несколько вопросов самому себе

      Рацио любит просыпаться чуть ли не с рассветом, спешно выбираться из-под одеяла и медленным, сбитым шагом плестись к ванной комнате. Там проводит не меньше часа и по утрам, и по ночам, избавляясь от мусора в голове и на теле. Рутину не нарушает, сразу за ванной с книгой подходит к зеркалу и умывается. Всё по плану и строгому порядку, не нарушаемом никем и ничем. Водит лезвиями бритвы по подбородку, срезая волосы до идеально гладкой кожи. Свет в комнате приглушённый, только лампочка над зеркалом горит. Тишина и полный покой.       Он не пугается, когда меж голых лопаток утыкается нос, а его обладатель неровно выдыхает, ведь слышал скрип двери позади и краем глаза уловил светлую щели в проёме. Мужчину обнимают, прижимаются со спины и льнут близко, стараясь не помешать процессу, рассматривают многочисленные родинки, соединяют какие-то рисунки из них. Веритас молча откладывает бритву на керамическую поверхность и отводит руку, осторожно придвигает Авантюрина к раковине и протягивает ему зубную щётку, вкладывая в ладонь. Стоит рядом, даже когда закончил со своими процедурами, не позволяет себе оставить Авантюрина одного. — Что хочешь в подарок?       До дня Какавы неделя. Рацио отложил книгу на тумбу и прикрыл глаза, расслабляясь перед сном. Он знал, что Авантюрин ненавидел свой день рождения. Но не мог оставить без внимания и подарка. — Ничего не надо, — прочистил горло с перепугу, чуть не выронил смартфон из рук, подключая его к зарядке. — Просто будь рядом в этот день, пожалуйста, — будет не только в этот.       Веритас отсчитывает секунды чистки зубов, и, когда он заканчивает раньше должного, твёрдо и тихо говорит: — Не дочистил. Ещё тридцать семь секунд, — выдавливает новую горошинку пасты и через зеркало смотрит на соглашающегося блондина.       Авантюрин заметно окреп. Плечи стали чуть шире и увереннее, осанка держится ровно, как штык. Кажется, даже подрос, чему Рацио откровенно удивляется, так как возраст развития скелета уже давным-давно позади. Под пижамой мышцы теперь не просто каменные, а действительно подтянутые, не ноющие каждый вечер от переутомления. Всему виной совместные зарядки, которых изначально Авантюрин стыдился. А потом вошёл во вкус слишком быстро, мол, понял, что ему это по душе. Частенько спрашивал, благодаря им ли у Веритаса такое накаченное и впечатляющее тело, разглядывая по утрам, пока тот ещё не успел скрыть его рубашкой. Доктор не отказывается от желания оставить несколько поцелуев в районе плеча, отмечая про себя, что сегодняшнюю разминку они пропускают по весьма уважительной причине.

