотно ослабил хватку.       - Нет, конечно. Просто... - секретарь замялся, что-то на периферии сознания порождало всё новые и новые волны тревоги, - Приходи ужинать.       - Я не голоден, - фальшью напускного спокойствия ответил Кавех, отворачиваясь, - лучше спать пораньше лягу.       - Тебе нужно поесть.       - Говорю же, не хочу! - едва не прокричал, явно чем-то огорченный, блондин.       И тут до Аль-Хайтама дошёл тот самый, настораживающий... запах. От архитектора пахло алкоголем! Совсем слабо, практически не ощутимо, но сам секретарь пил крайне редко, а за последние две недели из солидарности с другом не позволял себе ни грамма, потому даже лёгкий винный флëр ударил в нос, выкручивая волнение и злость на максимум: этот паршивец решил напиться в первый же день, когда остался без присмотра?!       - Ты... - гневно выдохнул Хайтам, безуспешно пытаясь совладать с раздражением. В глазах напротив промелькнуло мгновенное осознание... без капли раскаяния.       - Я! Я, Аль-Хайтам, я! Кто же ещё! - лучшая защита - нападение, видимо, архитектор решил воспользоваться этим принципом на полную. - Я, каким всегда был и буду!       - Как... Ты... Смеешь?! - Хайтам цедил каждое слово, сдерживая рвущиеся наружу ругательства.       - Смею что?! Быть собой?! Или жить, как хочу?! - Кавех с вызовом вскинул голову, встречая полыхающий взгляд соседа. - Может ты забыл, но я взрослый человек! Я, конечно, благодарен тебе за спасение и всем вам за помощь, но это не значит, что ты будешь водить меня за ручку всю оставшуюся жизнь!       - Взрослый человек так с собой не поступает! Ты ведёшь себя как глупый мальчишка!       - А ты мне что, мамочка?! - голосом Кавеха говорили злость и хмель.       - Нет, я не мамочка, но что делать с непослушными детьми, уж поверь, знаю! - доведëнный до предела, Аль-Хайтам кинулся на архитектора и выверенным движением скрутил ему руки за спиной, перехватив запястья удачно попавшимся под руку ремешком. Кавех сдавленно зашипел от боли, но этот тихий звук заглушала отчаянная барабанная дробь, стучавшего в висках секретаря, сердца - А теперь пойдём!       - Ты что собрался делать?! - вместе со свободой действий, Кавех растерял и часть уверенности. В нынешней форме он не был серьёзным противником такому крепкому мужчине, как Хайтам, слабость к вечеру и так нередко одолевала его не до конца восстановившееся тело, а теперь её усугублял алкоголь. Заказывая тот бокальчик вина, он совершенно не предполагал, что голову затуманит столь ничтожное количество. - Куда ты меня тащишь?!       - Буду объяснять, как не надо себя вести, на языке, доступном всем детишкам! - всё ещё взбешённый секретарь приволок соседа в гостиную и рывком отправил на диван. Кавех проехал по парчовой обивке щекой, уткнувшись носом в мягкую спинку, и задушенно что-то буркнул, но разъярëнному Аль-Хайтаму было всё равно. Он потянул за пояс штанов архитектора, чуть вздëрнув парня над поверхностью. Упрямая деталь костюма, явно играла на стороне хозяина и не собиралась сдаваться без боя.       Собственно, как и её владелец. Кавех не смог встать, но принялся извиваться и сыпать ругательствами. Учёный и архитектор сцепились в неравной борьбе, в результате которой всё ещё связанный Кавех, задыхаясь, повис, переброшенный через колени расположившегося на диване Аль-Хайтама.       - Проклятье... Да... Что ты творишь?! - захлебываясь воздухом просипел архитектор. - Ты... с ума сошёл?!       - Уж точно не тебе учить меня благоразумию, - рыкнул в ответ Хайтам, снова попытавшись обнажить ещё не вернувший былую округлость архитекторский зад. Настырный пояс всё так же крепко обнимал талию парня, спасая владельца от позора.       - Отпусти! Пусти меня... сейчас же!!! - Кавех предпринял очередную попытку хотя бы скатиться с колен своего мучителя на пол, но вместо этого зацепил непокорную застëжку. Раздался предательский щелчок,и оба мужчины на мгновение замерли в оглушительной тишине, нарушаемой только частым дыханием.       А в следующий миг Аль-Хайтам решительным рывком стянул с задницы блондина плотный шелк брюк вместе с бельëм, и не примеряясь, нанёс первый хлëсткий удар.       - Хаааайтам!!! - Кавех взвыл больше от унижения, чем от боли.       - Надеюсь, так понятнее! - Аль-Хайтам взмахнул рукой, воздух распорол звук следующего шлепка, ладонь прошило горячей и колкой дрожью. - Ну, говори же! - ещё один шлепок зазвенел по наливающимся розовым половинкам и волнующее тепло от ладони рассыпалось мурашками по рукам секретаря.       Четвëртый удар лëг на раскрасневшиеся ягодицы под непрекращающийся поток проклятий, заставляя Аль-Хайтама задержать руку чуть дольше положенного. Ощущать под ладонью теплоту кожи и волны упругой отдачи было неожиданно приятно и... возбуждающе!       Странно, смущающе, глупо и неуместно...       Пелена бесполезного гнева отступила так же быстро, как и пришла, унося с собой всякое желание продолжать. Какого демона, он вообще делает?!       Пальцы Аль-Хайтама коснулись чужих запястий, ослабляя плен влажной от пота кожи, позволяя освободить начавшие затекать в неудобном положении руки. Кавех резко вскинулся, и не устояв на ногах, оказался вновь пойман в обьятия вовремя подоспевшим секретарем. Архитектор тяжело дышал, втягивая воздух сквозь алеющие искусанные губы, на полыхающем от стыда и ярости лице читалась печать ущемлëнной гордости.       - Ты... в порядке? - тихо спросил Хайтам, опуская взгляд.       - Да, какого... Ты теперь...       - Прости. Я перегнул палку, - продолжил секретарь, осторожно убирая руки, - я не имел права...       Аль-Хайтам покинул гостиную, не оборачиваясь, и заперся у себя. Произошедшее не укладывалось в голове, как прежде не спешили размещаться по полочкам беспокойство, гнев и череда необдуманных, противоречащих здравому смыслу поступков.       Но если с привязанностью, вполне объяснимой, вписывающейся в понятие многолетнего знакомства и добрососедства, на худой конец - дружбы, он ещё как-то сумел примириться, трактуя свою одержимость заботой о здоровье Кавеха как последствие психотравмы, то новое откровение собственного разума и тела принять не получалось.       Безусловно, архитектор был хорош собой, даже красив. Объективно, а не на чей-то вкус и взгляд.       Но не мог же Хайтам желать его?!       Или всё таки мог?!       Мозг отказывался здраво оценивать информацию, но желание снова коснуться, сжать пальцы на нежной коже, дотронуться до разгоряченных потемневших губ... Аль-Хайтам облизнул собственные пересохшие и медленно выдохнул, стремясь унять распаляющееся вожделение, тугим комком пульсирующее внизу.       Выводы напрашивались вполне однозначные, и что с этим делать он совершенно не представлял.