***

      Дождь льёт беспрестанно, в квартире холоднее, чем обычно. Но это не мешает стоять у окна и безмолвно наблюдать за стекающими по стеклу каплями. Авантюрин думает о том, как глупо ведёт себя, заставляя Рацио так подстраиваться под собственное настроение. Так уже не первый год. В единственный день, когда он ведёт себя как нытик, не старается натягивать улыбку, ворошит в памяти ужасное, но не отдаляется. Все его капризы и истерики, даже если он открыто выводит на эмоции, умалчивание собственных чувств и переживаний всегда успокаиваются строгим голосом и отрезвляющими словами. — Я дома, — Авантюрин ежедневно привыкал к этой фразе заново, перешагивая порог квартиры, в которую его впустили.       Не слыша голоса из дальней комнаты и видя чужие ботинки в прихожей, неуверенно прошёл внутрь. Рацио сидел в кресле в гостиной, умиротворённо перелистывал страницу, но он заметил напряжённые плечи и руку, подпирающую голову, чего обычно не происходило. Раз Веритас не встретил, значит, что-то случилось. И причин всплыла в голове резко целая куча: Авантюрин снова пинался во сне, оставил кружку не на том месте, забыл выбросить заварку от чая. Или вообще надоел. Но почему-то в любом из предположительных случаев виноват именно Авантюрин. — Привет, — авгин остановился рядом, чуть наклонился, чтобы привлечь к себе внимание. Рацио кивнул в знак приветствия, не отрываясь от текста. — Эй, ты чего? — полностью опустился на корточки, кладя свои руки на колени Веритаса. — Я занят сейчас, — выражение лица сполна отражало его недовольство, а у самого Авантюрина потух взгляд. — Подожди немного. — Ладно, я понял, — Авантюрин поднялся со вздохом, отряхиваясь, и вышел из комнаты, подавляя собственную злость и засевшую внутри обиду.       Разве это сложно? Просто встретить, спросить, как прошёл день. Хотя бы что-то. Да простой «привет» был бы лучше, чем грубый и сухой ответ. Авантюрин понимал, что выяснять отношения не время — у студентов сессия, и Рацио, будучи членом комиссии, без того сидел как на иголках. Авантюрину стоило бы поучиться его терпению по отношению к другим — сам Веритас никогда не бузил на него из-за чувств. Теперь неясно, на кого легла ответственность за едва ли начавшуюся перепалку. Недомолвку. Не то Рацио слишком резок, не то Авантюрин воспринимал всё близко к сердцу. Он только-только успокоился, отвлекаясь на новостную ленту, как в спальню вернулся Рацио. — Почему ты ушёл? — всё ещё хмурый, опирался плечом на косяк. — Ты сказал, что ты занят. Я не хотел мешать, — всплеснул руками и поджал губы. — Я попросил тебя подождать, — Веритас устроился на другом краю кровати, не решаясь придвинуться ближе. — Но ты выбрал снова сбежать, ничего не обсудив.       Авантюрин прищурился. Вот и провинился, намекнув на эмоциональность, стоило только подумать. — Ты хочешь поссориться? — Нет, я хочу спросить, почему ты вчера точно так же ушёл посреди ночи в ванную, включил воду в раковине и думал, что я не услышу, как ты плачешь? — Рацио застал врасплох и попал острым ножом доверия в грудь. Ему Авантюрин не хотел врать больше всего. Но ведь недоговаривать не значит обманывать? — Всё в порядке, умывался просто, — продолжал лгать, стараясь сделать вид, что не расслышал про собственный плач. — Авантюрин, — позвал так, что не повиноваться нельзя было, обошёл постель и сел совсем рядом, тут же раскрыл объятия, приглашая. И в этот раз тоже никак не отвертеться. — Ну зачем тебе это знать, скажи?.. Как я в очередной раз вспоминаю сестру, слёзы лью в подушку, жалею. — Потому что в этом суть отношений, Авантюрин, — Рацио не кричал, ругался из-за опасений, ощущения вины камнем на сердце. Сколько бы он не твердил, ему всё равно не говорили досконально всё, что беспокоило. — Ничего ведь не меняется из раза в раз, это бессмысленно… Получается так, что я просто пропускаю твои слова мимо ушей. Я не хочу, чтобы ты думал так, — звучал тихо, едва ли слышимо, потому что теперь его держали и не позволяли сбежать в другую комнату, чтобы там исчесать предплечья в кровь сквозь футболку и вырвать пару-тройку прядей в приступе паники. — Я буду говорить до тех пор, пока ты не услышишь. Хоть на языке жестов. Слышишь? — чуть отстранился, чтобы заглянуть в лицо. — Да, — Авантюрин кивнул, а затем потянулся, чтобы обнять в ответ за шею. — Прости. — Я не хотел обидеть тебя. День тяжёлый. Больше не буду так, — Веритас сдержал обещание.       Рацио не видит перед собой ничего, кроме светлой макушки, в которой прячется подбородком. Он прислушивается к каждому вздоху. Перехватывает запястья, ведь знает, что в этот день Авантюрин заламывает их с особой силой, чешет, срывает заусенцы и раздирает кожу до трещин. Взгляд пробегается по кистям, кажущимися совсем голыми без обилия колец, без перчаток и браслетов. Веритас подносит их к губам и целует невесомо каждый палец, проходясь от костяшки до ногтя. В общей сумме около семидесяти поцелуев, потому что покрыть лаской нужно каждую клеточку. Авантюрин всё так же к нему затылком, но украдкой он замечает слабую ухмылку, немного горькую, такую родную. — Я придумал, чего хочу… — не договаривает «на день рождения». — А если не сбудется? — Рацио бьётся в попытках разрядить обстановку, ибо ощущает, что перенимает тоску. Авантюрин качает головой несильно. — Когда я умру, хочу стать деревом. В пустыне. И… даже если оно сгорит или высохнет от жары, оно хотя бы даст людям свет и тепло посреди ночи или холодного дня. Всё-таки дождь будет поливать его раз в год… Ты знаешь, как это сделать?       Доктор вздыхает удивлённо и чуть мнётся прежде, чем ответить. — Хочешь, чтобы я фактически похоронил тебя? — трётся носом за ухом, бормочет, не решаясь взглянуть в глаза страху. Когда Авантюрин кивает, внутри всё сжимается, и он с трудом глотает скопившуюся во рту слюну. — Это можно, конечно, сделать с помощью биоурны.       Веритас благодарен. Благодарен безумно за всё, что даёт ему Авантюрин, за то доверие, которое он дарит каждый день. За мимолётные поцелуи на прощание; за улыбки с самого утра; за то, что Авантюрин накрывает одеялом; за то, что показал свои немногочисленные письма, оставшиеся в конверте целыми, а не в сифоне пеплом; за то, что позволяет видеть свои слёзы и истерики, а затем успокоить и погладить ободряюще. Рацио не просит не грустить, только смотрит внимательно и выжидающе, пока к нему подойдут, а затем раскрывает объятия и откладывает книгу в сторону. Авантюрин из переменной превратился в постоянную его жизни.       Ливень продолжает стучать дробью, и совсем не хочется, чтобы именно погода взяла контроль над настроением. Доктор старается не поддаваться этому напору, обнимает мягко и перекладывает подбородок на плечо, оказываясь рядом с любимым лицом. Он вспоминает, как не так давно, кажется, Авантюрин говорил, как ему до сих пор непривычно видеть Веритаса добрым и снисходительным, совсем отличающегося от того, который был на Пенаконии. От того, которого боялся — признался через время, после того, как впервые почувствовал себя комфортно рядом с ним — позвать в картинную галерею; при виде которого всё внутри скукоживалось; от того, который совсем не вызывал доверия. Теперь всё тот же Веритас Рацио не отходит от него ни на шаг, окружает своей заботой и действительно старается. До того мило, что даже забавно.       Авантюрин зарывает руку во всё ещё влажные после душа волосы Веритаса, закручивающиеся в красивые завитки на затылке, осторожно и неспешно прочёсывает их, будто бы массирует. Знает, как приятно, потому что раньше так делала сестра. А теперь и Рацио перед сном или по приходе домой. С ним не нужно никакое солнце, потому что светит он ярче любой звезды. Даже если за окном чёрные тучи, а горизонт размывается стеной дождя.       Авантюрину стыдно за то, что от Веритаса тоже пытался бежать. Примерно свидании на третьем, когда понял, что это оно и было, а не просто прогулка по Пир-Пойнту в компании некогда напарника. Но Рацио держал крепко, как всегда, не разрешал барахтаться на волнах самокопания и совсем иррациональных мыслей. Он не видел этого, не понимал в полной мере, как дурак терял своё счастье, которое искал так долго и отчаянно. Как долго бы ни бродил по разным планетам, не видел ни одного, кто наблюдал бы с такими искрами и бликами в глазах, когда Авантюрин просто рассказывал бы что-то. Доводилось болтать в барах, за столами казино или бильярда, вот только диалог заканчивался бреднями поддатых алкоголем людей. Но сад свой в груди Авантюрин таил долго, не изливал никому и бережно хранил ключик рядом с самым сердцем, заколотив его металлом и не подпускав никого недопустимо близко.

***

      Когда Авантюрин подползает под бок на кровати, Веритас узнаёт этот взгляд. Наполненный негодованием, болью и любовью — вновь вспоминает сестру и мать. Не думает о том, что авгин ведёт себя по-детски, нет, наоборот, притягивает к себе и кладёт его голову на свою грудь, обратно устанавливая книгу на животе. Теперь читают вместе, и Рацио перелистывает страницу только после короткого кивка. Авантюрин не ворчит, что слова слишком заумные, потому что эту книгу подарил сам, пополняя специально выделенную полку таких же экземпляров — ценных до жути — в шкафу Рацио. Когда грудь перестают щекотать смещения виска, прислоняющегося к одежде, Веритас не хмурится, не кашляет, привлекая внимание обратно. Молча понимает, что не сейчас, не сегодня стоит делать это.       Авантюрин мысленно, лишь спокойными вдохами, благодарит его, погружаясь в собственные чувства и просто утешаясь нахождением рядом с Веритасом. Теперь он — его семья. И чувства вины, к удивлению, не возникает, а раньше это было главной фобией. Авантюрин правда боялся, но не осознавал, пока не сделал первый шаг к этому, поддаваясь желанию быть рядом. — Знаешь, я узнал кое-что ценное как учёный. Каждому нужны связи, друзья, люди, с которыми можно поделиться своими победами и неудачами. Я не хочу, чтобы ты сталкивался со всем в одиночку, Авантюрин, — это не было признанием в любви, но стало намного лучше него. — Самой большой моей неудачей было то, — начинает Авантюрин шёпотом, — что я родился. И для моей семьи тоже. Авгинам было бы лучше жить совсем без надежды, чем в лице меня. — Я не могу судить за них, но считаю иначе, — повторяет не первый раз. Но не устаёт.

***

      На кухне пахнет вкусно, пряно. Рацио ставит на сервированный стол небольшой казан и форму для запекания, накрытые крышкой, Авантюрин добавляет ко всему чашу с салатом хориатики. Они садятся друг напротив друга, как тогда, в прощальный ужин на Пенаконии, волнуются оба, стирают пот с ладоней домашними штанами. Веритас открывает блюда и накладывает на две тарелки плов и пастицио, оставляя место для салата. Старается держать ровное лицо, но не может, глядя на то, как любовно и с ностальгией Авантюрин смотрит на плов, сделанный по семейному рецепту. Уже третий раз, третий день Какавы Рацио готовит его. — Приятного аппетита, — Авантюрин улыбается благодарно, но не приступает к трапезе, глядя на Рацио. — Хочешь сказать что-то? — наливает в бокалы домашнее вино, переданное родителями. — Нет, хочу поскорее попробовать то, что ты приготовил, — усмехается, и у Веритаса душа оттаивает. — Разрешишь мне сказать? — он не хочет сделать хоть что-нибудь не так. Только после согласия продолжает: — Даже если ты будешь считать себя неудачником, лжецом, вором, проклятьем для своего народа, возненавидишь себя за свои поступки и фразы, я не отрекусь от тебя и никогда не разделю это же мнение, — обдуманные несколькими ночами слова вылетают быстро, а внутри всё колотится от разбушевавшихся нервов. — Ты невероятно сильный. Столько раз обжигаясь, ты всё равно двигаешься вперёд. И… если ты потеряешь веру в своё будущее, я поймаю тебя даже с обрыва на Сигонии и вытру твои слёзы. Заметь, я говорю «если», а не «когда». Потому что постараюсь этого не допустить.       Авантюрин не плачет. Не потому, что не чувствует ничего, а потому, что этих чувств чрезмерно много. Остаётся только с сверкающими глазами смотреть на стушевавшегося и отводящего взгляд Рацио. Доктор мнётся, хрустит суставами пальцев поочерёдно, пялится в тарелку. И Авантюрину кажется, что о собственной верности сейчас говорил он, а не Веритас. — Ты говорил, что чувствуешь себя чужим везде. И я буду рад знать, что хотя бы в пределах этой квартиры тебе спокойно и уютно, — не даёт воскликнуть, останавливает жестом. — Ещё говорил, что иногда до конца не веришь в то, что мы в отношениях. Но я готов напоминать тебе об этом хоть каждый день, может, даже создать какой-то механизм или организм, способный делать это за меня, если день будет загруженный.       Авантюрин не сомневается в искренности каждой фразы. До единой, все без исключения оторваны от сердца. Он касается своей стопой чужой, так как иначе дотянуться нереально. — Как думаешь, если бы вместо меня родился кто-то другой, это что-то поменяло бы? — знает, что Рацио не в силах ответить на вопрос, даже будучи непризнанным, но настоящим гением. Осекается, понимая, что перебивает зря. — Предполагаю, что нет, — тяжело выдыхает, наконец восстанавливает зрительный контакт. — Я просто хочу сказать, что я никогда не злился на тебя за твою, как ты говоришь, излишнюю эмоциональность. Максимум, что я мог делать — жалеть, что не могу помочь в должной мере. Я не виню тебя и понимаю, честно, — Авантюрин уверен, что честно. — И я не злюсь потому, что всё, пережитое тобой, делает тебя таким, какой ты есть. Никаким другим. И ни в каком другом я не нуждаюсь.       Авантюрин безмолвно вытягивает руку над столом, всхлипывая тихо, касается ладони Рацио так нежно и трепетно, бережно. Вновь смотрит в глаза и начинает шёпотом на родном, который Веритас тоже понимает. — Пусть богиня Гаятра трижды закроет глаза… Пусть она поможет сердцу твоему вечно биться… Пусть твой путь всегда будет мирным и спокойным… А планы твои — вечной тайной.       Это интимнее, чем секс, важнее любого поцелуя, значимее всего того, что Рацио слышал за всю свою жизнь. Авантюрин никогда не скуп на эмоции, говорит прямо и открыто, но ничто не может сравниться с его говором без акцента, спокойным голосом, заученными от зубочков словами, произносимых с любовью. Наравне с любовью родителей, однако другое. Будоражащее изнутри, заставляющее подняться с места, опуститься на колени рядом и прильнуть с объятиями к животу и груди. — Я люблю тебя. Пожалуйста, — Веритас не в силах сформулировать свою просьбу, клятва выбивает его из колеи из года в год, и поделать нечего. — Хорошо, — Авантюрин понимает на полуслове и прижимается сильнее, обнимает в ответ крепче, совсем забывая про вкусности на столе. Они теряют свою значимость в сравнении с настоящей наградой и подарком.